Сверхсовременная война и СВО. Философский взгляд
- -
- 100%
- +
Допуская «праведную войну», Иммануил Кант считал ее все же исключительным событием и настаивал на возможности диалога соперничающих сторон. «Только если закон, одинаково действующий для всех, возникает из акта, в котором все постановляют обо всех […] существует гарантия отсутствия нарушения права»[20], – считал мыслитель.
В противовес этому философ искал возможность создать такую международную политическую систему, которая бы утвердила мир не как перемирие между неизбежными войнами, но как незыблемый и самодостаточный феномен. Также единственная тайная статья трактата «К вечному миру» прямо относится к морально-этическим максимам Канта: «Государства, вооружившиеся для войны, должны принять во внимание максимы философов об условиях возможности общего мира»[21]. Таким образом, Кант развивает основы построения некоего «союза мира» – foedus pacificum на основе моральных законов, поскольку «мораль уже сама по себе есть практика в объективном смысле»[22].
Увы, но сам автор в другом произведении утверждал, что вечный мир невозможен. «Принципы величайших обществ, называемых государствами […] ни один философ не мог еще согласовать с моралью и взамен которых он не в состоянии (что очень плохо) предложить лучшие принципы, совместимые с человеческой природой»[23], – писал И. Кант ранее в труде «Религия в пределах только разума» в 1793 году. Тем самым он вполне отдавал себе отчет о невозможности достижения идеального хилиастического государственного устройства. «Философский хилиазм, который надеется на утверждение вечного мира, всеми осмеивается, как мечтательность»[24], – писал Иммануил Кант.
Все же следует учесть, что мнение Канта, каким бы авторитетным оно ни было, является взглядом идеалиста и гражданского человека на сугубо утилитарные вопросы организации и ведения непосредственного военного конфликта. Кант, в частности, считал, что постоянные армии (miles perpetuus), как он их называл, должны исчезнуть, поскольку само их существование провоцирует вооруженные конфликты и неконтролируемую гонку вооружений. Как альтернативу он предлагал создание добровольного вооруженного ополчения на иррегулярной основе.
Но не только с высоты развития современных технологий, но и применительно к временам выдающегося философа такие мысли являются весьма спорными, особенно если учесть сугубо утилитарный контекст. Ведь регулярная армия является официальной государственной структурой, основанной на дисциплине.
Однако в более широком масштабе идеи Иммануила Канта о создании всеобъемлющего мирного договора, который смог бы систематически исключить саму возможность войны, во многом легли в основу формирования Организации Объединенных Наций, а также формирования системы международного права.
Также вполне обоснованными являются весьма прагматичные идеи философа о движущей силе торговли и денежной системе как гарантии от возникновения новых глобальных военных угроз. Кант считал, что «дух торговли», рано или поздно овладевающий каждым народом, несовместим с войной, поскольку ставит под сомнение выгоду. Сила денег является наиболее надежной из всех сил, подчиненных государственной власти. Поэтому государства вынуждены содействовать миру там, где реальна угроза войны. Однако и тут философ делает значимую оговорку: правительства вынуждены так действовать не из моральных побуждений, а из соображений практической выгоды.
Резюмируя вышесказанное, отметим, что идеи Канта о всеобщем мире актуальны и в наше время. Более того, в нынешнюю эпоху сетецентрических войн и «гуманитарных конфликтов малой интенсивности» общество постепенно погружается в череду перманентного вооруженного противостояния без альтернативы устойчивого мира. В этом аспекте стремление к такому своду законов, который, согласно воззрениям И. Канта, исключал бы саму возможность возникновения войн, видится наиболее логичным и социально значимым в контексте всеобщей безопасности.
Важно, что с момента написания трактата «К вечному миру» человечество накопило весьма солидный гуманитарный и правовой потенциал в деле контроля за вооруженными конфликтами. Вероятно, именно сейчас, путем экзистенциального осмысления философского наследия Иммануила Канта, не только возможен, но и критически необходим тот самый «Союз мира» (foedus pacificum), о котором писал великий «кенигсбергский затворник».
