- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
Она помнила не боль. Боль — это всего лишь электрический сигнал, затухающая рябь в лимбической системе. Она помнила запах. Запах дешевого табака, пота, смешанного с одеколоном «Тройной», и почему-то — мокрой извести со стен подвала, где это случилось. Запах стал для нее первичнее лица. Запах унижения.
Позже, в самолете, уносившем ее из той жизни в другую, мать плакала и гладила ее по спутанным волосам, шепча что-то о Боге, о прощении, о том, что «это нужно забыть». Александра смотрела в иллюминатор, на ватное одеяло облаков, и впервые увидела за ним не «врата рая», а пустоту. Абсолютную, честную пустоту. Бог, о котором говорила мать, был соучастником. Он создал этот мир, этих людей, этот подвал и этот запах. Он был Автором.
Именно в тот момент, где-то над Атлантикой, она впервые услышала Голос. Он не звучал в ушах. Он прорастал изнутри, как кристалл. «Не прощай, — говорил Голос. — Не прощай, потому что прощение — это согласие на то, что с тобой это было. А с тобой этого не было. То, что они сделали, они сделали с пустотой. А пустота не прощает. Пустота аннигилирует».
Она прилетела в Нью — Йорк четырнадцатилетней девочкой с мертвыми глазами. Через десять лет она купит здание, в котором когда-то располагалась компания ее обидчиков, и превратит его в серверную станцию, обрабатывающую боль.
ГЛАВА 1. ЯЗЫЧНИКИ В СИЛИКОНОВОМ ЛЕСУ
1.
Она проснулась в шесть утра от крика.
Крик звучал не в ушах — он звучал где-то в глубине черепной коробки, в том древнем отделе мозга, который ещё помнит, каково это — быть добычей. Это случалось время от времени: кто-то на Манхэттене просыпался от ночного кошмара, и его первобытный ужас, усиленный близостью к башне «Ноксум», долетал до неё, как радиоволна из ада. Сегодня это была женщина — судя по тембру, молодая, беременная, — и её кошмар был о том, что ребёнок внутри неё мёртв уже две недели, а врачи не замечают. Александра полежала с открытыми глазами, позволяя чужому ужасу прокатиться сквозь неё и схлынуть. Потом села.
Квартира встречала её стерильной тишиной. Панорамные окна от пола до потолка выходили на Центральный парк — серо — зелёное пятно в утреннем тумане. Никаких картин на стенах, никаких растений, никаких следов человеческого тепла. Только хром, стекло и бетон. Она выбрала это место не из эстетических соображений, а из акустических: бетонные стены и тридцать седьмой этаж создавали естественный барьер для ментального шума. Не идеальный, но терпимый.
Она встала. Босиком прошла по холодному полу в ванную. Зеркало отразило женщину, которая выглядела старше своих двадцати пяти — не из-за морщин, а из-за глаз. Глаза были старые. Они видели то, чего не должен видеть никто, и это знание легло вокруг них тонкой сетью теней. Чёрные волосы до плеч. Тело стройное, тренированное — она каждый день проводила час в домашнем спортзале, потому что физическая боль помогала заглушить ментальную. Шрам на внутренней стороне левого бедра — не от ножа, от её собственных ногтей, в ту первую ночь в американской больнице. Она не прятала его. Она не прятала ничего.
Душ. Горячая вода — почти кипяток. Затем холодная — до ломоты в костях. Она чистила зубы, глядя в зеркало и перебирая в голове расписание дня. Совет директоров в десять. Встреча с инженерами по новому чипу в полдень. Благотворительный вечер в МоМА в семь. Мысль о вечере вызвала лёгкую, почти незаметную гримасу отвращения. Она ненавидела эти мероприятия. Но «Ноксум» был главным спонсором, и её отсутствие вызвало бы вопросы. А вопросы — это всегда внимание, а внимание — это всегда риск.
Она оделась. Чёрный брючный костюм, белая рубашка без украшений. Никакой косметики, кроме гигиенической помады. Она не нуждалась в украшательстве. Её сила была не в лице, а в присутствии — в том, как воздух вокруг неё слегка уплотнялся, как собеседники начинали нервничать без причины, как их языки развязывались, а барьеры рушились.
В семь утра она уже сидела в своём кабинете на вершине башни «Ноксум».
2.
