- -
- 100%
- +
Глава 1. Пепельный рынок
648 год от О.И. (ОснованияИмперии)
Архиграммат Варфоломей умирал. Не потому, что болел или был дряхлым, несмотряна преодолённый порог в шесть сотен лет. Поджарый старик стоял на пороге в иноймир из-за собственной клятвы. В год основания Империи он скрепил первую ВеликуюХартию Основания, вплетя в неё свою жизнь в качестве гарантии её нерушимости.Тогда всё было просто. Девять Домов ещё не превратились в ожиревших хищников.Первый Император стоял рядом, держа перо так же крепко, как меч, и клянясь, чтоХартия станет щитом для слабых. Варфоломей в те времена верил, что слова можноудержать в рамках смысла. Что закон всегда будет поверх жадности. Теперь жеХартия трещала по швам, разъедаемая ложью и двусмысленностями, которые, какраковая опухоль, прорастали в бесконечных указах Девяти Домов.
Варфоломей стоял в центре Зала Судеб. Вокруг, повинуясь воле словесногомага, в воздухе огненными буквами мелькали тексты договоров, указов и присяг.Вся правовая ткань Империи. Архиграммат искал источник заразы. Когда-томогущественный голос мага, теперь был похож на скрежет камня о камень. С каждымпроизнесённым словом с седой бороды осыпался буквенный пепел.
— Нашёл! — просипел он.
Конструкция сияющих текстов чуть содрогнулась. Одна-единственная фраза вновеньком договоре о поставке зерна в одну из приграничных провинций, подписаннаянакануне, подсвечивалась ядовито-багровым светом. Фраза казалась идеальной.Юридически безупречной. Но всё же, несущей в себе семя хаоса. Она позволяла водностороннем порядке расторгнуть договор в случае «ненадлежащих погодныхусловий». Пара сухих строк — и внезапно «дожди не те», «не тот урожай»,«неблагоприятные ветры». Бумага объявит погоду виновной, а Дом Монеты останетсяагнцем безгрешным. Там, где согласно строке договора должны лечь мешки с мукой,лягут тела. Это обрекло бы тысячи людей на голодную смерть.
Варфоломей знал, что попытаться просто разорвать её, бессмысленная затея.Фраза была вплетена слишком искусно. Он не был Клятворезом, но и не просто такносил титул Архиграммата. Старый маг воздел руки. Предсмертный обет прозвучална языке самой реальности:
— Да будет так. Отныне сила подобных пунктов обратно пропорциональна чистотепомыслов подписавшего! Ложь, ими порождённая, да обратится против лжеца!
Раздался звук, словно треснуло само небо. Багровая фраза не погасла, ноизменилась, обретя серебряную колючую оправу. Цена обета была мгновенной иужасающей. Архиграммат Варфоломей рассы́пался в прах, подобно древнему свитку.Где-то высоко в небе, над столицей, пока невидимая никому, вспыхнула и сталачуть шире багровая трещина. Шов в ткани мира, за которым шевелилось нечтоголодное.
667 год от О.И.
Воздух Пепельного рынка ощущался густым, липким соусом, вываренным изчеловеческого пота, перегара и сладковатой гнили перезревающих фруктов. Он нето, что бы наполнял лёгкие, а больше устилал их изнутри, въедаясь в одежду,кожу и даже душу. Илья Сиверов ненавидел рынок всеми фибрами юной души. Слишкоммногое в жизни семнадцатилетнего парня начиналось и заканчивалось именно здесь.На Пепельном мать когда-то дрожащей рукой поставила подпись под хартией, которойне понимала. Здесь их семья официально превратилась из «бедных, но свободных» в«должников с перспективой».
Каждый раз, когда он ступал на территорию рынка, Илья ощущал, будтовозвращается на место чужих преступлений. Товаром здесь были не столькопродукты, сколько человеческие судьбы, цинично расписанные на грубой бумаге.Империя с момента своего зарождения, держалась на магии слов. Девять Домов —Щита, Монеты, Клинка и остальные спорили за власть в судах и утверждали вуказах. Пепельный рынок стоял на границе владений Домов — серая территория, гдепереписывали клятвы, продавали как долги, так и имена. Любой документ здесь былне просто бумагой, а узлом главного смысла: поставь подпись — и мир признаёт.На запястьях — копчёные печати, на языках — швы договоров. За медяки менялисудьбу, а за золото — прошлое.