Альтернативой «Союза мира» Кант видел «гигантское кладбище человечества». Тут уместно отметить, что с немецкого Zum ewigen Frieden переводится еще и как «вечный покой», что предполагает некий второй и гораздо более очевидный смысл высказывания философа…
С положениями трактата Иммануила Канта полемизировал другой титан немецкой классической философии – Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Он завершил написание основополагающего труда «Феноменология духа» 13 октября 1806 года – в ночь битвы при Йене, выигранной Наполеоном Бонапартом, оставаясь буквально «до последней строчки» в осажденном городе. Именно в этом городе Георг Гегель и увидел Бонапарта, который, «восседая на коне, охватывает весь мир и властвует над ним»[25].
В дальнейшем Гегель коснулся феноменов войны и мира в труде «Философия права» в 1821 году. Войну философ рассматривает как важнейший фактор сохранения суверенитета государства, она требует жертв, но более всего – высокой организованности и дисциплины «порядка и послушания, а также отказа от собственных размышлений[26].
С другой стороны, в войне, которая является законной и справедливой, Гегель призывает к решимости. „Хотя право на жизнь является священным, приходится от него отказываться, если этого требует государство от своих граждан. Право государства – выше прав отдельного человека“[27], – утверждает философ.
Следует рассмотреть, как менялись воззрения Гегеля на феномены войны и мира. В „Первой программе системы немецкого идеализма“ – в 1796 году философ еще рассуждает об идеях о „вечном мире“, высказанных другим немецким философом и богословом – Иоганном Гердером (1744–1805), и включает эту концепцию как непременное требование в свои рассуждения.
Как отметил позже известный советский и российский философ, историк философии и литературовед Арсений Гулыга (1921–1996): „В свою гуманистическую программу Г.В.Ф. Гегель принимает как само собой разумеющееся пункт о вечном мире и осуществление его связывает с реализацией идеи истины, блага и красоты“[28].
В своем труде „Жизнь Иисуса“ в 1796 году философ также размышляет пока что вполне в русле вышедшее годом ранее произведение Канта „К вечному миру“.
Но уже в „Конституции Германии“ немецкий мыслитель резко отмежевывается от позиции „кенигсбергского затворника“, который пытался подчинить политику не только праву, но и морали. „Пусть моральная сила прав будет непоколебимо установлена, но способна ли она сохранить их действенность? Из-за неопределенности прав могут возникнуть пререкания, из-за их определенности должны произойти их столкновения; и в этом столкновении право может отстоять себя, только опираясь на силу“[29], – весьма категорично утверждал Георг Гегель.
Философ не сомневался: политика должна принимать правовые формы, но реальные права в политической действительности определяются не отвлеченно, но предельно исторически конкретно.
„…война – или что бы там ни произошло – должна установить не истинность права той или другой враждующей стороны, ибо истинны права обеих сторон, – а прийти к решению по поводу того, какое право должно уступить в этом столкновении другому. И решить это должна война именно потому, что оба эти столкнувшиеся права в равной степени истинны, и нарушить это равенство, создать возможность соглашения путем уступки одного права другому, может, следовательно, только нечто третье, т. е. война“.
Особенное внимание Георг Гегель обращает на то, чтобы придерживаться норм международного права во время войны: „В каждом мирном договоре стороны поддерживают решения о мире и во время каждого объявления войны мы слышим, что иная сторона нарушила договор“[30].
Таким образом, ярко выраженный беллиционизм – по сути, воинственность – Георга Гегеля, основанный на переживании личного, экзистенциального опыта, входит в конфликт с воззрениями на феномены войны и мира Иммануила Канта, который тяготел более к академичной модели построения общества того времени с опорой на развивающуюся тенденцию мировой юриспруденции. В этом отношении показателен спор с точки зрения государства – как институтом власти, обладающим исключительным правом карать или миловать, – и стремлением личности к свободе внутри социума. В дальнейшем эти две точки зрения будут основополагающими в дискуссиях различных философских школ относительно феноменов войны и мира в человеческом бытии.
