В броне по дорогам жизни. Воспоминания офицера-танкиста

– Кто скажет, где лучше расположить артиллерийскую батарею?

Попросил ответить одного из учеников. Молчание. Второго… Результат такой же. Не хочу хвалиться. Пишу и говорю, как было. Присмотрелся к карте, вижу – окраина леса в фронтальной полосе перед противником. Поднимаю руку. Щербаков разрешает мне отвечать. Я показываю на карте место и говорю, где можно расположить артбатарею.

– Почему именно здесь? – спрашивает майор.

– Потому что здесь окраина леса и орудия можно замаскировать.

– Правильно, – говорит Щербаков.

Несколько лет спустя, уже будучи офицером, в отпуске в Новошахтинске я встретился с одним из наших одноклассников. Разговорились. Я – о своей службе. Мой товарищ говорит: «Да ты еще в школе отличался от нас в этом деле.», и он напомнил мне ответ на том уроке, а я давным-давно забыл об этом. Да, тут у меня «отлично», а вот по другим предметам не всегда было все ладно. Не знаю, согласятся ли с моим мнением читатели, но постепенно я пришел к выводу, что и результаты учебы, и взаимоотношение учителя и ученика зависят от обеих в стремлении налаживания добрых отношений. И в первую очередь это должен проявлять старший, более опытный в жизни человек, т.е. учитель.

Уже будучи офицером я на всю жизнь запомнил вывод, сказанный командиром танкового батальона, майором-фронтовиком Кинешовым: «Нет плохих солдат, есть плохие командиры.»

Вот и подошли мы вновь в моем повествовании к событиям, связанным с изучением немецкого языка в старшем классе и предполагаемому «сговору» учителей.

Как-то так постепенно получилось, что мои два-три слова, иногда произносимые на уроке, накопили нескрываемую раздражительность у Анны Ефимовны. Я думаю, что получив знания немецкого языка и другие методические требования как переводчика в военное время, она не владела методикой преподавания при обучении детей в школе, далеких от строгой воинской дисциплины. Ее отношение ко мне стали заметно меняться, причем в худшую сторону. Надо отдать ей должное, преподавала она хорошо, была требовательной, и все мы к ее урокам относились серьезно. В отличие от других учителей она прозвища не получила. Это говорит о том, что ее уважали и, наверное, побаивались. И в моем сознании к десятому классу стало открываться желание вновь учить немецкий язык. Раньше, в классе восьмом, иногда и были случаи не подготовиться к уроку. Но Анна Ефимовна таких учеников быстро исправляла. Это делалось просто. Допустим, сегодня меня вызвали к доске отвечать по заданному уроку. Ответил хорошо – оценка «четыре». К следующему уроку не готовлюсь, надеясь, что меня не спросят. И вот следующий урок.

– Пойдет отвечать Михайлов.

Выхожу. Надеюсь, всем понятно…

– Садись, двойка!

Все законно, я не обижался.

С 9-го класса, и особенно с 10-го, немецкий стал для меня одним из лучших предметов. Я сознательно самым серьезным образом стал готовиться к каждому его уроку. Полтора часа у меня уходило на отработку задания по уроку. Обычно закрывал дверь своей комнаты и вслух читал, переводил текст, учил наизусть слова и т. д. Но за мои реплики Анна Ефимовна продолжала меня «подлавливать» и мстить. От этого у меня были какие хочешь оценки, кроме «кола» и «пятерки», отчего, естественно, и глубина моих реплик увеличивалась. Дошло дело до того, что она выпроводила меня из класса.

Но так как во мне укреплялось желание учить немецкий язык, я решил доказать Анне Ефимовне, что я не хуже других готовлюсь к уроку. Тщательно подготовился и, когда на уроке она должна была перейти к опросу учеников, я сам поднял руку. В недоумении Анна Ефимовна глянула на меня и спросила:

– Что еще?

– Хочу отвечать, – ответил я.

– Выходи к доске.

Все шло по установленной ею методике. Прочитал на немецком заданный текст, перевел на русский. Ответил на ее вопросы по тексту. Произвел грамматический разбор одного из предложений текста, выбранного ею. Пошел опрос слов. Она на русском языке из текста называла, а я его переводил на немецкий язык.