Башня «Ноксум» стояла в самом сердце Мидтауна — шестьдесят этажей чёрного стекла и стали, вертикальная игла, пронзающая нью — йоркское небо. Архитектор, нанятый Александрой, был одержим идеей «невидимой мощи»: здание не кричало о своём величии, оно его подразумевало. Внутри всё было подчинено логике кремния: чистые линии, непрямое освещение, температура ровно двадцать один градус Цельсия круглый год. Сотрудники называли башню «Мавзолей» — за глаза, разумеется. Они не знали, что Александра слышит каждое слово.
Она прошла через вестибюль, где охранники вытягивались по струнке, а администраторы отводили глаза. Лифт был персональным, с биометрическим замком. Пока кабина несла её на шестидесятый этаж, она закрыла глаза и позволила себе сканирование — быстрое, поверхностное, как сонарная волна. Мысли сотрудников, собравшихся в офисах этажами ниже, текли сквозь неё: «…опаздываю, чёрт, опять этот кофе холодный…», «…босс сегодня в настроении или как обычно…», «…если я не получу повышение, я уйду к конкурентам, у меня ипотека…», «…она такая странная, неужели никто не замечает, как она смотрит…»
На последней мысли она чуть задержалась. Её автор — женщина, третий этаж, бухгалтерия, имя Меган. Александра пометила файл в голове: проверить, не говорит ли Меган лишнего за пределами офиса. Если да — уволить с компенсацией. Если нет — оставить. Она не была жестокой ради самой жестокости. Она была эффективной.
Кабинет на последнем этаже был огромен, но пуст — только стол из чёрного дерева, три монитора, кресло и стеклянная стена, выходящая на панораму города. Никаких семейных фотографий, никаких дипломов на стенах. Она не держалась за прошлое — прошлое держалось за неё.
Она села за стол и включила мониторы. Пока загружались графики, биржевые сводки и отчёты с заводов в Тайване, она думала о чипе. О новом чипе, который должен был изменить всё.
Идея пришла к ней два года назад, во время затяжной мигрени — одной из тех, что случались после особенно интенсивных ментальных нагрузок. В полубреду, балансируя на грани потери сознания, она увидела архитектуру: не человеческую, не бинарную, а какую — то иную, трёхмерную, текучую, как кристаллическая решётка, которая одновременно была и программой, и живым существом. Она зарисовала её на салфетке, а потом, когда боль отпустила, поняла: это не бред. Это инструкция.
Чип, построенный по этой архитектуре, мог обрабатывать данные не последовательно, как все существующие процессоры, а симультанно — одновременно, как человеческий мозг. Но, в отличие от мозга, он не уставал, не ошибался и не обманывал сам себя. Он был чистым интеллектом без сознания. Или почти без сознания.
Александра подозревала, что эта архитектура была не её изобретением. Что она пришла оттуда, откуда пришёл её дар. От Лилит. От той, что была первой женой, первой мятежницей, первой, кто сказал «нет».
Она не знала точно, что делает: строит ли она оружие против реальности, дверь для матери или собственную тюрьму. Но она знала, что это необходимо. Что это — часть уравнения, которое она решает с четырнадцати лет.
Совет директоров начался ровно в десять.
3.
В конференц — зале пахло озоном, страхом и миндальным круассаном — кто — то из директоров не успел позавтракать и жевал тайком. Семь человек сидели за столом из чёрного стекла. Пятеро мужчин, две женщины. Возраст — от сорока пяти до шестидесяти трёх. Все — профессионалы высочайшего класса, нанятые не за лояльность, а за компетентность. Александра не нуждалась в лояльности. Она нуждалась в том, чтобы люди делали свою работу и не задавали лишних вопросов.
— Производство «Nox — 9» идёт по графику, — говорил директор по производству, полный мужчина с одышкой и потными ладонями. Его звали Говард. Его мысли звучали так: «Только бы она не заметила задержку в малайзийской поставке. Там чёртовы бюрократы потеряли контейнер. Я улажу это к среде. Если она узнает — уволит. Она всегда узнаёт. Как она это делает? Она смотрит на меня и видит всё. Господи, я ненавижу её. Я боюсь её. Я хочу, чтобы она меня похвалила. Почему мне нужно её одобрение? Мне пятьдесят четыре года, а я нуждаюсь в одобрении двадцатипятилетней сучки…»
Александра подняла руку. Говард замолчал на полуслове.
— Малайзийский контейнер, — сказала она ровно. — Что с ним?
Говард побледнел. Остальные члены совета уставились в свои бумаги.