При этом стоит отметить, что человечество с момента написания трактата „К вечному миру“ накопило весьма солидный гуманитарный и правовой потенциал в деле контроля над вооруженными конфликтами. Вероятно, именно сейчас, в экзистенциальном, основанном на личном опыте переживания тех или иных событий, осмыслении философского наследия Канта его концепция имела бы основополагающее значение в прекращении войн. „Союз мира (foedus pacificum) и который отличался бы от мирного договора (pactum pacis) тем, что последний стремится положить конец лишь одной войне, тогда как первый – всем войнам, и навсегда“,– не просто возможен, а критически необходим»[31], – подчеркивал «изящный магистр».
Завершить эту главу, на наш взгляд, стоит его же высказыванием. «Стремитесь, прежде всего, к царству чистого практического разума и к его справедливости, таким путем ваша цель (благодать вечного мира) приложится сама собой»,– писал Иммануил Кант[32].
Глава 3
«Война – это продолжение политики другими средствами»
Также в труде «К вечному миру» Иммануил Кант полемизирует и с другим своим современником Карлом фон Клаузевицем, утверждавшим, что война является следствием политики. «Война есть просто продолжение политики другими средствами»,– писал прусский военный и философ в труде Vom Kriege – «О войне»[33]. Эта работа произвела переворот не только в теории и основах военных наук, но и в философском подходе к осмыслению вооруженного конфликта.
Отметим также, что Карл фон Клаузевиц служил в русской армии во времена Отечественной войны с Наполеоном (1812–1814) и принимал участие в Бородинском сражении.
Эта работа произвела переворот не только в теории и основах военных наук, но и в философском подходе к осмыслению вооруженного конфликта. Можно сказать, что труд Карла фон Клаузевица «О войне» является его Magnum opus – «Великим творением». Над трактатом он работал до самой смерти, и, хотя сочинение не было доведено до конца, вдова Клаузевица опубликовала его в 1832 году. Принято считать, что этот трактат оказал на военачальников конца XIX – начала XX века большее влияние, чем любой другой труд по данной тематике.
Фон Клаузевиц дает следующее определение войне как социокультурному феномену: «…Итак, война – не только подлинный хамелеон, в каждом конкретном случае несколько меняющий свою природу; по своему общему облику (в отношении господствующих в ней тенденций) война представляет удивительную троицу, составленную из насилия, как первоначального своего элемента, ненависти и вражды, которые следует рассматривать как слепой природный инстинкт; из игры вероятностей и случая, обращающих ее в арену свободной духовной деятельности; из подчиненности ее в качестве орудия политики, благодаря которому она подчиняется чистому рассудку. Первая из этих трех сторон главным образом относится к народу, вторая – больше к полководцу и его армии, и третья – к правительству…»[34]
Это суждение впоследствии получило название «Троица Клаузевица»: оно представляет войну как динамику триединства факторов насилия, случайности и упорядоченности. «Троица Клаузевица» и является, по сути, философской интерпретацией феномена войны в авторском изложении. При этом Карл фон Клаузевиц и его последователи многократно подчеркивали изменчивую природу любого вооруженного противостояния, и это позволило построить аналогию с определением войны, предложенным древнекитайским мыслителем и стратегом Сунь-Цзы: «Форма у войска похожа на воду. Вода организовывает течение в зависимости от местности; войско организовывает победу в зависимости от врага»[35].
Таким образом, мы можем наблюдать некий универсализм суждений философов, относящихся не только к разным историческим эпохам, но и к различным культурам. Вполне вероятно, что Карл фон Клаузевиц был знаком с идеями Сунь-Цзы, то также мы вправе предположить, что определенная дивергенция взглядов на одну и ту же проблему определяется антропоцентричностью боевых действий. Отметим, что именно антропоцентричность и выступает основной детерминантой феноменов войны и мира в философском восприятии.
