Пробудившийся 2: Империя плоти

Глава 1. У жены в семье на одного ребенка больше, чему мужа

Еслибы я решил снять про свою нынешнюю жизнь мотивационный ролик… Такой, где нафоне играет гитара, а голос за кадром втирает про необходимость «найти себя»,то выбрал бы именно утро. Время, когда солнце ещё не успело подняться надгребнем дальних скал, а вся наша долина парит влажной прохладой. Упругаятравка, каждый шаг по которой отдаёт мягким, почти пружинящим хрустом, щедронапитана ночною росой. В этот период Эмбриона пахнет всем сразу. Для кого-топрозвучит странно, но запахи в этом мире «разговаривают». Сообщают новости,предупреждают и хвастаются, а иногда нагло лезут в мысли, словно реклама,решившая, что ты обязан её посмотреть.

Сейчаспахло домом, но в запах нашего дома вплеталось чужое. Дым коптильни у нижнегоочага. Кисловатая брага, которую одна из волчьих семеек упорно называла«напитком спокойствия». Молочный дух детской каши. Шерсть после утреннеговычёсывания и терпкий пот молодых самцов, которые вовсю старались казатьсявзрослыми, распространяя по округе гормоны. Иногда, если честно, это действовалона нервы. Я прожил бо́льшую часть земной жизни в одиночестве, привыкнув, чтомоя тишина, только моя. В этом месте тишина была общей. Когда вокруг не слышнодаже шагов, но всё равно чувствуешь, рядом живут соплеменники, которые дышат,едят, спорят, любят и… да, занимаются сексом так же естественно, как ставяткотёл на огонь.

Пятьлет — странный срок. Достаточный, чтобы забыть вечный вкус паники на языке, нонедостаточный, чтобы уверовать, что та не вернётся. За эти годы наш домперестал быть только «Александра и Люции». Он стал филиалом Пепельной Стаи.Сначала к нам пришли трое. Торк, который успел обзавестись парой, и Грон,уставший, по его словам, от вечной жизни «на виду» стаи. Потом ещё одна пара.Потом ещё. Вокруг нашей избы выросли ещё несколько срубов. Чуть ниже по склонувозник общий очаг, навес для копчения мяса, сушилка для трав и загон длятравоядного транспорта.

Нашепоселение стали называть «тихой долиной». Только вот тишина, даже в небольшойстае понятие относительное. Особенно когда рядом поселились личности, которыене считают нужным прятать ни ласку, ни ссоры, ни примирения. Как часто,пропитанный правилами приличия человечества, я ловил себя на том, что смущаюсь…Но, потом вспоминал. В мире Эмбрионы стыд — роскошь. Его себе позволяют толькоте, кому ничего не угрожает. Увы, даже после победы над «Тем, Что Ждёт», мойновый мир нельзя было именовать идиллией. Потому что несколько месяцев назад в«тихую долину» явилась незваная гостья.

Каэла.

Имядевушки-ящера звучало мягко, словно шелест листвы, но пахло горячим песком ихолодной властью. Она прилетела одна, верхом на крылатом чудовище, поведав, чтонекая «Повелительница Тысячи Солнц» заинтересована во мне так, как хирургинтересуется редкой опухолью. Без эмоций, но с профессиональным азартом. Ятогда отказал. Спокойно. Можно даже сказать, вежливо. После чего ящерицаслиняла, бросив на прощание фразу, эхо которой я теперь постоянно слышу даже восне. «О нём узна́ют и за ним придут».

Стого дня мы перестали жить «как получится» и стали жить, как умеет стая,ожидающая беду. С патрулями, сигналами, правилами. С укрытием для щенков, гдеих спрячут первыми, если запах в воздухе станет неправильным.

