Крест в круге

© Герасимов Д.Г., 2010

© ООО «Издательство Астрель», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Нет креста за спиной,

Без него мне

еще тяжелей.

Господи, у меня, у которого

нет покаяния, молитвы, веры, любви,

нет ничего, не отними креста!

Пролог

20 сентября 1997 г.

Москва, отель «Националь»

Старуха сидела, выпрямив спину, на пуфе перед зеркалом в своем любимом 215-м номере. Ее безобразное, высохшее лицо было неподвижно, и лишь черная кривая щель рта чуть вздрагивала в такт тяжелому, прерывистому дыханию. Она положила перед собой пожелтевшие руки, и тонкий золотой зажим для галстука сверкнул на её ладони, отбросив зловещий блик в немигающие бесцветные старухины глаза.

На мгновение ей показалось, что зеркальная бездна дрогнула и четко отразила молодого человека с темными волнистыми волосами, в зеленом кителе с синими петлицами. Он смотрел на старуху, и в его серых глазах тоже дрожал печальный, тускнеющий свет. То ли это был золотой отблеск все того же зажима для галстука, то ли слабый отсвет догорающих в эту минуту полувековых мытарств, тоски и отчаяния последних десятилетий. Он не мигая смотрел на старуху из недосягаемой зеркальной глубины и словно ждал ответа.

– Скоро, Вадим… – едва слышно прохрипела она. – Уже скоро, родной…

В эту самую минуту Вадим Григорьев, который находился на первом этаже отеля, вздрогнул от леденящего предчувствия, словно каким-то непостижимым образом услышал шепот странной старухи из 215-го номера. А может, он просто испугался человека, вошедшего в «Националь» через парадный вход. Почему Вадим обратил на него внимание? Что показалось ему странным в этом невысоком парне с огромным букетом цветов? Ничего странного не было ни в парне, ни в цветах. Такие ежедневно десятками проходят через тяжелые центральные двери отеля. И букет – самый обыкновенный. Скорее даже – скромный букет. Эти стены повидали охапки самых свежих, самых восхитительных, самых дорогих цветов. В любое время года рассыльные, курьеры, белл-бои[1] доставляли в номера еще три часа назад срезанные где-нибудь в Голландии или Болгарии тюльпаны, розы, хризантемы и лилии. Цветами здесь трудно кого-нибудь удивить.

И молодой человек, юрко прошмыгнувший через тамбур центрального входа, был как близнец похож на всех служащих бесчисленной армии порученцев какой-нибудь серенькой коммерческой конторки, спешащей засвидетельствовать свое почтение важному и – главное – нужному гостю столицы.

Парень был одет в длинный светло-зеленый плащ и держал букет прямо перед собой – бережно и значительно.

Почему Вадим обратил на курьера внимание? Никто даже не взглянул на этого парня. Швейцар машинально и безо всякого усердия распахнул перед ним дверь и продолжил флегматично всматриваться в осенний сумрак Моховой. Белл-бой скользнул взглядом по букету и не шевельнулся за своей деревянной конторкой, обитой коричневым бархатом. Игорь Плешаков даже не повернул в его сторону голову. Вадиму же стоило только взглянуть на посыльного в зеленом плаще, как сердце его стукнуло гулко и тревожно.

Вадим Григорьев – сотрудник службы безопасности отеля «Националь» – дежурил на «одиннадцатом» посту. Так называлась площадка между лифтами в вестибюле отеля у самого входа. Шумный вечер в «Национале» пах коктейлем из «шанелей» и «арамисов». Бар «Александровский» потрескивал зажженными свечками в крохотных чашечках и отражался десятками огоньков в стеклянном хрупком потолке. Сюда шествовали по-вечернему неторопливые гости, выплывшие из полумрака улицы, небрежно и рассеянно кивающие невозмутимому швейцару. Они вразвалочку проходили площадку между лифтами, не обращая внимания на сотрудника в синем костюме с рацией в руке, и располагались за столиками. Пока степенные и гордые своей вечерней элегантностью дамы поправляли подушечки на стульях, их кавалеры небрежно переговаривались с кем-то по мобильным телефонам, снисходительно, вполглаза просматривая винные карты.