Пытаясь осмыслить характер военной революции рубежа XVIII и XIX веков, Клаузевиц первым провел различие между ограниченной и тотальной войной. Иногда ему приписывается проповедь именно тотальной формы войны, которая в XX веке приняла форму мировых войн и унесла жизни миллионов гражданских лиц. Это не вполне справедливо, так как за три года до смерти автор взялся за пересмотр соответствующих положений своего труда. Он успел переписать только начало и конец книги: изложение принципов тотальной войны усматривают в тех главах, которые остались непересмотренными.
Одной из главных составляющих успеха любой армии в условиях «тумана войны» (то есть неразберихи, путаницы), по Клаузевицу, является «полнокровное чувство победы», то есть победные психология, дух, мораль. Война, таким образом, не замкнута сама на себе: по мнению мыслителя, это «продолжение политики иными средствами».
Немаловажным достижением фон Клаузевица является то, что он определяет войну как инструмент ведения именно межгосударственной политики. По его словам, именно государство является и субъектом, и объектом войны.
За пределами Пруссии труд Клаузевица получил известность после того, как его назвал своей настольной книгой Гельмут фон Мольтке, архитектор немецкой победы во Франко-прусской войне, поразившей Европу своей молниеносностью.
Отметим, что за время исторического развития воззрений философов различных школ и направлений на сам феномен войны определений вооруженного конфликта появились сотни. И все они в определенной мере являются отражением взглядов мыслителей на данную глобальную проблему человечества. Для нас же важен высказанный универсализм статуса войны как явления, заявленный к тому же представителями абсолютно различных философских школ, отстоящих друг от друга на расстоянии веков. Все это лишь подчеркивает всеобъемлющее значение войны как явления в человеческом бытии. Из этого и будем исходить, рассматривая в дальнейшем это явление.
Глава 4
От «Войны джентльменов» к тотальному уничтожению
Долгое время считалось, что «историю пишут победители». В массовом сознании преобладал героико-патетический подход к описанию вооруженных конфликтов и их последствий. Отчасти из-за масштабных Наполеоновских войн, а отчасти из-за колониальной политики Британии, Франции и других ведущих держав того времени. Во всех этих конфликтах аристократия играла ведущую роль, поскольку ее представители занимали практически все командные должности в армии и на флоте. Наиболее ярко такое отношение к войне иллюстрирует информативная цитата из романа «Четыре пера» А. Мейсона (1902):
«– Дед убит ядром на корабле Нельсона, отец погиб в Инкермане, с дяди сняли скальп индейцы. Хорошая семья, есть что вспомнить.
– Он застрелился?
– Конечно.
– По крайней мере, ему хватило мужества застрелиться.
–Мужества? А что еще ему оставалось делать? Трусам нет места в Англии»[36].
В дальнейшем новые виды вооружения и тактики только усилили свое господство на поле боя, формируя новый облик вооруженных конфликтов. Однако своего апофеоза тенденция тотального уничтожения достигла в Первой мировой войне. Поначалу, как это ни странно, перспектива Великой войны вызывала неподдельный оптимизм у всех сторон будущего конфликта. Даже появилось такое выражение: «Джентльмены идут на войну». На то, что стало впоследствии мировой бойней, шли, словно на праздник или на пикник.
Важно отметить, что философом, осознававшим ужас предстоящей мировой войны, оказался великий русский мыслитель Николай Бердяев. Его фундаментальная работа «Судьба России» ценна для нас, прежде всего, огромным гражданским мужеством философа, которого не захотели слушать на волне милитаристского угара и военной эйфории, переходящей в истерию. «И та война, которая началась в конце июля 1914 года, есть лишь материальный знак совершающейся в глубине духовной войны и тяжелого духовного недуга человечества. Война не создала зла, она лишь выявила зло… Внутренняя война была прикрыта лишь поверхностным покровом мирной буржуазной жизни…»[37] – констатировал Бердяев.