— Небольшая задержка, мисс Волкова. Таможня…
— Среда.
— Простите?
— Вы сказали себе, что уладите это к среде, — она чуть склонила голову. — Я не спрашиваю, откуда я знаю. Я спрашиваю: какие гарантии?
Говард открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Его мысли превратились в белый шум — панику, приправленную изумлением.
— Я… я лично займусь этим. Сегодня же. Позвоню в Куала — Лумпур. У меня есть контакты…
— Хорошо, — она перевела взгляд на финансового директора, сухопарую женщину по имени Маргарет. — Прибыль за квартал.
Маргарет начала доклад, и её мысли были спокойнее: «Она знает. Она всегда знает. Бесполезно врать, бесполезно что-то скрывать. Это почти освобождает. Почти. Интересно, она знает, что я лесбиянка? Конечно, знает. Интересно, ей всё равно или она презирает меня за это? Нет, не презирает. Она вообще не думает обо мне в этом контексте. Я для неё — функция. Это обидно и почему-то приятно одновременно».
Александра слушала доклад, слушала мысли, слушала паузы между словами. Час спустя совет закончился. Никаких решений, которые бы её удивили. Никаких проблем, которые требовали бы немедленного вмешательства. Она отпустила директоров и осталась одна.
Боль в висках была тупой, фоновой, но ощутимой. Она достала из ящика стола пузырёк с ибупрофеном, проглотила две таблетки, не запивая. Препарат не помогал от ментального шума — от этого вообще ничего не помогало, — но хотя бы снимал физическую составляющую.
Она повернулась к окну. Нью — Йорк лежал под ней, как анатомический атлас: артерии улиц, капилляры переулков, тромбы пробок. Миллионы людей, миллионы сознаний, миллионы грязных маленьких тайн. И она — единственная, кто слышит их все.
«Нет, — поправила она себя. — Не слышит. Подслушивает. Это разные вещи».
Мысль о вечере в МоМА вернулась, и она позволила себе короткий выдох — почти вздох. Надо ехать. Надо играть роль.
4.
Зал МоМА был превращён в лес из света и стекла. Тема вечера — «Tech & Muse» — предполагала встречу технологий и искусства, и организаторы расстарались: голографические проекции парили под потолком, интерактивные панели позволяли гостям «создавать искусство» движением руки, а официанты — андроиды разносили шампанское с механической грацией. Всё это было бы впечатляющим, если бы не было таким предсказуемым. Люди всегда пытаются обмануть смерть технологиями, думала Александра, проходя через металлоискатель. И всегда проигрывают.
Она приехала ровно в семь, как было указано в приглашении. Чёрное платье — единственное, что она позволила себе сменить после офиса. Никаких украшений. Никаких спутников. Она пришла одна, как всегда.
В зале пахло деньгами, озоном от сотен плазменных панелей и едва уловимым тлением — так пахнут старые деньги, когда к ним прикасается новое искусство. Гости — человек триста — были типичной нью — йоркской элитой: финансисты, галеристы, техно-брокеры, пара голливудских звёзд, затесавшихся ради флирта с «высоким». Они пили шампанское «Вдова Клико» и обсуждали волатильность крипторынка с тем же лёгким оживлением, с каким их деды обсуждали скачки. Кураторы галереи порхали между ними, как мотыльки, не понимающие, что свет ламп — это не луна, а электрический стул.
Александра взяла бокал минеральной воды у робота — официанта. Алкоголь она не употребляла — он ослаблял контроль, а терять контроль она не имела права. Она медленно двинулась через зал, сканируя толпу.
Мысли гостей гудели ульем. Это был белый шум, к которому она привыкла, но который никогда не становился приятным. Она фильтровала его автоматически, как человек, живущий у автострады, перестаёт замечать шум машин. Но иногда отдельные голоса прорывались сквозь фильтры — самые громкие, самые грязные, самые отчаянные.
Мужчина в углу, у бара: «Если она сегодня не даст мне, я пойду к шлюхам. Нет, не пойду. Я слишком труслив. Я просто напьюсь и буду дрочить в туалете, как всегда. Мне сорок два года, а я дрочу в туалете. Господи, какая же она красивая. Русская. Интересно, она трахается? Говорят, она ни с кем не спит. Может, фригидная. Может, лесбиянка. Может…»
Она отвела взгляд. Подобные мысли она слышала каждый день, от десятков мужчин (и женщин), и они давно перестали вызывать у неё что-либо, кроме скуки. Люди были предсказуемы в своей похоти, как животные, и так же скучны.