Семнадцатилетний Илья, прижав локти к бокам, с трудом протискивался сквозьтолпу. Взгляд, привыкший цепляться за детали, скользил по прилавкам. Наполусгнивших строениях, вместо мяса, овощей или фруктов, лежали свитки идокументы. Одни, потрёпанные и перевязанные бечёвкой, светились в глазахпарнишки тусклым, угасающим светом. Другие, новее, на качественнойбумаге пылали ровным, уверенным светом. Торговцы, если можно было такназвать продавцов душ, в белых перчатках обращались со свитками максимальнопочтительно. Долговые расписки. Кабальные хартии. Обещания, скреплённые магиейслов, что была крепче прутьев в железной клетке.
Илья с рождения мог чувствовать нутром каждую. Это было его личной способностьюи главным секретом в жизни. Мама с детства твердила ему, что никто не должен обэтом узнать. Мол, тогда его навсегда заберут из семьи и начнут изучать вподвалах Коллегии Клятв. Месте, где обучали магии слов. А точнее, способамвплетать её в юридические документы. Но, мамы не стало, а Илья должен былпозаботиться о сестре. Любыми средствами. Вот почему он уже час рыскал порынку, в поисках Ани, стараясь не смотреть лишний раз на товар. Все эти клятвыи обязательства давили на подсознание раздражающим гулом. Он слышал их даже небарабанными перепонками, а кожей, нервами, чем-то глубинным, что сидело в Ильеот рождения. Вон там, за прилавком, ярко-жёлтым горел договор опоставке зерна — честный, пахнущий полем и потом фермера. А вот здесь алым,ядовитым пламенем, полыхала хартия на якобы «добровольное» услужение, откоторой юношу стало подташнивать.
Он нашёл сестру в конце рядов, упирающихся в грязный пирс. Место откуда всторону Дома Монеты уплывали лодки с рабами. Напуганная Аня стояла,вжавшись в стену. Худенькие плечи девочки тряслись мелкой дрожью. Перед ней,уместив толстый зад на скрипучий табурет, сидел ростовщик. Судя по знаку весовс золотыми гирями на его рукаве, Человек Дома Монеты. Тучное тело, истекающеепотом с невыносимой примесью запаха чеснока, было облачено в камзол цветатусклого золота. На лоснящейся шее поблёскивала тяжёлая цепь, на которой виселнапёрсток из тёмного металла с крошечными, идеально отточенными чашами весов.Знак гильдии ростовщиков. Боров щёлкнул им по печати на свитке, лежавшем у негона коленях, лёгким, выверенным жестом.
— Ну что, милая? — голос ростовщика был ровным, почти вежливым. От чегостановилось ещё страшнее. — Все сроки вышли. Или плати, или подписывай это.
Он потряс в воздухе ещё одним свитком. Маленьким и аккуратным. От документаисходил прохладный, но цепкий свет.
— Пункт седьмой, подпункт «б»: «В случае кончины одной из сторон,обязательства переходят на ближайших кровных родственников, с моментальнымвзысканием всей суммы». Всё честно.
Испуганная Аня, едва сдерживая слёзы, качала головой, не в силах вымолвитьни слова.
— Не можешь заплатить? — ростовщик щёлкнул языком. — Ничего, у Дома Монетывсегда есть альтернативные варианты. Новая хартия… она лояльна. Всего пять летслужбы в прачечных. А там, глядишь, грудь с попкой вырастет, сможешь себяпроявить в ином статусе.
Взбешённый Илья рванулся вперёд, заслоняя собой сестру.
— Отстань от неё. У нас с Домом Моста была договорённость. Отсрочка до концамесяца.
— Была, — согласился ростовщик, ещё раз щёлкнув напёрстком по печати. — Но,как видишь, мальчик, обстоятельства изменились. Да и проценты капают. Каждыйчас. Так что… Или платите, или пусть подписывает.
Он протянул новенький свиток, без подписи, Ане. Бумага зашелестела. Холодныйсвет отбрасывал блики на испуганное лицо. Девочка рванулась вперёд, пытаясьвыбить свиток из рук жирдяя.
— Не смей! — крикнула она, но голос предательски сорвался на всхлип.
Ростовщик даже не шелохнулся. Лишь чуть отвёл руку, а взгляд скользнулкуда-то в сторону. Последовал почти незаметный кивок.