Но очень скоро массовое применение тяжелой гаубичной артиллерии, отравляющих газов, пулеметов, аэропланов и танков превратили Первую мировую войну в настоящий промышленный конвейер смерти. Фактически впервые в мировой истории война утратила практически все черты героики, личного мужества и самопожертвования. Героизм отдельно взятого солдата или офицера уже ничего не решал по сравнению с разрушительной мощью 152-мм или более мощного осколочно-фугасного снаряда, выплевывающего 800 пуль в минуту пулемета системы Хайрема Максима. Отметим – первым в мире оружием с автоматикой на основе отвода пороховых газов из канала ствола. Мужество уступало под натиском горчичного газа, названного впоследствии по месту его первого применения ипритом, от речки Ипр.
Да, беспримерное мужество защитников русской крепости Осовец и печально знаменитая «Атака мертвецов» 24 июля (6 августа) 1915 года после применения противником отравляющих веществ стала впечатляющим событием и образцом мужества русских солдат. Но в конечном итоге осталась всего лишь одним из эпизодов.
Символом бессмысленных жертв Первой мировой войны стала, несомненно, битва при Вердене, или же «Верденская мясорубка». У небольшого французского города почти за год наступления германских войск и последующего контрнаступления французов с 21 февраля по 18 декабря 1916 года на фронте шириной всего 15 километров обе стороны потеряли порядка 1 000 000 человек, причем только убитыми – до 43 000 человек. Никаких тактических результатов сражение не принесло.
Трагические реалии Первой мировой войны ярко описал немецкий писатель Эрих Мария Ремарк в произведении «На западном фронте без перемен», увидевшем свет в 1929 году,– в наиболее популярном антивоенном романе. Сам автор воевал в окопах и даже был награжден Железным крестом, но отказался от награды по этическим соображениям. «Снаряды, клубы газа, танковые флотилии – задавить, разъесть, убить. Дизентерия, грипп, тиф – задушить, сжечь, убить. Окопы, лазарет, братская могила – больше никаких возможностей»[38] – так описывал Ремарк реалии позиционной войны на Западном фронте.
Такой же промышленный характер боев Первой мировой войны подчеркивал и другой участник тех событий – писатель и мыслитель Эрнст Юнгер. Он воевал на Западном фронте с декабря 1914 по ноябрь 1918 года в составе 73-го ганноверского фузилерного полка. Участвовал в боях при Сомме, Пашендале, Камбре. Эрнст Юнгер получил 14 ранений, был произведен из рядовых в офицеры и трижды награжден. Наиболее известное из его произведений о событиях Первой мировой войны – «В стальных грозах»[39] на основе фронтовых дневниковых записей.
В другой книге – «Рядовой Штурм» – Юнгер пишет следующее: «Затерянность в пространстве смертельного одиночества, от которого негде скрыться, мощь стальных дальнобойных машин, невозможность передвигаться не иначе как ночью выдавали за произошедшее застывшую массу титана. В смерть бросались, не помня себя, и она настигала, приходя неизвестно откуда. Рассчитанный выстрел искушенного стрелка, прицельный огонь орудий вместе с восторгом единоборства уступили место неразборчивому пулеметному огню и сконцентрированным артиллерийским ударам. Решение можно было вычислить арифметически: кто накрыл определенную площадь в квадратных метрах большим количеством снарядов, тот зажимал уже победу в собственном кулаке. Грубый натиск масс на массы, кровавая схватка производства с производством, изделий с изделиями – вот что такое была битва»[40].
В рамках поиска концептуального превосходства над противником в период Первой мировой войны стоит вспомнить теорию итальянского генерала Джулио Дуэ (1869–1930), которая впоследствии оказала огромное воздействие на развитие взглядов генералитета ведущих мировых стран на вооруженный конфликт как феномен человеческого бытия. Концепция превосходства в воздухе как одном из путей выхода из тупика позиционной войны относится к периоду Первой мировой войны. Так, еще в 1915 году итальянский генерал предложил применить 500 бомбардировщиков в Первой мировой войне против Австрии. Его план был отвергнут, а сам Джулио Дуэ за критику руководства был приговорен к тюремному заключению. Но впоследствии в 1921 году он обосновал свои идеи в фундаментальном труде «Господство в воздухе»[41].
