Лицей 2017. Первый выпуск
- -
- 100%
- +
Издание осуществлено в партнерстве с Литературной премией “Лицей” имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов и группой компаний “ЛОТТЕ” в России
© Гептинг К., Косогов В., Некрасова Е., Курская Д., Грачев А., Медведев Г.
© Янг Сок, предисловие
© Григорьев В., предисловие
© Басинский П., предисловие
© Бондаренко А., художественное оформление
© ООО “Издательство АСТ”
* * *Дорогие читатели!
У вас в руках сборник произведений лауреатов первого сезона Литературной премии “Лицей” имени Александра Пушкина.
История появления премии связана с открытием в ноябре 2013 года в самом центре Сеула, на площади напротив “Лотте Отеля”, памятника Александру Пушкину. Именно благодаря этой символической связи в 2017 году компанией “Лотте Групп” была создана премия “Лицей” для выявления талантливых молодых писателей и широкого распространения русской литературной традиции.
Успешно завершился первый сезон премии, мы собрали 2027 работ и узнали имена новых молодых писателей. Я благодарю Председателя Наблюдательного совета Сергея Степашина, специального представителя Президента Российской Федерации по международному культурному сотрудничеству Михаила Швыдкого, Заместителя руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Владимира Григорьева, Чрезвычайного и Полномочного посла Республики Корея Пак Ро Бёка и всех членов Наблюдательного совета премии и Дирекции премии за их помощь и содействие, а Совет жюри и Совет экспертов – за их усилия в выборе лучших произведений. Благодарю всех представителей литературной среды и журналистов, которые освещали нашу премию в СМИ и предоставляли информационную поддержку.
Также я бы хотел сердечно поздравить шестерых лауреатов, чьи произведения вошли в этот сборник. Я желаю, чтобы их литературная карьера с этого момента бурно развивалась и они смогли стать одними из самых выдающихся современных авторов в России. Надеюсь, что и на этом победители не остановятся, а будут стремиться к международному признанию.
Генеральный директор АО “ЛОТТЕ РУС”Янг СокКаждый год, 6 июня…
Никто не мог поверить, что уже 6 июня этого года на сцену выйдут лауреаты премии “Лицей”. Открою небольшой секрет: премия “Лицей” создавалась буквально “с колес”. Январскими холодными вечерами мы сидели и придумывали ее с партнерами и коллегами. И придумали!
Результат поразил: более двух тысяч рукописей молодых ребят со всей страны и не только из России поступило на соискание в двух номинациях – “Проза” и “Поэзия”.
Уже в конце мая наше жюри – Павел Басинский, Роман Сенчин, Михаил Визель, Максим Амелин, Евгений Бунимович, Мария Ватутина, Шамиль Идиатуллин, – проведя феноменальную работу, бросив все свои обязанности, отобрало победителей.
Это премия для поиска молодых талантов. Это премия для лицеистов, которые будут “свежей кровью” в большой русской литературе. Запомните имена, вошедшие в этот сборник. Кто знает, через 10–15 лет ими, возможно, будет гордиться не только наша страна, но и весь мир.
А пока мы надеемся, что авторы-победители премии “Лицей” смогут сосредоточиться исключительно на литературе, смогут развивать свой талант… Мы ждем от них новых повестей, рассказов, стихов. И не только от тех, чьи имена сегодня названы как победителей, но и всех тех, кто вошел в короткий и длинный списки.
И, конечно же, я не могу не воспользоваться случаем, чтобы поблагодарить компанию “ЛОТТЕ РУС”, нашего спонсора.
Я надеюсь, что каждый год, 6 июня, мы будем собираться на Красной площади в рамках Книжного фестиваля, чтобы награждать победителей премии “Лицей”.
Заместитель Руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациямВладимир Григорьев“Здравствуй, брат! Писать очень трудно!”
6 июня 2017 года, в день рождения Пушкина, на главной сцене Литературного фестиваля на Красной площади были объявлены шесть лауреатов новой литературной премии для молодых писателей “Лицей” – трое в области поэзии и трое в жанре прозы. Общий премиальный фонд премии составляет почти 5 миллионов рублей. Первый лауреат в каждой номинации получил 1,2 млн, второй – 700 тысяч и третий – 500 тысяч.
Я знаю, что у многих это вызывает раздражение. За какие такие заслуги?!