Илья посмотрел на их старую хартию, лежащую на коленях ублюдка. Единственное,что осталось от мамы. Он вспомнил, как та подписывала её. Затхлая лавка, тот жезапах, но другое лицо. Ростовщик помоложе с глазами, видевшими в людях толькоцифры. Мама долго водила пером поверх строк, бормоча: «Это временно, Илюша…мы выберемся…». Эта хартия стала их общим позором и гарантией, что их«заметят» в Реестре. С тех пор Илья ненавидел документ почти так же сильно, какненавидел бессилие, которое заставило мать его подписать. Ненавидел в нёмкаждую буковку. От накопившегося отчаянья с яростью, с парнем стало происходитьто, что он всегда старался в себе подавлять.
Мир в глазах Сиверова померк. Гул рынка стих. Илья видел перед собой толькосвиток. Но, не просто видел — он его чувствовал. Текст в его взглядестремительно переставал быть текстом и становился структурой. Переплетениемсияющих, пульсирующих нитей из обязательств семьи. Одни из них были толстыми ипрочными — основной долг семьи. Другие, помельче, но жилистые — проценты.Следом показались тончайшие, почти невидимые паутинки. Те самые коварные пунктыо немедленном взыскании и перекладывании долга. Они искривляли все полотнодоговора, словно кривое зеркало.
Одна из магических паутинок, та самая, в которую тыкал жирный палец,тянулась к сестре, чтобы опутать девочку навсегда.
«Клятва без согласия — узда, а не договор», — пронеслось в головеИльи.
Рука сама собой рванула вперёд. Он не собирался красть свиток и не знал ниединого заклинания. Просто ухватился за эту тонкую, ядовитую нить имыслено, всеми фибрами разъярённой души, рванул на себя. Раздался звук, похожийна лопнувшую струну. Резкий, высокий, болезненный.
Свет старой, семейной хартии ослепительно вспыхнул и тут же погас. Бумага наглазах начала чернеть и рассыпаться в пепел. Люди вокруг застыли в немомизумлении. Наступила напряжённая тишина.
Ростовщик, остолбенев, пялился на ошмётки пепла, щедро засыпающие егоколени. Его лицо медленно наливалось кровью.
— Как... ты это сделал? — шёпот мужчины был похож на шипение змеи. —Самоучка? Грязный, нищий самоучка!
Мужчина вскочил. Тучная тень накрыла Илью вместе с Анной. Ростовщик резкокивнул кому-то, кого видел за спиной юных нарушителей.
В рыночный шум добавилось тяжёлое, нарастающее по экспоненте, гудение. Из-заприлавка вышли два стражника в потускневших кольчугах. На нагрудниках у обоихмерцали служебные печати вояк. Клятва на защиту интересов Дома Монеты. Шумтолпы, казалось, подпитывал их, делая свет ярче, а гул ещё громче.
— Взять живыми обоих, — прорычал первый стражник, чьё лицо скрывало забралошлема. — Начальство наверняка захочет поговорить с ними.
Илья пропихнул Аню за спину, заталкивая в узкую щель между двумя лавками.
— Беги, — попытался он крикнуть, но из горла вырвался лишь сдавленный,хриплый шёпот. Последствия за вмешательство в магию слов.
Стражники двигались навстречу нарушителям синхронно и неумолимо. Первыйзанёс алебарду, чтобы прижать смутьяна древком к земле. Илья отпрыгнул. Спинаупёрлась в липкую от грязи стену. Пути к отступлению не было.
Снова мир в глазах юноши сузился. Звуки ушли, оставив навязчивый, визгливыйгул многочисленных печатей. Илья посмотрел на стражей не как на людей, а как насгустки чужих обязательств. Доспехи обоих были испещрены сияющими нитями клятв— «стеречь», «защищать», «подчиняться». Под этими обязательствами располагалисьдругие — тусклые, личные обеты: «кормить семью» и «выжить любой ценой». Дваслоя клятв перечили друг другу, создавая между собой лёгкое напряжение, видимоетолько ему.
Илья не успел даже подумать. Инстинктивно нашёл нужную точку — крошечныйузел, где личное «кормить» подпирало служебное «подчиняться», и сделал то, чтоумел. Отсечку.
Раздался короткий, высокий писк. Свет печатей на мгновение сталослепительно-белым, а затем погас, оставив после себя тусклое мерцание.Стражники неестественно дёрнулись. Это даже показалось Илье забавным. Одинзахватил воздух ртом, другой уронил древко алебарды, сбившись с шага.Идеальный, совместный угрожающий ритм распался. На миг, которого должно былохватить. Илья рванул Аню за руку и прохрипел:
— Бежим!