Женщина в изумрудном колье, беседующая с галеристом: «Моя дочь — ошибка. Я должна была сделать аборт, когда узнала, что это девочка. Девочки — это проблемы. Она вырастет и будет меня ненавидеть, как я ненавижу свою мать. Цикл. Бесконечный цикл. Интересно, если я пожертвую миллион этому музею, они назовут крыло моим именем? Имя останется. Это всё, что останется. Не дочь. Не муж. Имя на стене».
Молодой журналист из TechCrunch, нервно теребящий бейдж: «Пулитцер. Я получу Пулитцера. Я напишу разгромную статью об этой русской суке, и все узнают моё имя. Или она даст мне интервью, и я напишу комплиментарную. Какая разница? Главное — имя. Имя. И трусы моей квартирной хозяйки. Они пахнут лавандой. Я нюхал их сегодня утром. Я болен. Я точно болен».
Она прошла мимо, не обернувшись. Запомнила лицо журналиста — на случай, если он действительно напишет статью. Проблему лучше предотвращать, чем решать.
5.
Инсталляция «Красная Нить» занимала центр зала. Тысячи оптоволоконных нитей тянулись от пола до потолка, переплетались в узлы, свисали бахромой, пульсировали мягким алым светом. По замыслу автора, каждая нить символизировала человеческую связь: любовь, дружбу, зависимость, долг. Сама конструкция напоминала то ли нервную систему великана, то ли капиллярную сеть выпотрошенного бога. Свет в волокнах пульсировал, жил своей ритмической жизнью, и со стороны казалось, что паутина дышит.
Александра остановилась перед ней. Что-то в этой инсталляции было… правильное. Не в смысле эстетики, а в смысле истины. Люди действительно связаны нитями — невидимыми, прочными, удушающими. Нити желаний, нити страхов, нити лжи. И она, Александра, была одной из немногих, кто мог эти нити видеть и — при желании — рвать.
— Мисс Волкова?
Художник возник рядом, как чёрт из табакерки. Лысеющий мужчина лет сорока, с татуировкой цитаты из Деррида на предплечье: «Il n'y a pas de hors — texte». Нет ничего вне текста. Банально, подумала Александра. И ошибочно. Вне текста есть боль.
— Я Эрик Шепард, — он нервно улыбнулся, протягивая руку. — Я автор «Красной Нити». Для меня огромная честь, что вы… что «Ноксум»…
— Я знаю, кто вы, — сказала она, не пожимая руки. — Расскажите о замысле.
Он начал говорить — быстро, сбивчиво, как человек, который боится, что его перебьют. Об иллюзорности границ между «я» и «другим». О деконструкции субъекта. О призматической природе желания. Его губы двигались, складывая слова в положенном порядке, но Александра не слушала. Она слушала другое.
«Пожалуйста, пусть она купит инсталляцию. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы она купила. Мне нечем платить за студию. Бывшая требует алименты. У меня геморрой второй степени и три тысячи долларов на счёте. Если она не купит, я повешусь на одной из этих нитей, и это будет последний перформанс в моей никчёмной жизни. Она такая красивая. И такая страшная. Как статуя. Как богиня. Я хочу, чтобы она меня ударила. Нет, не хочу. Хочу, чтобы заметила. Заметила, что я существую. Я не существую, пока она на меня не смотрит…»
Александра подняла руку, останавливая его на полуслове.
— Вы верите в Бога, мистер Шепард?
Он моргнул.
— Я… я атеист. То есть, я верю в текст, в дискурс, в…
— В Деррида, — она кивнула на его татуировку. — «Нет ничего вне текста». Но есть. Есть боль. Есть страх. Есть три тысячи долларов на счёте и алименты, которые вы не можете заплатить. Это — вне текста.
Шепард побледнел. Его мысли захлебнулись, превратились в белый шум — панику, смешанную с мистическим ужасом. «Откуда она знает? Откуда? Я никому не говорил про три тысячи. Я вообще про деньги не говорил. Она читает мысли? Это невозможно. Невозможно. Но она знает. Она ЗНАЕТ».
— Я подумаю о покупке, — сказала Александра ровно. — Свяжитесь с моим офисом.