Вопрос этот риторический. Я знаю, что жить одним писательским трудом не может практически никто. И я также знаю, что молодой человек, который всерьез решил посвятить свою жизнь литературе, в бытовом отношении рискует оказаться полным “лузером”. И хорошо еще, если ему об этом не будут слишком часто говорить супруга и дети.
Напомню начало одного из самых ранних стихотворений Пушкина, которое он написал в 15 лет (а это, кстати, “нижний порог” для номинантов):
Арист! и ты в толпе служителей Парнаса!Ты хочешь оседлать упрямого Пегаса;За лаврами спешишь опасною стезейИ с строгой критикой вступаешь смело в бой!Арист, поверь ты мне, оставь перо, чернилы,Забудь ручьи, леса, унылые могилы,Чтоб не слететь с горы, скорее вниз ступай!Довольно без тебя поэтов есть и будет;Их напечатают – и целый свет забудет…Как председатель жюри премии “Лицей” этого года (председатель и жюри будут ежегодно меняться) я душевно рад за 20 финалистов этой новой и ни на что не похожей премии. Еще более я рад за лауреатов. Но и, честно говоря, тревожусь за них. А потом? Или они всерьез думают, что к ним толпами побегут издатели? Их станут узнавать на улицах и просить расписаться на своих книгах, которые будут у каждого прохожего под мышкой? Наконец, просто – что они станут ПИСАТЕЛЯМИ?
Совсем необязательно. Просто в день рождения нашего самого светлого гения литературная судьба коротко улыбнулась им. И эта улыбка дорогого стоит (не в деньгах!). Но что будет потом, не знает никто. Не знал даже Пушкин.
Премия “Лицей” делает правильное дело. Для молодого писателя она как воплощение образа мечты, а без мечты не может быть сладости творчества, а без сладости – зачем творчество? Уж лучше каким-то более надежным и прибыльным делом заняться.
Но главное в творчестве – не сладость, конечно.
Особенно сегодня, когда писать стало очень трудно. И становится тем труднее, чем легче долбить пальцами по клавишам компьютера, когда буквы на экране монитора выскакивают сами собой, слова ложатся бойко, строчки бегут быстро…
Если уж Пушкин жаловался, что поэтов “довольно есть” (это в его-то время, когда профессиональных писателей в строгом смысле вообще не было), то что говорить о сегодняшнем дне? Побывайте один раз на Франкфуртской книжной ярмарке, и вы увидите, что в мире ежегодно издаются миллионы художественных книг. И стихов, и романов, и нон-фикшн. А читателей всё меньше и меньше.
Молодым писателям вступать в литературу нынче трудно еще потому, что современный мир забит миллионами слов. Они – везде! В интернете, в телевизоре, в рекламе, в метро и даже в лифте, если вы там не один. И если вы думаете, что всё это не имеет к литературе никакого отношения, то вы, может быть, и счастливы как писатель, но, простите, не умны. Литература создается из тех же самых слов и порой из тех же самых смыслов. Когда Достоевский писал “Бесы”, он не Гомера перечитывал, а номера свежих газет. “Анна Каренина” родилась из провинциального скандала о самоубийстве Анны Пироговой, любовницы соседа Льва Толстого по имению. Стихи Некрасова рождались из разговоров крестьянских старух. А стихи Маяковского рождала улица “безъязыкая”, с которой поэт стирал “чахоткины плевки шершавым языком плаката”.
Но даже если вы собираетесь сидеть в башне из слоновой кости и писать “вечное” и “нетленное”, имейте в виду, что башен таких за время существования мировой литературы уже выстроен микрорайон размером… примерно с Чертаново.
На пресс-конференции во время объявления “короткого списка” кто-то из журналистов задал вопрос, который я тоже слышу очень часто. “Чего вы ждете от молодой литературы? Какие в ней тенденции?” Нет у меня ответа на этот вопрос. Никакие тенденции никогда не рождали настоящую литературу. Это уже потом критики соображают, что вот это произведение родило какую-то тенденцию. Главное в литературе – это талант (но это всего лишь условие, как музыкальный слух), труд и личность автора. Именно в такой последовательности. И еще скажу шепотом: главное в литературе – ИНТОНАЦИЯ. Это – в прозе. В поэзии это называется – ГОЛОС. Но как добиться своей интонации и своего голоса, я не скажу. Я сам этого не знаю. И никто не знает.