Брат с сестрой нырнули в ближайший проулок, заваленный ящиками со сгнившейкапустой, и побежали, не разбирая дороги, пока в лёгких не запылал огонь.Удивительно, но погони за ними не было. Свернув в очередную из подворотен,воняющую мочой и фекалиями, оба рухнули на землю в изнеможении. Молчаниеповисло между родственниками невысказанным грузом. Аня нарушила его первая.
— Илья... твой голос... — она смотрела на старшего брата с жалостью. Девочказнала о способностях брата и знала, какую цену он платит за них.
Илья попытался ответить, но, буквы «л» и «р» не желали извлекаться изсвязок, выдавая наружу лишь хриплый шёпот. В голове образовалась ледяная гладьрастаявшего воспоминания. Он помнил, как мама пела им колыбельную, но словапесни расползались, подобно мокрым чернилам. Лишь смутный образ и крошечныеобрывки мелодии. Если речь в конечном счёте вернётся, то воспоминание —никогда. Такое происходило с ним не впервые. Маленькие кусочки воспоминанийотваливались после каждого вмешательства в чужие клятвы. То забытое имя другаиз детства, то неуловимый запах, связанный с домом, то обрывок из старойсказки. Дар не просто царапал юношу изнутри — он каждый раз выкупал попытки«исправить мир» по цене памяти. В какой-то момент Илья перестал считать этипотери.
— Ничего... — просипел он. — Это... достойная цена. За тебя, сестрёнка.
Илья закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Он не только сделал что-тозапретное, но и раскрыл на людях свой дар. Хотя дар это или проклятие, онсам не знал. Дом Монеты теперь не оставит его в покое. Никогда! За головунарушителя наверняка будет назначена награда.
Юноша открыл глаза и посмотрел на сестру. На бледное, испуганное личикодевочки. Он не мог подвергать Анну опасности. Решение было только одно. Прямоеи, в какой-то мере, безумное.
— Аня, слушай меня внимательно, — хриплый, постепенно восстанавливающийсяголос звучал особенно жутко в темноте проулка. — Ты вернёшься домой. Никомуничего не рассказывай. Возьми всё, что мама спрятала в синей шкатулке подполом, и отправляйся к тёте Лукерье в деревню. Сегодня же.
— А как же ты? — в глазах девочки читался ужас.
— Я попробую поступить в Коллегию Клятв, — ответил он. В голосе братадевочка услышала незнакомую сталь. — Не станут же они убивать меня просто так.Наверняка сначала захотят допросить или испытать. Вдруг они знают, что делать смоими способностями. Это даст тебе время скрыться, а мне понять, что во мнесломано и можно ли это перековать.
На самом деле Илья не особо верил в успех этого плана. Коллегия Клятв неславилась милосердием. Но, сидеть в подворотне и ждать, пока Дом Монеты придётза их шеями, было глупо. Если его всё равно бросят в жерло этой машины, лучшесделать первый шаг самому. Возможно, удастся понять, как устроены в нейшестерёнки. В тот момент у Сиверова был один мотив: не дать системе забрать Аню. Всё остальное приложится.Илья встал, отряхивая грязь с колен. Мышцы ныли, в горле першило, а в душецарил хаос из расползающихся воспоминаний. Но, решение было принято.
— Теперь беги, — велел он сестре. — И не оглядывайся.
Юноша вышел из арки, оставляя Аню одну в темноте, скрепя сердце.Оборачиваться не решился. Он боялся, что если сделает так, то не сможет уйти.Бурча под нос проклятия на головы всех ростовщиков Империи, парень быстро шагалпо тёмным переулкам. Хриплый кашель отлетал эхом от мокрых заборов, пугаядворовых собак.