Сегодняв очередное обычное утро, я снова попытался убедить себя, что это привычнаяжизнь. В утреннюю смесь ароматов активно вмешивался запах… моих грядок. Да, яботаник. В моей голове мир делится на растения, их потребности, привычки иновые способы уговора расти там, где надо было именно мне. В долине я смогпогрузиться с головой в свои увлечения. Копал грядки, искал баланс света ивлаги, экспериментировал с удобрениями, ругался с особо вредными сорняками.Первые месяцы я выращивал всё на чистой дисциплине. На земной привычке кпорядку. Потом моя пробуждённая магия, как ненормальный помощник-стажёр, началаподсовывать идеи. Подозрительно… аккуратные.

Явидел это даже сейчас. Рядки, которые я вчера полил, стояли ровно, как подлинейку. Даже слишком ровно. Листья на молодых кустиках выстроилисьсимметрично, словно кто-то отрисовал их под копирку. Не то чтобы это былоуродливо. Наоборот, красиво до мурашек на заднице. Только красота эта быланеправильная. Неживая и слишком… математическая.

Почесавпереносицу, я вдохнул и поймал в самом конце запаха тонкую нотку, которой вдолине быть не должно. Не дым. Не смола. Озон. Еле заметный. Как после грозы.Только грозы вот уже месяц как не было.

Нижепо склону уже закипала жизнь. У поселкового навеса кто-то точил нож, кто-торугался из-за соли, а двое подростков-волчат таскали воду и делали вид, что этотяжёлое мужское дело. У очага антропоморфная самка перебирала сушёные травы, ия по запаху понял, сегодня готовят отвар «для крепкого сна». Значит, ночьюкто-то снова не спал из-за прилива страсти или того, что молодые слишком громко«мирились», разбудив всех соседей.

Пятьлет назад я бы покраснел. Сейчас только вздохнул. Стая не прячет интимнуюжизнь. Это закон. Стая прячет только детей, когда пахнет угрозой.

—Папа!

Накрыльце возник Лир. Точнее… главная проблема моего отцовства. Первыйофициальный оборотень на этой планете. Четырёхлетний пацан, который былсолнечным человечком и волчонком с серебристой шерстью, в одной оболочке.Причём переключение между этими состояниями происходило не по команде, а по егостихийному настроению. Сейчас сын был в своей промежуточной форме. Человеческийоблик с чуть острыми скулами, лохматые треугольники ушек и хвост. Настоящий,волчий, отражающий настроение сына лучше любого психолога. Пышный веник ходилходуном, что означало: он пришёл не учиться. Он пришёл побеждать.

—Папа, буквы! — торжественно заявил Лир, показывая на стол, который я соорудилна улице под навесом.

Тамлежала моя гордость. Тридцать три деревянные пластины. На каждой выжжена буквачеловеческого алфавита и нацарапано соответствующее изображение. «А» — аир. «Б»— белоус. «В» — ворон. И т. д. Лир уселся напротив, поджав под себя ноги,которые в любую секунду могли превратиться в лапы. Серебристые, кучерявыеволосы на макушке после сна распушились. Огромные, не по-детски серьёзныеголубые глаза смотрели на меня с выражением, в котором читалась вся волчьяродословная его матери. Нужно было не упустить настроение малыша заниматься. Ясел и быстро добыл букву, на которой мы остановились в прошлый раз.

—Смотри, сынок. Это «Г». Гравилат. Видишь, цветок такой, с красно-оранжевымилепестками? Он ещё растёт перед домом у дяди Торка, — я ткнул в пластину.

Лирпотянулся пухлой ручкой с едва проступившими коготками и вцепился в пластину.Затем внимательно обнюхал её и решительно сунул в рот.

—Не вкуфно, — констатировал он, вынимая дощечку, обильно покрытую слюной.

—Потому что это не еда, а буква. «Г». Гравилат используется какпротивовоспалительное, если что. — Я вздохнул, глядя на сосредоточеннуюмордашку. — Давай повторим ещё раз. А, Б, В, Г...

—Па-а-ап, — перебил меня Лир. Взгляд мальчишки стал по лисьему хитрым. — А эточто?

Онпоказал пальцем на ветку дерева Эола, где устроилась пушистаябелка-пересмешница. Очередной новый вид, появившийся в долине за последниегоды.