А о чем писать, о ком, какие проблемы поднимать и в каком жанре – это вообще сугубо личное дело. Можно написать о Тамерлане, а будет читаться как про сегодняшний день. Можно написать о том, что вроде современно, а будет разить нафталином. Потому что современность была всегда. И ее было очень много. А вот крупных писателей почему-то всегда было очень мало. Но проблема еще и в том, что и крупных писателей за несколько веков существования литературы набралось уже довольно много. Хотя не Чертаново, конечно.
И завидую, и не завидую я финалистам и лауреатам… “Здравствуй, брат! писать очень трудно!” – так приветствовали друг друга члены одной очень интересной литературной группы советских лет “Серапионовы братья”.
Тексты всех шести лауреатов несложно найти в интернете. К моменту награждения они были выпущены книгами ограниченным тиражом. Но одно дело – “цифра” и “подарочный” бумажный тираж, и совсем другое – полноценный сборник, да еще и в “Редакции Елены Шубиной”. Это уже настоящая путевка в Большую литературу.
Выбор жюри был, поверьте, непростой, даже после почти героической работы Экспертного совета, отобравшего двадцать работ из более двух тысяч, присланных на конкурс. Но если жюри в чем-то и ошиблось, а в него входили очень серьезные литераторы: Максим Амелин, Евгений Бунимович, Мария Ватутина (поэзия), Михаил Визель, Шамиль Идиатуллин, Роман Сенчин (проза), – лично мне не стыдно за наш выбор.
Несколько проще мне говорить о прозе. Три очень разных и очень талантливых текста. Они, как мне кажется, отражают то, что происходит в современной прозе в целом.
Первое место – Кристина Гептинг из Великого Новгорода. Повесть “Плюс жизнь”. Написана от лица юноши, ВИЧ-инфицированного от рождения. Звучит страшновато. Другой писатель непременно сделал бы из этой темы такую “пугалку” о страшной России, где все темно и беспросветно. Но пришло какое-то новое поколение писателей. Они не “врачи” и даже не “боль”, говоря словами Герцена. Они берутся за социальные темы просто потому, что не вправе быть равнодушными. Берутся энергично, спокойно, даже деловито. Как волонтеры, показанные в последнем фильме Андрея Звягинцева “Нелюбовь”. Умные сосредоточенные лица, понимание ситуации, отсутствие лишних действий. Так же и повесть Гептинг – скупа на детали. Она не “давит”, не пугает. Она рассказывает. И даже советует. Как жить с этими людьми.
Чтобы оставаться людьми.
Проза Евгении Некрасовой из Подмосковья (второе место) – иного рода. Повесть “Несчастливая Москва” и несколько циклов рассказов. Ее прозу определяют так: новый магический реализм + фольклор + эксперимент. Традиции Платонова, Кафки, отчасти недавно ушедшего от нас Мамлеева, влияние Сорокина, который влияет на современную прозу сильно. Очень яркий, “авторский” язык. Для Гептинг важен не стиль, а тема, которая стиль и задает. Для Некрасовой важен стиль…
И, наконец, москвич Андрей Грачев со сборником рассказов “Немного о семье”. Грачев не боится писать просто о простых людях и простых вещах. Не боится описывать производство. Не боится “бытовухи”. Его взгляд на мир как будто банален, но это – обманчивое впечатление. Меня удивили два его рассказа – “Муж” и “Жена”. Муж любит жену, а она его – нет. Жена любит мужа, а он – нет. Всё просто. Один (одна) любит, другой (другая) – принимает любовь как должное и смотрит в сторону. Но вот, знаете, ничего более точного о семье я не читал. Так ведь и есть. К сожалению.
Сложнее с поэтами. Их сегодня так много, так много… Но на поэте из Курска Владимире Косогове (ударение на третьем слоге) члены жюри сошлись единогласно. Косогов называет себя в стихах “акмеистом седьмого дня”. Это неоклассицизм. Нет случайных слов, случайных рифм, случайных строк. “Классическая роза”, привитая Владиславом Ходасевичем к “советскому дичку”, расцвела и не боится морозов.