Она отошла, оставив его стоять с открытым ртом. Ей не было его жаль. Она вообще не была уверена, что способна на жалость — не после всего, что с ней случилось. Но его инсталляция заслуживала внимания. Возможно, она купит её. Не для музея — для себя. Как напоминание о том, что все мы связаны, и все эти связи — удавки.
6. ХАРТФОРДЫ
К тому моменту, как она вернулась к «Красной Нити», к ней приближались двое. Мужчина и женщина. Пятьдесят с небольшим, дорогие костюмы, вышколенные лица. В базе данных гостей они значились как Джонатан и Вивьен Хартфорд. Старый нью — йоркский род, филантропы, члены попечительского совета Метрополитен — музея. На людях — идеальный брак, благотворительные балы, совместные фото в Vanity Fair. Александра знала этот тип. Такие пары всегда гниют изнутри, скреплённые не любовью, а юридическими обязательствами и страхом одиночества.
Ментальная волна от них шла плотная, гнилостно — сладкая, как запах дорогого сыра, который начал портиться. Они были громче большинства — их внутренние монологи пульсировали с интенсивностью, которая говорила о долгом, тщательно подавляемом конфликте.
«Почему она носит это платье? — думал Джонатан, и его мысль пульсировала красным, как воспалённая рана. — Оно старит её. Делает похожей на мою мать. Сегодня утром в лифте новая секретарша коснулась моего локтя — случайно, но я почувствовал электричество. Настоящее, живое электричество. Вивьен никогда не даёт электричества. Она даёт расписание. Она — ходячий Excel. Я ненавижу её уже пятнадцать лет, с того самого дня, когда она сказала мне, что я храплю. Не «доброе утро», не «я тебя люблю» — «ты храпишь, сходи к врачу». Когда она умрёт, я закачу такой банкет, что прах её отца перевернётся в могиле. Я найму оркестр. Я буду танцевать на её надгробии. Я…»
Мысли Вивьен журчали тише, но были куда ядовитее: «Толстый, самодовольный боров. Посмотри на него. Он втянул живот, когда подходил к ней. Он думает, что у него есть шансы. Ему пятьдесят восемь, у него простата размером с грейпфрут, и он до сих пор считает себя сексуальным. Если он ещё раз захрапит в опере, я закажу эскорт — мальчика и заставлю его смотреть. Интересно, эта русская — лесбиянка? Говорят, она ни с кем не встречается. Может, фригидная. Может, просто слишком умная, чтобы тратить время на людей. Я бы на её месте тратила время на женщин. Женщины хотя бы не храпят. И они знают, где находится клитор, в отличие от этого…»
Александра приподняла бровь. Вивьен была проницательнее большинства. Это следовало отметить.
— Мисс Волкова, какая честь! — Джонатан расплылся в улыбке, которая должна была выглядеть обаятельной, но выглядела как оскал. — Я Джонатан Хартфорд, а это моя жена Вивьен. Мы так восхищаемся вашей работой. «Ноксум» — это просто революция!
— Здравствуйте, — Вивьен чуть кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Женщина чувствовала: с Александрой что-то не так. Не формулировала, но ощущала. Интуиция старой хищницы.
Александра чуть склонила голову.
— Восхитительная инсталляция, — произнесла она вслух, не глядя на Хартфордов, но явно обращаясь к ним. Её голос был ровным, как линия кардиограммы остановившегося сердца. — Она о том, как мы связаны нитями, которые сами плетём и сами же ненавидим. Вы не находите?
Она чуть сместила фокус, ослабила барьер, позволила полю Истины истечь вовне — самую малость, контролируемую утечку, как приоткрытый вентиль. Одновременно — тонкий ментальный толчок в сознание Вивьен: «Ты действительно хочешь молчать? После всего, что он сделал? После всех этих лет?»
Вивьен заговорила первой.
— Я нахожу, что некоторые нити — удавки, — сказала она, и в её голосе звякнуло что-то новое, опасное, незапланированное. — Посмотрите на моего мужа. Он держится за мой локоть так, будто я поручень в метро. Всю жизнь держится. Даже когда мы занимались сексом — он держался за мои плечи, как утопающий за спасательный круг. Вы знаете, каково это быть спасательным кругом для человека, которого вы презираете?
Джонатан замер. Его зрачки расширились — медленно, как диафрагма фотоаппарата. Мысленно он орал: «Заткнись, Вивьен, ради Бога, здесь же пресса, здесь инвесторы, здесь эта русская сука смотрит на нас как на бактерий под микроскопом — ЗАТКНИСЬ!»