—Это Eutamias magica, если по-научному, — автоматически ответил я. — Апо-простому — отвлекающий манёвр для ленивых волчат, не желающих заниматься.Продолжим?

Но,было поздно. Концентрация мальчика рассы́палась вмиг. Он сморщил носик,заёрзал, и по коже, покрытой бронзой загара, пробежала знакомая рябь. Тихий хруст,больше похожий на потрескивание сухих стеблей, и на стуле вместо человечкасидел щенок. Неуклюжий, с огромными лапами и такими же серьёзными голубымиглазами на серебристой мордочке. Волчонок радостно вильнул хвостом и с новымэнтузиазмом принялся грызть пластину с буквой «Г».

—Лир Александрович Воронов! — рявкнул я, пытаясь звучать строго, но внутрирасплываясь в улыбке. — Немедленно вернись в человеческую форму, и мы продолжимурок!

Волчонокиздал звук, нечто среднее между скулежом и хихиканьем, и прикрыл глаза,продолжая методично точить зубки о Гравилат. В дверном проёме, оформленномсвисающей шкурой шипохвоста, возникла тень. В наш дом не было принято стучать.Зачем, если нос за версту чует гостя?

ВышлаЛюция, неся в руках охапку свежего белья. Несмотря на материнство и пятилетнийстатус домохозяйки, мускулистое тело антропоморфной волчицы выглядело потрясно.От шеи до пят покрытое короткой, бархатистой серебристой шерстью с тёмнымостевым волосом вдоль позвоночника. В голубых, почти человеческих глазахсветился ум, а губы, обрамляющие пасть, складывались в удивительновыразительную улыбку. Подвижные острые уши стояли на макушке торчком, улавливаякаждый звук. Пушистый и выразительный хвост лениво вилял за очаровательнойпопкой. На женщине была лишь практичная набедренная повязка из кожи и короткийтоп, подчёркивающий упругую грудь с сосками, заметными сквозь тонкую ткань.Волчица не стеснялась своего тела. Оно было инструментом, источником силы и жизни,и прикрывалось ровно настолько, насколько того требовал комфорт. Или погода.Слегка округлившийся в первом триместре живот Люции, хранил нашу маленькуютайну. Через пять, или шесть месяцев у Лира должна была появиться сестра.

Увидевсына с азбукой в зубах, волчица рассмеялась. Звук был низким, хрипловатым, нобесконечно тёплым.

—Опять твои деревяшки грызёт? Я же говорила, в его возрасте пора учить важному,— волчица бросила бельё на лавку и подошла, обняв меня сзади. Её запах ворвалсяв лёгкие, мгновенно затмив все ароматы леса. Тёплый, глубокий, с нотами спелойсмородины, выгоревшей на солнце шерсти и чего-то неуловимого, сугубо личного.Запах дома. — Он должен уметь не буквы читать, а следы. Чуять ветер, знать,откуда пришла добыча недельной давности или куда ушла беременная лосиха. А твойГравилат ему не подскажет, с какой стороны ждать опасность.

Яположил ладонь на шерстяную руку, обвившую мою грудь.

—Он должен знать больше, чем просто как выжить. Знать, почему растёт трава, какустроены звёзды, что такое этикет и мораль...

—Этикету его научит стая, — парировала Люция, покусывая моё ухо. — А мораль уволка проста. Не тронь чужого щенка, делись мясом со стаей и не нападай первым.Но если напали — рви глотку. Всё.

Явозмущённо фыркнул. Этот спор успел обрести в нашей семье статусфундаментального. Цивилизация против природы. Разум против инстинкта. Я, каквсегда, чувствовал себя в нём на весьма шаткой почве. Потому что аргументыЛюции здесь, в Эмбрионе, работали. Ежедневно.

—Не хочу, чтобы он, как я в тридцать лет, учился не рвать глотку первомувстречному из-за вспышек гнева, — в моём голосе слышалась горечь. Воспоминанияо первых месяцах в роли Пробудившегося, когда моя собственная ярость пугаладаже меня, до сих пор иногда снилась по ночам.