Проживающие в самом отеле спускались в кафе на лифте, стыдливо прикрытом мраморными колоннами заведения, и, выйдя из дверей, сразу оказывались в центре гудящего бара. На этом же лифте в разгар томной, наполненной музыкой и вином ночи некоторые постояльцы увозили из бара девочек к себе в номера. Дорогие проститутки – «палочки-выручалочки» ночной смены службы безопасности отеля, ее «хлеб и надежда», – по одной прибывали в «Националь», кокетливо снимали плащики и устраивались поудобнее за пустующими столиками. Рабочая ночь только начиналась. Опытные официанты, уже не спрашивая, приносили им коктейль из сока и вермута в высоких бокалах с трубочкой, и девочки посасывали его медленно и томно, время от времени обводя застенчивыми глазками пространство «Александровского».

«Старшим по девочкам» в смене Вадима считался Игорь Плешаков – развязный самоуверенный парень с вечно мокрыми губами и скверной манерой ежеминутно вытирать их указательным пальцем. Обычно он заступал на «одиннадцатый» пост в 23.00 и оставался там до самого утра. Ротация сотрудников службы безопасности с поста на пост осуществлялась каждые два часа, но по ночам Игоря Плешакова это правило не касалось. Он бдел, с тревогой и нетерпением ожидая, когда «снимется» очередная проститутка, чтобы ее место за столиком тут же заняла «резервная» девочка. Под утро Плешаков заботливо собирал уставших барышень за колонной, возле витрины с русскими сувенирами, и скрупулезно высчитывал причитающуюся с каждой мзду. Собранные деньги потом делились в неравных пропорциях между всеми сотрудниками службы безопасности ночной смены.

Игорь заступил на «одиннадцатый» пост в 22.00, несмотря на то, что там находился Вадим.

– Ты не рано? – спросил он Плешакова. – Мне еще час здесь стоять…

Но тот проигнорировал вопрос, демонстративно повернулся к Вадиму спиной и щелкнул кнопкой рации:

– Десятый, ответь одиннадцатому…

Через мгновение рация лениво хрюкнула:

– Слушаю тебя, одиннадцатый.

– Я заступил на центральный.

– Хорошо. Конец связи.

Оператор смены Коля Ефремов – позывной «десятый» – все дежурство находился в операторской перед многочисленными мониторами, на которых то и дело менялись картинки коридоров, дверей, подвалов, лестниц – всех многочисленных закоулков отеля, где были установлены камеры наблюдения. Ефремов координировал действия сотрудников смены, перемещавшихся каждые два часа с поста на пост, наблюдал за визитерами и гостями отеля, непрерывно щелкая клавишами пульта. Он первым должен был отреагировать на то, что возле центрального входа дежурят сразу двое. Он должен был посмотреть на часы и заметить укоризненно:

– Игорь, у тебя еще час до замены Григорьева…

Или:

– Вадим, сегодня Плешаков заступает на центральный раньше обычного, поэтому переходи на «двадцать первый» пост…

Но Ефремов промолчал.

Вадим проглотил это унизительное небрежение. Он давно заметил, что вся смена словно объявила ему бойкот. Его демонстративно не замечали во время дежурства, а по утрам, когда Плешаков делил «девичью» денежку, Вадиму не доставалось ни копейки. В нем бурлила обида, но гордость не позволяла ему показать, что он уязвлен. И он молчал.

Нет ничего горше и страшнее, чем бойкот коллектива. Чувствовать себя белой вороной и не испытывать от этого хотя бы неудобства под силу только очень мужественным людям. Тот, кому доводилось носить клеймо аутсайдера, неудачника, знает, что это за ноша.

Вадим ума не мог приложить, чем он провинился перед сослуживцами. Он перебирал в памяти события, участником которых был, вспоминал слова коллег и их реакции на те или иные происшествия, – и не мог понять, почему впал в немилость. Несколько раз он пытался поговорить об этом со старшим смены Жорой Зевковичем. Но тот виновато прятал глаза и поспешно отвлекался на другие темы.

«Может быть, они знают, что я сексот? Может быть, произошла утечка? Глупцы, если бы только они могли догадываться, что всю свою жизнь я работаю на «органы»! Всю свою длинную, бесконечную жизнь я связан со всемогущей и таинственной «конторой»! Если бы они только могли знать, сколько судеб я спас от разрушений и увечий, скольких прекрасных, талантливых, честных людей я вывел из-под удара!..»