– Артикль какой? – спрашивала она, если это было подлежащее, а я его не назвал. Я отвечал: «der», «die» или «das», в зависимости от того, какого рода было подлежащее. По всем названным подлежащим раза два-три назвал артикль неправильно. И когда из всех подлежащих третий или четвертый артикль сказал неверно…

– Садись, двойка.

Я обомлел. Несколько секунд стоял на месте, не веря в случившееся. В классе повисла тишина. Чувствую, как мое лицо стало пылать. Молча сел за парту. Мне было очень обидно. Сам вызвался отвечать, на все-все вопросы отвечал верно, а из-за несущественных ошибок поставить двойку…

Когда, несколько лет спустя после школы, я служил на территории ГДР (Германская Демократическая Республика), то замечал – немцы в разговорной речи почти никогда артикль не говорили. По-своему в общем-то доброму характеру я не был на нее зол, мне было очень и очень обидно.

А тут еще на уроках русского языка и литературы пошли одни «тройки». Кагодовская! Преподаватель Кагодовская – подруга Анны Ефимовны. В те годы я еще был простым, обычным, веселым и наивным парнем. Не знал, что на свете еще существует подлость среди «своих же» людей. А литературу я всегда любил. Тут я в маму. У нас в семье было много книг. За домашнее сочинение о творчестве М. Горького в 9-м классе был хороший отзыв. Долго не понимал, почему «тройки» по литературе оказывались? По русскому языку, тут я соглашался, с грамматикой у меня всегда было не очень-то…

Уже потом, много лет спустя, я предположил, что учителя-подружки были в сговоре. Если Анна все творила, скажем грубо, то Кагодовская вообще на меня не обращала никакого внимания, чтобы как-то меня отметить. Спрашивала меня как бы, между прочим, мол, да что с него, «троечника», взять? А я по своей наивности и не понимал тогда, что губит она меня специально. В середине третьей четверти (10-й класс) еще удар. По химии подряд три «двойки». И ставила их легко и как бы между прочим, Евгения Григорьевна, школьное прозвище «Евгеша». Откровенно сказать, химию я не очень обожал, однако к урокам все же готовился. У меня и в мыслях не было до двоек скатываться.

Тоже стала подлавливать, не к доске вызывала, а с места, чтобы на какой-то вопрос ответить. Не ответил правильно – двойка. Я и сейчас не могу ее обвинять – примкнула ли она к политике заговора или у нее это спонтанно получалось. Однако для меня это стало ударом. Я стал сильно переживать и… закурил. А здоровье у меня уже с осени ухудшалось. Уже с января я стал часто болеть – простуда, грипп, температура. И однажды вечером даже сам почувствовал изо рта гниль. Испугался, курить бросил. Кое-как выкарабкался из двоек. (А, может, «Евгеша» выполнила задание по двойкам для меня перед коллегами, к которым набивалась в подруги?)

Проходим медкомиссию от военкомата для подготовки к призыву на действительную службу в вооруженных Силах СССР. От пробы на туберкулез на тыльной стороне руки у меня проявились большие красные, воспалительные пятна. Я с грустью думал – здоровье ухудшается, не примут меня в военное танковое училище. Что интересно (и печально) – пятна мои на руках моих никого не насторожили.

Вот уже и 4-я четверть обучения в 10-м классе наступила. И тут вдруг объявляют, что экзамен по иностранному языку в стране отменили. Кто-то из учеников этому радовался, кто-то огорчался, а я же не пришел к выводу – к какому чувству мне примкнуть. В прошлых четвертях по немецкому тройки, и вряд бы Анна Ефимовна на экзамене поставила мне четверку. Но я все равно старался учить ее предмет, даже не зная – для чего? Просто характер у меня такой – если что мне нравится, то делать дело надо старательно. Немецкий язык ведь в конце концов я и сам полюбил и уже сам стремился его учить. В результате за четверть все же мне поставили «хорошо», но в аттестате – «трояк».

Немного переживал во время экзамена по химии. Ну, думаю, «Евгеша», верная подругам, трояк поставит. Но все обошлось хорошо. На экзамене она вела себя непринужденно, я бы сказал даже несколько «весело». Мои ответы слушала без «тайных» мыслей – было видно по ее глазам, и безо всякого «натяга» уверенно поставила оценку «хорошо».