Неосознанноя сжал кулаки. И тут же почувствовал знакомый, тревожный зуд в костяшках. Япосмотрел вниз. Ногти на пальцах стремительно потемнели, стали толще иудлинились на полсантиметра, обретая явственный изгиб и текстуру, похожую накогти саблезуба. Сердце ёкнуло. Я немедленно расслабил ладони и сделал глубокийвдох, представляя, как сила отливает обратно, в глубь тела. Будто нехотя, когтивернулись к нормальному виду. Но Люция заметила. Её объятие стало чуть жёстче.

—Контроль, — тихо сказала она мне на ухо. Так, чтобы Лир не услышал. — Ондержится. Ты стал лучше.

—Иногда мне кажется, что он держится на честном слове и твоём запахе, —признался я, прикрывая глаза.

Лир,уловив перемену в настроении взрослых, наконец выпустил из пасти пластину и,фыркнув, обернулся обратно. Теперь он сидел голышом с довольным видом. Одежда,как обычно, валялась после трансформации на земле.

—Надоели буквы, — заявил он. — Хочу поймать кролика.

Люцияторжествующе на меня посмотрела.

—Видишь? Инстинкты. Могу взять Лира с собой, покажу ему кроличьи тропы.

Пришлосьсдаться. Не впервые. Поднял пластину и вытер её о штаны.

—Ладно. Но завтра мы выучим «Д», «Е» и «Ж». Дрок, ежа, жимолость. Договорились?

Лиркивнул с преувеличенной серьёзностью, но глаза мелкого уже бегали, выискиваяновые объекты для исследований. Взгляд упал на дерево Эола, листья которогомягко вспыхнули тёплым золотом, отражая моё смешанное чувство любви и лёгкойдосады. Мир Эмбрионы был одним сплошным, бесконечно интересным урокомвыживания. И мои попытки привнести в него значимость земных знаний разбивалисьоб этот простой факт.

—Он уничтожает в себе культурный слой человечества, — проворчал я, наблюдая, каксын мочится на корни дерева.

—У нас нет культурного слоя, — спокойно напомнила Люция. — Есть слой мяса, слойкостей и слой памяти.

Лир,закончив дела, вновь обернулся волчонком и полез к маме, пытаясь залезть наколени. Люция почесала его за ухом, и мальчик растаял.

—Видишь? — сказала она мне. — Ему скучно. А ты…

Онапонюхала воздух возле стола, скривилась, словно почувствовала что-то лишнее.

—Ты пахнешь напряжением. Он это слышит.

—Я пахну отцом, — сказал я. — Который пытается научить сына читать.

Люцияподняла бровь.

—Зачем?

Яоткрыл рот… и понял, если скажу «потому что это важно для развития личности»,жена посмотрит на меня тем самым взглядом, которым смотрят на волка,пытающегося стать травоядным.

—Потому что… — я сделал глубокий вдох. — Потому что знания, это оружие.

—Наше оружие — это когти с клыками, — спокойно парировала она.

—А мозги? — возмутился я. — Мозги тоже оружие в мире, где тебя не всегда спасуткогти.

—Его будут спасать запахи, — сказала Люция. — Он должен знать, как пахнеткролик, когда тот испуган. Как пахнет лиса, когда врёт. Уметь различать шёпответра. Ты всё ещё думаешь, что мир устроен как твоя старая жизнь. Там, где людисидели… как ты рассказывал… в школах?

Нахлынуловоспоминание. Класс. Пыльный мел. Училка по литературе, которая рассказывает о«высоких идеалах». И я, пятнадцатилетний Александр сидит за парной и думает,что идеалы никак ему не помогут, когда за углом тебя ждут хулиганы. Здесьидеалы тоже не помогали. Но хотя бы никто не делал вид, что всё «прилично».

—Пойдём, — сказала волчица, словно закрывая тему. — Сначала прогулка. Потомбуквы. Так будет честно. Он должен знать, что мир состоит не из одних лишьдощечек.