Колодец деревенский, перекошенныйЗастрял от дома в десяти шагах.И смотрит в воду ягодою сброшеннойКустарник на дубовых костылях.И мой отец без посторонней помощиТягучий ил со дна таскал киркой,Чтоб ковш небесный, безнадежно тонущий,К утру достал я детскою рукой.Дана Курская (второе место) пишет стихи так, что их, конечно, лучше не читать, а слушать в авторском исполнении. В широком смысле это называется “слэм”, когда реакция публики на музыку или стихи так же важна, как они сами. Так слушали поэтов-“эстрадников” в 60-е годы. Потом это ушло, подверглось остракизму, в моду вошло чтение медленное, “с листа”. Сегодня эта традиция возвращается, как и мода на поэтические концерты. Но стихи Курской – не вполне “слэмовые”. Они и “с листа” хороши…
За гробом нету ни чертани ангела с трубоюкакие там еще вратаникто от люльки до крестане свяжется с тобоюпрощаться надо навсегдапо вехам и минутамкакого там еще судаты ни туда и ни сюдаи никого не ждут тами только пыльный василекрастущий за оградойхоть синий глаз его поблеквстает безверью поперекне тронь егоне надо.Третье место – Григорий Медведев, цикл стихов “Карманный хлеб”. Стихи камерные. Поэзия дома, двора, школьной парты, семейного стола… “Удобное мироустройство”, как пишет поэт. Почему-то вместе вспоминаются Сергей Есенин и Осип Мандельштам, которых, кстати, напрасно противопоставляют. Мир, из которого всегда что-то уходит, но и всегда самое важное остается…
Две дубовые балкидержат над головойпотолок этот жалкий,уголок родовой…Неподвижные бревна,тот же вид за окном,но я вижу подробно,что уменьшился дом.Убывает как будтоза хозяином вслед,потому – ни уюта,ни тепла уже нет.Шесть молодых писателей. Три поэта, три прозаика. “Редакция Елены Шубиной”. Жизнь продолжается.
Председатель жюри премии “Лицей”Павел БасинскийНоминация Проза
Первое место
Кристина Гептинг
Плюс жизнь
Повесть
Часть перваяМне так уютно среди женщин, которым за тридцать, ближе к сорока. Мне приятны их мягкие обиталища – бухгалтерии, отделы кадров. Чай, печенье, каталоги “Avon”, тихонько играет какое-нибудь “Дорожное радио”…
– Пиши автобиографию, – сказала мне одна из милых сотрудниц отдела кадров областной больницы и протянула разлинованный листок.
– А что писать-то? – спрашиваю. – И… это… Вы, может, забыли, но я санитаром устраиваюсь, а не главврачом.
– Ой, правда, а мы и не знали, – подхватывая мой шутливый тон, продолжает приятная женщина. – Так положено. У нас и санитары пишут, где и когда родился, кто родители, какое образование… В свободной форме. Только без ошибок постарайся.
– Да ладно, всё равно это никто не читает, пиши там что хочешь, – рассмеялась из-за дальнего стола другая кадровичка, совсем молодая.
Я пожевал казённую авторучку и принялся за дело:
“Я родился 20 августа 1997 года. Город не платил за свет в течение нескольких лет, и терпение энергетиков лопнуло. В тот вечер роды в роддоме принимали при свечах. Мою маму привезли туда с сильнейшими схватками в состоянии героиновой ломки – “Скорую помощь” вызвали прохожие. Врачи сразу заподозрили в ней ВИЧ-положительную – много их стало в последние годы. Рожать отправили в неработающую душевую. Врач и акушерка надели по две пары перчаток. Вскоре родился двухкилограммовый я с признаками героиновой ломки. Меня перевели в детскую больницу, а маму оставили ломаться в душевой.
Через пару дней пришел её анализ на ВИЧ. Естественно, плюсовой. У меня тоже нашли антитела к ВИЧ. Однако через месяц выписали из больницы – ломку согнали, вес я набрал, что они ещё со мной могли сделать?.. Сказали: надо верить в лучшее – что на самом деле я не заразился и мамины антитела к полутора годам уйдут.
Нас с мамой встречала бабушка. С цветами. Она, как и заповедовали врачи, верила в лучшее. Ради ребёнка мама одумается, оставит наркотики и допишет диссертацию (до попадалова мама работала ассистентом на кафедре русской литературы ХХ века).
Но было не суждено. Мама умерла от передозировки, когда мне было три месяца.
Меня вырастила бабушка.