Итог оценок в моем аттестате: «тройки» по русскому языку, литературе, немецкому и тригонометрии, по всем остальным предметам «хорошо» и «отлично».

Готовиться к экзаменам и сдавать их мне пришлось при сильно ослабленном здоровье. А после сдачи экзаменов мое состояние еще более ухудшилось, особенно зрение. Текли слезы, боль в глазах, кратковременная потеря зрения. Приходилось иногда днем лежать в комнате с повязкой на глазах. Стал переживать, что меня вообще даже не допустят ехать в военное училище. О том, чтобы сходить в поликлинику к врачам, посоветоваться принимать какие-то лекарства, витамины и т. – об этом ни у кого в доме даже намека не существовало.

В середине лета 1954 года пошел в военкомат осведомиться о направлении меня для поступления в танковое училище. Да, разнарядки в различные военные училища в военкомат пришли. Я написал заявление. В военкомате сказали, что сообщат, когда будет военно-медицинская отборочная комиссия. Ждите и готовьтесь.

Здесь я хочу ввести в текст некоторые сведения о своем физическом развитии и увлечениях с юношеского возраста, которые, как я считал, способствовали моему развитию.

К летним каникулам после 8-го класса мне (неожиданно для меня) купили велосипед. Мечта многих ребят. Я и раньше со своим другом Жекой Пристинским любил уйти за 5—6 километров к деревне Кошкино, искупаться в сооруженной там плотине, небольшой речушке. А тут вдруг велосипед! Появилась возможность и подальше уезжать. У Жеки велосипед давно был. Ему отец привез из Чехословакии, где был в командировке. Кстати, его отец также работал на шахте им. Ленина инженером-маркшейдером. К нам еще присоединился Саша Савичев, и мы втроем стали ездить километров за 15—18 на речку Кундрючья, на рыбалку (если не пешком), или просто покупаться.

Батя мой, видя, что я, как неугомонный, вечно где-то гоняю и не бываю почти целый день дома, решил ограничивать мои «катанья». В те времена к велосипедам продавались счетчики пробега. Устанавливались они на ось переднего колеса, имели звездочку в виде удлиненных лепестков. На одну из спиц колеса прикреплялась маленькая пластинка. При вращении колеса пластинка задевала самый вертикальный лепесток. От этого звездочка вращалась и в окошке счетчика просматривались цифры пройденного километража пути. Отец, к примеру, говорил: «Сегодня я тебе разрешаю проехать пять километров». Засекал километраж, а вечером проверял. Дня два я грустно выполнял его волю. Но вдруг понял, если небольшой тряпочкой, взятой двумя руками, крутнуть по звездочке в обратном направлении, то километраж будет скручиваться в обратную сторону. Дело пошло, и мы с братом Владимиром стали кататься по очереди сколько хочешь. Главное, к приходу отца с работы, успеть накрутить положенный километраж. А дальше еще интереснее. Если руль велосипеда повернуть на 180 градусов, то колесо будет вообще крутиться в обратную сторону, сматывая километраж. Поэтому первую половину дня мы катались с положением руля в обратную сторону, а вторую – как положено.

Но вскоре бате всё стало известно. Он одолжил у моей сестры Галины ее старое платье, заставил меня снять свои штаны, надеть платье и ходить дома, и вообще быть в этом платье. Волю отца надо выполнять. Батя был строг. Бить – он меня не бил. (Лупила ремнем мамочка, класса до пятого). Батя ставил в угол, иногда (даже чаще) на колени и при этом давал в руки небольшой политический словарик и говорил, чтобы я учил, что такое «пролетариат», «буржуазия», «рабочий класс» и т. д. И вот я в платье залез на абрикосовое дерево и стал петь песню «Варяг»: «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает».

В 1952 году с согласия родителей (дали мне деньги) я купил одноствольное охотничье ружье 16-го калибра. Это также входило в мои планы подготовки к военной службе и будущей профессии. Сейчас, в эпоху прогрессирующего развития всех отраслей, а вместе с этим всяких опасностей для человечества, в том числе существованием группировок крутых парней и даже девиц, только диву даешься – насколько было просто приобрести ружье и беззаботно использовать его только по назначению. Какая-то была нравственная правильная личная ответственность, не требовавшая особых государственных законов. Ведь я был только еще в 9-м классе, даже паспорта еще не получил, а свободно приобрел ружье. Естественно, я вступил в охотничий коллектив в городе, получил охотничий билет. Более того, я сам снаряжал купленные гильзы пороховым зарядом, дробью по всем требованиям, изложенным в купленной мною книжке «Охотничьи ружья и боеприпасы к ним».