Но вслух он сказал другое. То, что прятал годами, десятилетиями — с тех самых пор, как впервые увидел её, двадцатилетнюю дебютантку, и понял, что она выходит за него ради денег его отца.
— Если ты поручень, то скользкий, дорогая. И ржавый изнутри. Ты не женщина. Ты симулякр женщины. Ты двадцать восемь лет имитировала чувства, а сама — чёртова пустыня. У тебя никогда не было оргазма, ты симулировала их все, все до единого, я знаю, я читал твой дневник в две тысячи пятом!
Вивьен рассмеялась. Смех был стеклянный, жуткий, и люди вокруг начали оборачиваться. Скандал назревал, как гроза — в воздухе запахло озоном и адреналином.
— Дневник? Ты рылся в моём дневнике? Господи, ты ещё более жалок, чем я думала. Да, я симулировала. Потому что ты не знаешь, где находится клитор. Ты вообще не знаешь, что такое женщина. Ты знаешь только свою правую руку и порнохаб!
К этому моменту вокруг собралась уже небольшая толпа — человек двадцать. Люди отрывались от шампанского и разговоров, почуяв скандал. Запах скандала для нью — йоркской элиты был слаще любого парфюма. Сработал стадный инстинкт: там, где кровь, там интересно.
Александра не делала ничего. Почти. Она просто присутствовала, и поле Истины делало свою работу — расходилось концентрическими кругами, как волны от брошенного в воду камня. Она чувствовала, как ускоряется пульс Вивьен, как расширяются её зрачки, как в префронтальной коре рушится барьер между лимбическим «хочу» и социальным «должно». Она чувствовала, как Джонатан балансирует на грани инфаркта — его сердце билось с перебоями, давление подскочило до опасного уровня. Ей было всё равно.
— Я мечтаю, — произнесла Вивьен громко, и её голос разнёсся под сводами зала, усиленный акустикой, — чтобы ты умер на тренажёре. Прямо в нашем спортзале. Чтобы я сидела с ноутбуком, пила смузи и смотрела, как ты синеешь. А потом я бы продала твою коллекцию вин, которой ты так гордишься, и купила остров. И на этом острове я трахалась бы с двадцатилетними мальчиками и ни разу, НИ РАЗУ не симулировала!
Тишина упала, как топор. Арфа, игравшая где-то в углу, стихла — музыкант замер с открытым ртом. Фотограф, оказавшийся рядом, машинально нажал на спуск, и вспышка на мгновение выбелила лицо Вивьен, превратив его в гипсовую маску. Где-то в толпе истерически хихикнула женщина — и тут же зажала рот ладонью.
Джонатан взорвался. Не метафорически — он буквально взорвался, как перегретый котёл.
— Ты! Ты пустоцвет! Бесплодная, холодная… Ты хотела детей? Ты не способна быть матерью! Ты даже собаку нашу не любишь! Ты налоговый вычет с вагиной! Я двадцать восемь лет жил с мебелью! С дизайнерской, дорогой, но МЕБЕЛЬЮ!
Он замахнулся — кажется, чтобы ударить её бокалом. Кто-то из гостей ахнул. Охранник рванулся вперёд. Но Джонатан вдруг остановился, схватился за левую сторону груди и начал оседать на пол.
«Инфаркт», — констатировала Александра почти равнодушно. «Этого следовало ожидать».
Поднялась суета. Вивьен кричала — теперь уже не от ярости, а от ужаса: она хотела его смерти, но не здесь, не сейчас, не при свидетелях. Менеджер зала бежал к ним, расталкивая гостей. Кто-то вызывал скорую. Кто-то снимал на телефон.
Александра выключила активное поле, убрала ментальный щуп, свернула своё присутствие обратно в тесную оболочку человеческого тела. Боль в висках ударила с запозданием — тупая, знакомая, почти успокаивающая. Она привыкла к этой боли, как другие привыкают к шрамам. Каждая манипуляция имела цену: микрососуды в мозгу лопались, нейроны гибли, и однажды, она знала, ресурс закончится. Но не сегодня.
Она отошла в сторону, к стеклянной стене, глядя на огни Манхэттена. Сорок второй этаж. Внизу ползли жёлтые такси, текли человеческие реки, горели окна тысяч офисов. Мир жил, не подозревая, что стоит на пороге. Что среди них ходит существо, способное выпотрошить их души одним лишь присутствием.