Мое детство – оно с запахом хлора. Бабушка хлорировала всё, с чем я соприкасался. Бельё кипятила. И посуда у меня была отдельная. А ещё она нашила себе масок из старых простыней. Без маски я её почти и не видел.
В садик я не ходил. В школу меня бабушка всё же отдала, чтобы никто не догадался, что я неизлечимо болен, да ещё такой постыдной болезнью.
Сначала всё шло хорошо, внешне я от других ничем не отличался, болел не чаще и не тяжелее других детей, пока вдруг в семь лет не выяснилось, что придётся пить лекарства. Это было удивительно, что есть, оказывается, какие-то таблетки, “чтобы не наступал СПИД”. Таблетки мне понравились – разноцветные. Они внушали надежду, что я проживу не так уж мало.
Всю жизнь с того момента мне предстояло пить сначала пять, а сейчас, когда препараты стали совершеннее, две таблетки в день. Бабушка всё удивлялась, что я жив на “этой химии”. “Невозможно жрать столько таблеток и долго жить”, – говорила она.
Но всё же умерла первой. Мне успело исполниться восемнадцать.
Я поступил в университет. Хотел в медицинский, но мой инфекционист в СПИД-центре, а это единственный человек, которому я доверяю, сказал, что с ежегодными проверками на ВИЧ для медиков я об этом могу забыть – нормально работать с моим диагнозом всё равно не дадут. Поэтому пошел на биофак. И хоть выращивать ГМО-картошку и кукурузу по закону нельзя, корпеть над ними в лаборатории не воспрещается, что мне и придётся после универа делать. Я не уверен, что это моё – быть ботаником. Наверное, поэтому и иду работать в морг. Буду подглядывать за медициной в щёлочку”.
– Что за ерунду ты тут понаписал?
– Так вы ж сказали, читать никто не будет… Да шутка, конечно, – заржал я. – Разве похож я на спидозного сына наркоманки?!
– Ну, конечно, не похож!.. – услышал я голос молодой кадровички.
– Переписывай, – вздохнула приятная женщина.
Похоже, с такими кадрами они ещё не сталкивались.
Я взял новый лист.
“Спирин Лев Валерьевич, 1997 года рождения. Мать – Спирина Маргарита Александровна, преподаватель, умерла в 1997 году от внезапной остановки сердца. Бабушка – Спирина Вера Петровна, учитель младших классов, пенсионерка, умерла в текущем году.
Закончил среднюю школу № 28 и поступил в NГУ на биологический факультет.
Проживаю по адресу: ул. Декабристов, д. 110, кв. 88”.
Эту биографию милые женщины одобрили.
Вы, конечно, уже поняли, что оба рассказа были правдивы.
Показать квартиру? Угловая хрущёвка. Две плавно перетекающих друг в друга комнаты, по площади не маленькие, но вытянутые, как плацкартные вагоны.
Я живу в комнате, которую бабушка называла “библиотекой”. В ней от прежней хозяйки, выжившей из ума школьной директрисы, покончившей с собой, осталась туча книг – от пола до потолка.
Раз уж я взялся тут распинаться перед вами, сразу обозначу круг любимых писателей. Без них я бы сдох, честно. Слóва-то дома было кинуть некому. А книга дает иллюзию общения, да и собеседник почти гарантированно – не дурак.
Ну, конечно, Сэлинджер. Это вы, должно быть, заметили. И ничего с этим уже не поделаешь. Я тут прочёл, что он сказал перед смертью, мол, “Над пропастью во ржи” был его ошибкой. Ну да, конечно. Ошибка. А ничего, что благодаря этой “ошибке” я, может, до сих пор жив? Иначе ж таким, как я – нам только вздернуться. Ну, или как там, Холден? Оседлать атомную бомбу?..
Потом – Вишневский. Упаси Боже, не Януш Леон. Я про Вишневского Александра Александровича. Сероватая книжка “Дневник хирурга” с предисловием маршала Жукова. Прочитав её, я и решил стать хирургом. Но мой ВИЧ рассмеялся мне в лицо. И ничего, что вируса в моем организме благодаря лекарствам и нет почти. Да и придумали же кольчужные перчатки – это такая суперштука, которая ни при каких авариях не даст мне заразить пациента… И все ведь это прекрасно понимают. Но нет. Мне можно только в морг. (Хотя и туда нельзя на самом деле, просто анализ на ВИЧ сдавать не обязали.) Я изо всех сил стараюсь, чтобы в моих словах не звучала вселенская обида, но получается что-то не очень, да?..