Вдалеке над крышами лавок, сияли огнями Врата Коллегии Клятв. Это был непросто суд или храм, а спаянный в один механизм регистр-банк-трибунал слова.Здесь любое «обещаю» превращалось в документ, долговое обязательство илипечать, а любое «клянусь» — в рычаг, способный ломать судьбы. Место, гдековались законы, державшие тысячи семей Империи в нищете. Коллегия фиксировалакаждую присягу и договор. От деревенского займа на мешок зерна до брачных союзовсреди Домов, вплетая их в Единый Реестр. Нарушишь срок, исказишь формулу,попытаешься выкрутиться полуправдой, Реестр отзовётся болью, штрафом,конфискацией или вызовом Стражи Щита для принудительного исполнения. Здесьслова взвешивали, мерили на чистоту и соразмерность процедуре. Сперва —проверка формулы (чтобы без двусмысленностей), затем — хор Певчих дляскрепления, следом — печать Коллегии и запись процента-санкции за просрочку.Дом Монеты приносил сюда свои ростовщические договоры, Дом Тени — двусмысленныеформулы с ловушками, а Дом Щита исполнял вердикты, если должник вдруг«терялся».
Сомневаешься в клятве — проси аудит. Клятвенные аудиторы вскрывали текст иподложные смысловые швы. Искали запрещённый подтекст и несоответствие должнойпроцедуре. Но никто, ни один живой человек, не мог вторгаться в уже скреплённуюпечать и менять её голосом. На такое был один термин — ересь.
Глава 2. Врата коллегии
Свет огромных, в несколько ярусов, врат Коллегии Клятв бил в глаза ледяными,режущими лучами. Это были не просто двери. Массивное архитектурное сооружениеиз бледного, почти белого камня, испещрённого кружевной вязью сияющих букв.Вместо завитушек резного узора — Устав Коллегии. Её конституция, высеченная вкамне и залитая в металл. Воздух на подходе к вратам вибрировал от сдерживаемойсилы. Даже пыль возле них казалась обычному человеку священной.
Сиверов нерешительно стоял по другую сторону улицы, укрывшись в тениузкого переулка. Горло саднило, каждый вдох отдавался лёгким хрипом. Одеждаотдавала вонью Пепельного рынка, а нервы с мышцами звенели после забега. Пареньчувствовал себя грязным пятном на безупречном «исподнем» центра столицы.
Люди, поднимающиеся по широким ступеням к вратам, были иными. Юноши идевушки в богатых, но строгих одеждах, с гербами Девяти Домов на отворотахплащей. Их лица излучали уверенность — право быть здесь, зачастую полученноес рождения. Для них Коллегия была естественным продолжением дома. Сначаласемейный наставник, потом частные преподаватели по логомантии, следом — этиступени. Молодёжь перебрасывалась фразами, а смех звучал звонко, тепло инепринуждённо. Никакой суеты. Только размеренность и порядок.
Илья сглотнул. Ком сомнений в горле не исчезал. Он сделал пару шагов насолнечную мостовую и тут же почувствовал на себе взгляды. Невраждебные. Скорее…недоумённые. Так смотрят на заблудившуюся корову в императорском парке. Пареньпоправил потёртый кафтан, пытаясь стряхнуть невидимую пыль, и двинулся черезулицу.
Чем ближе подходил Илья к входу, тем сильнее давила аура этого места.Сияющие буквы врат пульсировали в такт юного сердца, навязывая свой ритм. Ильявоспринимал слова не как произведение искусства, а как угрозу. Он то видел, чтокаждая фраза, каждый виток вязи был ловушкой, законом, который можно былоповернуть против тебя. «Все входящие обязуются…», «Вступающий в праваабитуриента принимает…», «Нарушивший устав подлежит…».
У подножия ступеней перед самым входом поток разделялся на дваручья. Справа у широкой арки, где представители Девяти Домов просто кивалистражам и проходили внутрь. Слева располагался узкий проход, контролируемыйдвумя магистрами в серых мантиях с нашитыми на грудь свитками-символами. Здесьвыстроилась небольшая очередь таких же, как Илья. Оборванцев, самоучек,провинциалов с горящими амбициями и пустыми карманами. На них смотрели с лёгкимпрезрением, как на неизбежное зло.
Илья встал в конец очереди. Парень перед ним, коренастый и плечистый, сруками, достойными кузнецкого ремесла, нервно переминался с ноги на ногу.
— Говорят, задачи здесь дают адские, — пробормотал он, не глядя на Илью. —Целый торговый договор за час переписать. А я пока только простые распискиправил.
Илья молча кивнул. Его собственный опыт ограничивался лишь инстинктивным,яростным взломом. О «договорах» он даже не думал.
Девушка, стоя́щая перед «кузнецом», худая, с умным взглядом иудивлённо-приподнятыми бровями, обернулась.
— Главное — не разрушить исходник. А то отбракуют сразу же. И смотритевнимательно, какие вам чернила подсунут. Если с серебряной пылью, это длявосстановления. С красной — для дополнений. Не перепутайте, а то весьсмысл перекосит напрочь.