Мой дедушка, Давид Антонович, повел меня к своему товарищу – настоящему охотнику. Познакомил. Дедушкин дружок дал мне на время все свои приспособления для домашнего изготовления дроби из свинца. Я не буду описывать, что из себя представляет приспособление, но если кому-то будет интересно, то расскажу подробно. Порох, гильзы и капсюли я покупал, а все остальное – пыжи, прокладки, дробь – производил и готовил сам. Сам же снаряжал гильзы до их полной «боевой» готовности. К этому я относился очень серьезно, достойно, по-взрослому, соблюдая технику безопасности. Отец, мама полностью мне доверяли и не вмешивались в мои действия. Охотника из меня настоящего не получилось, но это не главное. Ранним утром в какой-нибудь из выходных дней осенне-зимнего периода я пешком уходил в поля, к степным балкам, ручьям. До начала вечера ходил в поисках дичи. Пил студеную воду. Наматывал за светлый день километров до двадцати. За все время добыча составила одну утку и одного кулика. Домой приходил усталый. Первым делом всегда тщательно чистил и смазывал ружье. Этими охотничьими выходами я закалял себя, приобретал качества выносливости. В будущем это действительно сказалось на способности в выносливости. На втором курсе Саратовского танкового училища в учебный процесс входил марш-бросок с полной выкладкой на 50 километров. Я прошел этот путь без затруднений. Один из курсантов нашей роты по прибытии в пункт назначения – летний лагерь – после марша кратковременно потерял сознание.

И все же в переходные осенне-зимние периоды, начиная с 1953 года, я часто стал заболевать. Считалось, что это были простуда, грипп. В 10-м классе эти болезни стали прогрессировать. Тогда еще мало кто представлял, что такое аллергия и отчего она проявляется у человека. Это уже много лет спустя я понял, что основная моя болезнь – аллергия! Конечно, мои купания в «Кошкинской» плотине в апреле месяца, когда еще заледенелый снег в балках только растаял, влияли на появление гриппозного состояния. Но степная полынь, угольная пыль, от которой абрикосы в садах никогда не были полностью в своем цвете, породили во мне аллергию. А ухудшающиеся отношения с учительницей немецкого языка и подряд три двойки по химии усугубили мое состояние. Вот я и боялся, что не пройти мне медкомиссию и не поступить в военное училище.

Этот текущий 1954 год был для всех нас далеко не ровным, с нежданными событиями.

Моя двоюродная сестра Галина, дочка тети Ани, училась в техникуме в городе Ростове – на – Дону). Казалось, что жизнь ее складывается неплохо. Учеба близилась к окончанию техникума. В ее личной жизни намечались хорошие перемены – она дружила с приятным парнем. Но неожиданно с весны она заболела. Казалось, что это характерная для того времени та или иная болезнь. Чем только не болели люди в наших краях в послевоенный период. Дети болели ветрянкой, скарлатиной, золотухой. Взрослые – тифом (в том числе и моя мама), туберкулезом. Но Гале все хуже и хуже. Уже не до учебы. Привезли из Ростова домой. Вскоре вообще слегла. Какие-то сильные воспалительные процессы пошли в ее организме.

В нашей семье… Наш хороший всегда «правильный» папа, в прошлом партийный работник, оказывается давно влюбился в молодую женщину лет на двадцать моложе его. Скорее всего, она способствовала ему в этом. Шахта план выполнила. Шахтерам за их опасный и коварный для здоровья труд платили хорошо. Премии денежные были неплохие. В трудовых семьях жизнь налаживалась. После войны много женщин было незамужних. Отсюда и последствия. Некоторые люди, знакомые моим родным, как выяснилось, уже раньше знали, что наш отец встречается с женщиной. Когда я уже был женат, Нина сказала (да и то не сразу), что ее родители знали об этом. И это явилось для нее одной из причин отвергать меня. Мол, плохая семья Михайловых, не связывайся с ним.