Щенокрадостно тявкнул. Я вздохнул.

—Ладно. Но после прогулки он будет заниматься.

Люцияулыбнулась. Той улыбкой, от которой в груди всегда становилось теплее.

—Скорее всего, он будет спать, — сказала она. — А вот ты… будешь заниматься сомной.

Женщинасказала это так спокойно и буднично, как «после дождя будет грязь». От этойнепосредственности по спине пробежал возбуждающий холодок. В Эмбрионе интим небыл тайной. Он был частью жизни. Как еда и как сон. Как вечерние разговоры уогня. Когда мы шли по тропе к опушке, я видел доказательства этого. На соседнемдворе пара волков сидела на бревне. Самец — большой, серый, со шрамом на мордевычёсывал своей самке шерсть на загривке. Это выглядело почти невинно… пока яне уловил запах, который оба оставляли в воздухе. Спокойная уверенность, «тымоя», «я твой» и «не подходи». Они не прятались и не торопились. Просто жили.Потому что тело не враг. Тело — язык. И, честно говоря, мне это нравилось. Ноиногда и пугало.

***

Вечернаступил быстро. После ужина из тушёного мяса кабарги с кореньями и леснымигрибами мы укладывали Лира. Ритуал был нехитрый. Люция вылизала ему лицо ируки, приведя в должный с точки зрения гигиены волчицы вид, а я рассказалсказку. Про храброго волчонка, который нашёл потерявшийся звёздный свет ивернул его на небо. Гибрид фольклора из двух миров.

Лирвырубился почти сразу, свернувшись клубком на лежанке. Сначала щенком. Потом,уже во сне, обернулся мальчишкой. Сын дышал ровно, иногда вздрагивая. То лиснилось что-то, то ли тело училось удерживать форму. Я сидел рядом и смотрел нанего так долго, что даже сам себе показался сентиментальным.

—Он сильный, — сказала Люция тихо, подходя сзади. — И упрямый.

—В кого бы это, — вздохнул я.

Онафыркнула мне в волосы.

—В нас обоих, — сказала она. — Это хорошо. Упрямые выживают.

Когдадыхание сына стало глубоким и ровным, в хижине воцарился звук треска поленьев вочаге и стрекот ночных насекомых, Люция взяла мою руку и потянула на кухню.Логово из шкур, наш «семейный угол» был слишком близко к спящему сыну. Стол жебыл центром жизни. Мы тихо прошли на кухню. Моя любимая часть дома. Здесь пахлодревесиной, травами и тёплым камнем печи и было много моих личных штуковин.Полка с банками, где я подписывал содержимое буквами, которые Лир пыталсясожрать. Сушилка для трав. Ножи, которые я точил вечерами, потому что этоуспокаивало.

—Садись, — сказала она. — Я хочу обновить метку.

—Сейчас? — я автоматически посмотрел на дверь спальни.

—Сейчас, — спокойно ответила Люция. — Пока он спит. Это важно.

Волкив стае не любили оставлять важное «на потом». «Потом» могло и не наступить. Яперенял эту привычку, хотя в прежней жизни откладывал всё. Даже жизнь. Люциясняла с полки глиняный сосуд.

—Масло, — сказала она.

—Я помню.

—Ты помнишь головой, — фыркнула она. — А надо телом.

Онапоставила сосуд в тёплую воду и подождала, пока масло согреется. Затем открылакрышку. Запах ударил сразу: терпкий, травяной, чуть сладкий, с ноткой чего-тогорького, как полынь. Это было не просто масло. Смесь из местных растений,которую Люция делала сама, каждый раз составляя по-разному. Под настроение, подсезон, под угрозы.

—Это… — начал я.

—Это для дома, — сказала Люция. — Чтобы чужие запахи не цеплялись. Чтобы тыоставался… здесь.

Яне спорил, давно поняв: у неё «метка» не про собственничество в человеческомсмысле. Это про безопасность. Про «ты часть стаи, и стая тебя узнает». Онаподошла ближе.