Она говорила так быстро, словно цитировала лекцию. Было видно, что девушкаопытная. Возможно, не первый раз пытавшаяся закрепиться в Коллегии.
— Спасибо, — хрипло выдавил Илья.
Девушка вздрогнула, услышав грубый голос, но быстро отвернулась.
Наконец, подошла очередь и Илья. Один из магистров, костлявый мужчина, слицом, на котором застыло выражение хронического недовольства, протянулдеревянную бирку с выжженным номером.
— Следующий. Держись подальше от потока сотрудников. Жди вызова впредварительном зале. Там прочтёшь правила допуска. Нарушишь — вылетишь.Следующий!
Предварительный зал оказался просторным, но удивительно пустым. Голыекаменные стены и такие же каменные скамьи вдоль них, ничего более. Ниукрашений, ни окон. Только на противоположной стене висел огромный свиток,исписанный убористым текстом. Здесь уже сидело человек двадцать, излучая запахволнения и пота.
Илья присел на краешек скамьи, стараясь занять как можно меньше места. Онпосмотрел на свиток. Правила. Десять пунктов. Начал читать. С каждой строкойего сердце опускалось всё ниже. В область старых, дырявых сапог.
«...абитуриент не имеет права применять собственные техники...»
«...запрещено вносить изменения, меняющие изначальную волю сторон...»
«...любое усиление договора должно быть эквивалентно по силе ослаблению вином пункте...»
«...результат работы подлежит немедленной проверке на детекторе лживыхклятв...»
Правила лишний раз доказывали, что его дар — грубый и интуитивный, был вэтом месте вне закона. Илью в лучшем случае вышвырнут, даже не дав себяпроявить. Сиверов впервые разглядел ситуацию в чёрно-белом цвете. Всё, что онсделал с клятвой на Пепельном, здесь считалось нарушением процедуры. Никаких«врезаться в готовую печать», никаких «рвать ядовитые нити голыми руками». Влогомантии было позволено только то, что можно прописать формулой и занести вучебник. Он же пришёл в «храм словесных искусств» с набором уличных отмычек,собравшись вскрыть ими сейф под пристальным взглядом «жрецов».
Дверь открылась. Вошёл тот самый костлявый магистр, что стоял на входе. Вруках мужчина держал пачку пергаментов.
— По порядку номеров. Заходите, получайте задание. На выполнение тридцатьминут. Промедление приравнивается к провалу.
Заходили внутрь небольшими группами. Номера называли быстро. Кто-товозвращался с сияющей физиономией, другие выходили бледные, с опущеннымиголовами. Девушка с приподнятыми бровями вышла, шепча про себя и рисуя ввоздухе пальцем. «Кузнец» вернулся мрачнее тучи и, не глядя ни на кого, швырнулбирку на пол.
— Сорок седьмой! — раздался голос магистра.
Илья поднялся и прошёл в круглую комнату без мебели. В центре, на невысокомпьедестале, лежал свиток. Рядом на столике стояли чернильницы. Как ипредупреждала добрая душа в очереди, двух цветов. Одна с мерцающими серебрянымичернилами, другая — с густыми, алыми. Рядом несколько перьев.
— Задача проста. Восстанови договор, — сухо произнёс магистр, оставшись увхода. — Верни его к изначальной воле сторон. Приступай. Время пошло.
Илья подошёл к свитку. На первый взгляд это был простой договор о поставкедревесины. Старый и потрёпанный. Он развернул его… и чуть не задохнулся.
Текст договора был испещрён правками, дописками и вставками на полях. Одниабзацы сияли ровным, добротным светом, другие тускло, будто зачахли, а третьиотдавали ядовито-зелёным, искривляя вокруг себя всё. Договор казался живым, ноявно больным, словно заражён паразитами.
Илья коснулся пергамента пальцами и сосредоточился, нервно косясь в сторонумагистра. Заметит ли? Мир плавно сузился. Звуки ушли, и он начал «вчитываться»как умел. Интуитивно ощутил «жадные щупальца» пункта о «неустойке за досрочнуюпоставку», который высасывал силы из поставщика. Увидел, как «оговорка офорс-мажоре» была намеренно прописана столь туманно, что позволяла покупателюотказаться от оплаты почти в любой ситуации. Перед юношей лежал даже недоговор. Это было оружие.