Что бате не хватало в его 49 лет? У мамочки всегда все было в комнатах чисто, исходя из ее природных способностей, возможностей и вкуса – опрятно и красиво. В зале на столе не пестрая, салатно-голубоватого цвета скатерть в веточках лимонов. Графин всегда со свежей кипяченой водой на красивой тарелочке со стаканом. Летом – вазочка с цветами. На маленьком туалетном столике – флакончик духов «Красная Москва» и т. д. Этажерка с различными книгами советских писателей и иностранных классиков.

Мама умела и всегда готовила вкусную еду. Часто пекла пироги и пирожки. Торт «Наполеон» впервые мы, дети, попробовали и ели маминого изготовления, а не из какой-нибудь булочной-пекарни. «Везет же Клавдии Давидовне, вот как хорошо с мужем живут», – еще раньше говорили многие. И вот случилось то, о чем и не предполагалось. Возможно, у мамы возникали смутные догадки о неверности отца. К лету события раскрылись, и беда разразилась открыто. Между родителями произошел откровенный разговор – в основном мама сама все высказала отцу, т.к. тот до последнего дня все скрывал. Отец решил уйти от нас. Уже в доме перед дверью, когда отец уходил, мама тихо заплакала и сказала мне: «Отец уходит от нас». Сам не знаю, как произошло, но я решительно, молча, подошел к отцу и ударил его ладонью по щеке. Наступила какая-то тишина. Отец, мама и я несколько секунд стояли молча. Затем отец повернулся к двери и также молча вышел из квартиры. Домой он больше не вернулся. Вечером к нам пришла бабушка, и с мамой они вели разговор о нашей дальнейшей жизни.

Отец поступил подло. Я-то уже был взрослый, а Володя и Миша еще учились в школе. Причем, Миша учился еще в первом классе. Отец, бросив семью, всем, кроме меня, сломает жизнь, судьбу, а маме еще и здоровье. А ему самому в жизни достанется больше, чем кому-то из нас. А впрочем – кому больше, кому меньше, почти не имеет значения. Хорошей счастливой жизни в будущем ни у кого из моих родных не стало. Наша терпеливая мама молча и тихо все переносила. Никому никогда не жаловалась, что ей и морально в душе, и на сердце было тяжело, и одной растить младших детей. Пройдет совсем немного лет после ухода отца, и болезни начнут подтачивать ее жизнь. Но как и раньше, почти до последних своих дней в весенние и летние дни будет сажать на участке земли при доме овощи, фруктовые деревца, даже виноград, и обязательно цветы. На всю жизнь запомнились «посиделки» на чисто вымытых ступеньках крыльца перед сном. Тихо опускается на землю наша теплая летняя ночь. Но вот медленно выплывает полная луна, хоть иголки собирай, освещает дворик, создавая какую-то таинственность. Слегка стрекочет цикада. И все это дополняется несравненным запахом ночной фиалки и цветов «табака». Именно это окончательно впечатляло всю романтику вечернего душевного спокойствия и умиротворения. Пройдут десятки лет, а наша старшая дочка Наташа, где бы она ни была, будет всегда воссоздавать при каждом подъезде даже современного многоэтажного дома запомнившийся «бабушкин» мир этого простого человеческого счастья. Спасибо тебе, мама.

Но вернемся в 1954 год. Наконец-то в июле (или в августе) собралась комиссия под предводительством главы военного комиссариата города полковника Щепкина по отбору кандидатур в военные училища. Пройду ли я? Очень беспокоился из-за своего ослабленного здоровья. Многие мои школьные товарищи и друзья поступили в гражданские учебные заведения. Женя Пристинский – в Днепропетровский горный институт. Саша Савичев – в Новочеркасский электромеханический техникум. Моя зазноба – Нина Дубченко – в Ростовский пединститут. Из всех ребят нашего класса только один я сознательно и целенаправленно хотел быть военным и только танкистом. Перед комиссией я узнал, что вакансия для танковых училищ состояла человек на пять-шесть. Когда подошла моя очередь предстать перед очами комиссии, то я прикинул, что для меня уже нет места. Но неожиданно для меня председатель комиссии сам предлагает мне ехать поступать в Саратовское танковое училище. Естественно, я с радостью согласился. Спустя несколько лет я задумался, что как-то все это странно для меня произошло. А еще через определенное время уже повзрослевшим умом предположил, что, возможно, мама моя предприняла меры, чтобы мое заветное желание осуществилось. В один из отпусков, когда я уже служил в Группе Советских войск в Германии, мама кратко сказала мне, что перед комиссией она ходила в военкомат к полковнику Щепкину. А я в ответ сказал, что с годами догадывался о ее ходатайстве за меня.