—Снимай, — сказала она просто.

Яснял рубаху.

—Тише, — шепнула она вдруг.

—Я молчал.

—Ты думаешь слишком громко.

Ятихо фыркнул, сдерживая смех. Её шершавые, но удивительно нежные ладони началивтирать масло в мою кожу. Движения были ритмичными, знающими. Сначала шея, где,как она говорила, «пульсирует жизнь и запах выходит наружу». Потом грудь, надсердцем. Каждое из движений было не просто массажем. Обряд. «Тёплая метка». Такволчицы обновляли связь с партнёром, пропитывая его своим запахом. Напоминаясебе и ему: это мой, это моё!

—А помнишь, наш первый раз? — голос волчицы был низким, воркующим прямо у уха. —Ты тогда прыгал, как ошпаренный и говорил, что щекотно.

—Как такое забыть? Ты придушила меня, прижав к полу, и сказала, что если я неуспокоюсь, то «метка» будет поставлена укусом в шею, — я усмехнулся, вспоминаятот смехотворный и вожделенный ужас первых недель сближения. Меня,цивилизованного ботаника, пугала и возбуждала эта животная прямота. На Землеподобное поведение назвали бы домогательством. Здесь это было предложениемвступить в стаю. Самый честный контракт из возможных.

—Но сработало же, — женские руки скользнули ниже, к моему животу. Масло былогорячим от её тепла. — Ты понял серьёзность момента.

Серьёзность.Да, в этом мире всё, связанное с запахами, метками, интимными ритуалами, былосмертельно серьёзно. Для обитателей Эмбриона секс был актом общения, подтверждениясвязей, снятия напряжения и, наконец, способом продолжения рода. На моих глазахволки из Пепельной стаи могли запросто совокупляться на полянке после удачнойохоты. Не скрываясь, но и не выставляя процесс напоказ. Просто как часть жизни,как принятие пищи. Сначала это шокировало. Теперь... теперь я видел в этомстранную, животную чистоту. Никаких игр, условностей и табу. Только искреннеепроявление природы. Хотя мне до сих пор было неловко, когда Агран в моёмприсутствии начинал вылизывать новую самку, явно намекая на предстоящую ночь.Для них это было как пожать руку. Для меня весьма откровенное зрелище.

ЛадониЛюции упёрлись мне в бёдра, растирая масло по коже. Медленное и тягучеевозбуждение начало разливаться по телу. Не только от прикосновений, от всегоритуала. От этой абсолютной уверенности в своих действиях. От её запаха,который теперь висел в воздухе, смешиваясь с дымом очага.

—Теперь запястья, — сказала волчица, и голос прозвучал иначе. Гуще. С хрипотцой.

Онаобхватила протянутые запястья так, чтобы большие пальцы легли точно на моипульсирующие вены. Втирала масло долго, круговыми движениями, будто вправляясуставы или запечатывая что-то внутри. Голова Люции склонилась, тёплое дыханиекоснулось моей кожи.

—Ты сегодня пахнешь тревогой, — прошептала она, не поднимая глаз. — Какиспуганный зверь в клетке. Даже через масло чувствую. Из-за чего?

—Это из-за всего, — честно ответил я. — Из-за того, что он растёт. Из-за того,что я до сих пор не понимаю до конца, что со мной происходит. Иногда, когда яработаю в саду... — я замолчал, глядя на её пальцы, втирающие масло в мои. —Моя магия. Она тянется не к хаосу, Люция. Она тянется к порядку. Я ловлю себяна том, что непроизвольно выравниваю грядки в идеальные параллели. Что соцветияна экспериментальных гибридах выстраиваются в симметричные фрактальные узоры.Такое чувство, будто во мне сидит не садовник, а... инженер. И это пугаетбольше, чем желание выпустить когти.

Люциязамолчала обдумывая. Её мир был миром приспособления, а не подчинения. Ровнаягрядка для неё была странностью, а не достижением.

—Может, это твоя человеческая суть? — предположила она наконец. — Ты же всегдалюбил раскладывать всё по полочкам.