При этом Джулио Дуэ предлагал использовать массированные удары авиации не только и не столько против собственно вооруженных сил на передовой, сколько против гражданской и промышленной инфраструктуры противника с целью лишения его сил и средств вести войну. Немаловажным фактором военный теоретик считал физическое и моральное воздействие массированных авиаударов на гражданское население.
Он предлагал наносить удары по критически важным объектам инфраструктуры. В этом контексте он даже предлагал варианты боевой загрузки самолетов для подобных опустошительных атак. Треть нагрузки должна приходиться на фугасные авиабомбы для разрушения зданий и сооружений; треть – на зажигательные, чтобы спровоцировать массированные пожары и еще треть – это химические боеприпасы, которые помешали бы пожарным бороться с огнем. Также Джулио Дуэ настаивал на массированном первом ударе и применении только одного типа ударного самолета. До самой смерти в 1930 году он отстаивал свою доктрину воздушной войны, которая в некоторой степени стала аналогом блицкрига, разработанного уже генералами вермахта в нацистской Германии. Его доктрина «воздушной войны» в определенной степени стала пророческой. Ее применимость в дальнейшем на поле боя подтвердили массированные бомбардировки в ходе Второй мировой войны таких городов, как Лондон (1940), Ленинград (1941–1944), Сталинград (1942), Гамбург (1943), Дрезден (1945), Токио (1945), атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки (1945).
Забегая вперед, отметим, что в дальнейшем доктрина господства в воздухе Джулио Дуэ повлияла на формирование «воздушно-наземной войны» – AirLand Battle, сформулированной впервые в полевом уставе ВС США FM 100—5 от 1982 года, а также на дальнейшее развитие военной мысли, итогом которого в настоящее время стала концепция сетецентрической войны, о которой речь пойдет в следующих главах этой книги.
Другим возможным выходом из «позиционного тупика» Первой мировой войны стало применение еще одной качественной новинки вооружений – танков. Впервые качественно новые бронированные гусеничные машины с пулеметным, а позднее – с пулеметно-пушечным вооружением применены в 1916 году при прорыве немецких укреплений во Франции на реке Сомма английской армией.
Выдающийся писатель и очевидец боев Эрих Мария Ремарк описывал появление танков на поле боя Первой мировой войны так: «Танки, бывшие когда-то предметом насмешек, стали теперь грозным оружием. Надвигаясь длинной цепью, закованные в броню, они кажутся нам самым наглядным воплощением ужасов войны. Орудий, обрушивающих на нас ураганный огонь, мы не видим, стрелковые цепи атакующего нас противника состоят из таких же людей, как мы, а эти танки страшны тем, что они – машины, их гусеницы бегут по замкнутому кругу, бесконечные, как война. Они – подлинные орудия уничтожения, эти бесчувственные чудовища, которые ныряют в воронки и снова вылезают из них, не зная преград, армада ревущих, изрыгающих дым броненосцев, неуязвимые, подминающие под себя мертвых и раненых стальные звери. Увидев их, услыхав тяжелую поступь этих исполинов, мы съеживаемся в комок и чувствуем, как тонка наша кожа, как наши руки превращаются в соломинки, а наши гранаты – в спички»[42].
Художественная сила этих строк убедительно передает ощущения людей, оказавшихся в пограничной ситуации и познавших реалии бытия-к-смерти – по Мартину Хайдеггеру[43]. Подобное состояние сам философ характеризует как отождествление наличного бытия – Dasein с возможностью смерти, как «абсолютного ничто», то есть Das Nichts. Такая двойственность и позволяет определить экзистенциальную сущность бытия и его полноту для отдельного индивидуума. «Смерть всегда моя»[44], – писал Хайдеггер. В этом и заключен мировоззренческий переворот, который своей глубиной восприятия и переживания новых явлений формирует и новую парадигму войны и мира.