Пройдет много лет, уже давно покинет этот мир моя дорогая мама, и я окончательно пойму, что именно она всю свою жизнь помогала мне. Предполагаю, что молилась за меня, обращалась к Господу Богу. А я получал и от нее, и от Бога, Богородицы и многих святых поддержку, помощь и спасение. Будет в конце моего повествования отдельная глава, в которой изложу многие события, связанные с оказанием мне Всевышним, Космическими силами, и я думаю, моим Ангелом-Хранителем поддержки в жизни, предупреждений об опасностях, а во всем этом – спасение.

Вот и подошло время собираться в дорогу, в город Саратов. Именно там находились два танковых училища, занимали обширные территории на окраине города. Одно училище было техническое – выпускали военно-технический состав. В войсковых частях это были заместители командиров рот по технической части. Второе училище было командное – Саратовское танковое училище имени генерал-лейтенанта танковых войск Волоха. Мое направление было в это училище. Сборы были недолгие. Военкомат выдал воинское требование на приобретение бесплатного железнодорожного билета в общий вагон. Ехать Ростовским поездом до Сталинграда. В Сталинграде пересадка на Саратов. В наш общий семейный чемодан и класть было нечего. Решил ехать в обычных своих повседневных хлопчатобумажных брюках. Но мама настояла, чтобы я взял с собой и хорошую, «приличную», одежду. Что за одежда и как она появилась? К школьному выпускному вечеру мне сшили в мастерской брюки из темно-синего (возможно, импортного) тонкого сукна «Бостон». Была приобретена и приличная рубашка. Несколько раньше купили красивые запонки круглой формы, обрамленной пояском (возможно, медным). На запонках – черная головка коня на фоне голубоватой эмали. Все это я одел только раз на выпускной вечер. Вот эту одежду я и положил в чемодан по желанию мамы.

– Возьми, сынок, в город выйдешь, погуляешь, – говорила она.

Этому так и не суждено было осуществиться. Как проходили дни по прибытию в училище будет описано в следующей главе. Но уже сейчас скажу, что свою первую в жизни хорошую гражданскую одежду я больше никогда не увидел.

Отъезд мой был «некрасивый», далеко непорядочный. Скажу больше – «подлый». Да, я согласен – заслуживал законную обиду от всех моих родных. Я ушел из дома на вокзал ни с кем не попрощавшись. В тот момент, точнее в тот временной юношеский период в душе у меня была какая-то тоска от многих неприятных событий в нашей семье. После выпускных экзаменов к августу у меня наконец-то улучшилось состояние со зрением. С легкими не все было в порядке. «Забракуют» меня при поступлении в училище, вернусь домой. Что буду делать? Ведь я только и жил надеждой, что буду военным и обязательно танкистом. Тогда я еще не понимал, как больно сделал своей маме, да и не только маме. Я даже не попрощался с больной сестрой. Она ждала меня. Прости меня, Галя. Теперь мне всю жизнь совестно.

Сижу в вагоне. Через несколько минут отправление поезда. Смотрю – в вагон входят с испуганными лицами мама и бабушка. Они обходили вагон за вагоном, искали меня. Увидели меня – ко мне…

– Сынок! … Мама что-то говорила… На лице и горечь и …вот-вот заплачет. Бабуля тоже вся дрожит. Очевидно, дома успели наспех взять только каких-то дешевых конфет. Суют мне кулечек. А я с собой никаких продуктов не взял. Вообще все мы были тогда какие-то неприхотливые, а еще больше – неразумные.

– Ну, разве так можно? – с горечью говорит мама.

Бабушка моя все время молчала.

– Да, может, я скоро назад приеду, – отвечаю им.

Попрощались. Поцеловались. Они вышли из вагона. Поезд тронулся.

В Красном Сулине пересадка на поезд до Сталинграда. Там вторая пересадка до Саратова. Все просто и по-молодецки легко – и общий вагон, и спать на жесткой деревянной полке без постели. Не помню, что и как ел в дороге. Прощай, юношеский молодецкий период!