—Возможно, — не стал спорить я. Но, в глубине души сомневался. Это было глубже.Первичнее. Как будто сама ткань моей силы тосковала по линиям и углам.

Люциязакончила с запястьями. Потом обошла стол и встала передо мной. В свете огня еёшерсть отливала серебром и золотом, а сильные ноги стояли уверенно и широко.Она взяла мои ладони и прижала к своему животу, ниже пупка, где шерстьстановилась мягче и кудрявее, образуя тёмный треугольник.

—Теперь моя очередь, — сказала она. — Дай мне свой запах.

Этобыл взаимный обмен. Не просьба, а часть ритуала. Я налил масла в ладони, нагрелего дыханием, как когда-то подглядел в ритуале старейшин. Затем начал втирать веё кожу. В тёплый животик, в бока, где прощупывались рёбра, под грудью. Еёшерсть была удивительно мягкой внизу живота, а кожа под ней — горячей. Волчицаиздала тихое, глубокое урчание, когда мои пальцы коснулись рёбер. Её глазаполузакрылись, уши прижались к голове в знак абсолютного доверия.

—Глубже, — прошептала она. Её ладонь легла поверх моей, направляя ниже, к томуместу, где шерсть сгущалась, скрывая половые губы.

Маслосмешалось с естественной смазкой, когда мои пальцы скользнули меж пухлых губ,нащупывая твёрдый, пульсирующий бугорок. Люция вздохнула. Её бёдранепроизвольно подались вперёд.

—Вот... — выдохнула она. — Так... пахну я. Пахну готовностью.

Япродолжил движения, втирая масло в нежную, гораздо более гладкую, чем наостальном теле, кожу. Запах возбуждения смешивался с травяным ароматом масла,создавая одуряюще — сладкий, животный коктейль. Член напрягся, упираясь в тканьштанов. Люция открыла глаза. В них горел знакомый, жадный огонь желания. Онастянула с меня штаны одним резким движением. Затем развернулась, уперевшисьладонями в край стола, согнувшись в пояснице, и отставила одну ногу в сторону,открывая мне доступ. Хвост она отвела вбок. Приглашение было невербальным,абсолютно понятным и от этого ещё более возбуждающим.

Однодвижение бёдрами и я вошёл. Плотная, живая хватка внутренних мышц обхватила. Мыоба замерли на секунду, сливаясь в этом первом, каждый раз волнующем контакте.

Затемначал двигаться. Медленно и глубоко, стараясь, чтобы скрип дерева под нашимвесом не перерос в треск. Люция подалась навстречу, её бёдра двигались впротивофазе с хищной, отработанной грацией. Внутренние мышцы лона сжимались иразжимались в ритме, который сводил с ума, выжимая предсемя, смешивая его сженскими соками.

Яупёрся лбом в её спину между лопаток, вдыхая запах шерсти, масла и нашегосоития. Закрыл глаза. И в этот момент, в пик физического наслаждения, когдасознание начало уплывать, я почувствовал это.

Нев себе. Вокруг.

МагияДикого Роста, та самая, что жила во мне с момента битвы у Врат, отозвалась. Онавсегда реагировала на сильные эмоции. Особенно на страсть, порождая всплескироста вокруг. Но сейчас... было иначе.

Взглядупал на щель между стеной и полом у дальнего угла хижины. Там, в темноте,что-то шевельнулось. С тихим, похожим на шёпот шелестом, вылез тонкий, почтипрозрачный стебелёк. Он тянулся вверх с неестественной скоростью, на глазахформируя узел, затем ещё один. На концах стебельков раскрылись листья. Идеальносимметричные, парные, с чётким геометрическим жилкованием. Ничего подобного яне сажал. Ничего подобного не существовало в естественной флоре Эмбрионы.Растение было... слишком правильным. Инженерный проект, воплощённый в клетчаткеи соке. Моя магия, мой внутренний «архитектор», вырвался наружу без моеговедома и начал творить по своим, непонятным мне законам.