Ещё мне Библия нравится. Но только Новый Завет. Ветхий вообще не понимаю и того Бога я не знаю и знать не хочу.
А вот персонаж из Нового Завета – тот, конечно, мне симпатичен. Я уверен, что если бы Иисус пришел в этот мир сейчас, то обязательно был бы ВИЧ-инфицирован. Гомосексуал, наркоман, распутник или просто сын ВИЧ-положительной Марии. (Кого вы там ненавидите, презираете или боитесь?) А что, тогда ведь считали его обманщиком, одержимым бесами, самозванцем – по тем временам самые страшные грехи…
Короче, я знаю, этот чувак – он на моей стороне.
Бабушка меня не любила.
Бывает так, что бабушка и любит, и не любит одновременно – ну, как у Санаева (вы меня простите за вторичность и ссылки на авторитеты, я же в первый раз что-то осмысленное пишу, и мне навыка не хватает…), а моя бабушка меня просто не любила.
Она была мной не довольна по умолчанию. И что бы я ни делал – я ничего бы не смог изменить. Я же ВИЧ+…
А чего быть довольной?.. Дочь росла вроде хорошей девочкой, а потом влюбилась в этого проклятого Валерку. И где познакомились?! В университете! Она пришла ассистентом на кафедру, а он – только после аспирантуры. Нищий был. У него были ровно одни брюки. Голову мыл хозяйственным мылом, треснувшие авторучки изолентой заматывал. Решил подзаработать. Ну и так подзаработал, что через полгода сам прочно сидел на героине, да и дуру-Марго туда же утянул.
Дура-Марго – это моя мама. Проклятый Валерка – папа. Хотя тут бабушка была не уверена, ведь “Марго была та еще проститутка последние годы, могла и от другого тебя родить, она уже ничего не соображала, прости Господи”. Падение моих родителей было чрезвычайно быстрым. Потом я читал, что на героине люди могут и по десять лет жить с виду нормальной жизнью – только самые близкие в курсе их состояния. Моя же мама продержалась от первого до последнего укола всего лишь три года.
Бабушка хотела отдать меня в дом малютки, когда в полтора года диагноз подтвердили окончательно и мой ВИЧ уже навсегда врезался в ее жизнь, но Санпалыч из СПИД-центра отговорил ее. Сказал, что я хороший мальчишка, показатели отличные, а там, может, к моему совершеннолетию лекарство от ВИЧ изобретут.
Я – совершеннолетний. Санпалыч ошибался.
Бабушка в лекарство от СПИДа не верила, она почему-то думала, что и мама умерла от синдрома, а вовсе не от “отравления неизвестным веществом”, как было написано в документах.
– СПИД, с***, я тебя ненавижу! – воздевала она руки к небу, если вдруг на неё накатывала печаль по ушедшей дочке и больному внуку.
Она осталась совсем одна. Дедушка умер ещё до моего рождения, старшая дочь уехала в другой город. Подруг не было – подозреваю, она намеренно их уничтожила. Какие подруги, когда в семье почти чума…
А я, “камень на ее хилой шее”, совершенно не ценю того, что она меня не отдала в детский дом. Издеваюсь, грублю, не слушаюсь.
Когда она меня за это ругала, я всё не мог взять в толк, как же я могу вытворять все эти ужасы, если целыми днями один сижу в “библиотеке”?..
Короче, не любил я бабушку.
Я Нину любил.
Смуглеет салями, вызывающе поблескивает бутылка водки. Фрукты, конфеты, лимонад.
Радость. Праздник. Нина приехала.
Мне семь лет. Она вызволяет меня из моего невольного убежища:
– Иди поиграй с Ирой и Наташей.
Сначала я иду на кухню и ем деликатесы. Давлюсь от волнения. Ира и Наташа сидят рядом. Одной восемь, другой – десять. Они, конечно, и раньше приезжали, например прошлым летом, и Нина точно так же предлагала мне их компанию, и мы играли вместе, но за этот год они, как мне показалось, уж очень выросли. А я будто бы остался прежним. В общем, с моей семилетней точки зрения, они ужасно взрослые. Тем почётнее возможность поиграть с ними.
– Ты не боишься? Я бы на твоём месте к дочкам его не подпускала, – заводит бабушка старую песню.