Молодой человек с цветами скрылся в зеркальном чреве лифта, а Плешаков даже не шевельнулся. Он озабоченно вглядывался в музыкальный полумрак «Александровского», высчитывая, какое количество девочек может остаться без работы в эту ночь.

Вадим поколебался, но решил, что обида не должна мешать работе, и щелкнул кнопкой рации:

– Десятый, посмотри, куда направился парень в зеленом плаще с букетом цветов… – Секунду он помедлил, всматриваясь в цифровое табло, и уточнил: – На четвертом этаже…

Оператор с полминуты молчал. Потом зашуршал укоризненно:

– Одиннадцатый, а ты не поинтересовался, кому повез цветы тип в зеленом плаще?

Вадим хмыкнул.

«Никто, кроме меня, не обратил на него внимания. А теперь Коля будет изображать из себя бдительного оператора!»

– Разумеется, не спросил, – ответил он. – А ты для чего сидишь перед своими телевизорами?

Плешаков недовольно оторвался от созерцания вечернего кафе.

– Какой еще тип с цветами? – буркнул он в рацию.

– По четвертому этажу расхаживает, – ответил Ефремов. – Будь внимательнее, Игорь, в следующий раз.

– А ты для чего сидишь перед телевизорами? – огрызнулся Плешаков.

Эфир какое-то время безжизненно молчал. Наконец Ефремов сообщил раздраженно:

– Я его не вижу… Он в секторе «трех двоек».

Вадим вздохнул. Он догадался, кому адресован букет. Курьер доставил цветы в «три двойки»! А в 222-м номере проживает – она! Сколько раз Вадим провожал взглядом эту восхитительную молодую женщину, когда она выходила из лифта, поправляя челку или одергивая рукава кофточки. Сколько раз он любовался ее стройной миниатюрной фигуркой, когда она беседовала о чем-то с менеджером за стойкой reception или прихорашивалась перед тусклой витриной с сувенирами. Вадим стоял, завороженный, жадно впитывая волшебные секунды, в течение которых закрывающиеся двери лифта еще позволяли видеть ее ослепительное отражение во всех зеркалах тесной кабинки. Лифт уносил видение на четвертый этаж, а Вадим долго стоял перед сомкнувшимися стальными челюстями, поглотившими ангела.

Через пятнадцать минут парень в плаще вышел из лифта, бросил равнодушный взгляд на оживший «Александровский» бар, юркнул за дверь и утонул в осеннем вечере.

Вадим посмотрел на часы. Ему оставалось находиться у центрального входа еще полчаса.

Она появилась в холле в тот самый момент, когда Вадим щелкнул кнопкой рации, чтобы предупредить старшего смены, что время истекло и он покидает «одиннадцатый» пост. Григорьев помедлил с докладом, в растерянности наблюдая, как женщина вошла в отель и отправилась к стойке reception, потом вернулась к бюро и поручила белл-бою принести ее вещи из машины. Тот опрометью бросился на улицу и через минуту уже втаскивал в лифт желтый тугой саквояж и большую спортивную сумку. Женщина терпеливо ожидала на площадке, с любопытством поглядывая на постанывающий в вечернем оживлении «Александровский», а потом вошла в лифт вслед за белл-боем.

«Интересно, а кому же молодой человек в плаще вручил цветы, если ее все это время не было в номере?»

Вадим покинул «одиннадцатый» пост и направился в операторскую. Это была небольшая комната на первом этаже отеля, расположенная в самом конце длинного и узкого служебного коридора, которым, кроме сотрудников безопасности «Националя», пользовались еще инкассаторы банка, когда забирали выручку валютной кассы, и несколько девушек – служащих колл-сервиса. В коридор вела отдельная дверь из служебного тамбура, отгороженного от зала reception тяжелой шторой. В самом тамбуре, в непосредственной близости от шторы, располагалась еще одна дверь, ведущая в помещение с депозитными сейфами.

Сама операторская походила на склеп или на таинственный засекреченный бункер. В тесной и душной комнате без окон вдоль Z-образной стены выстроились длинные, заваленные бумагами и журналами столы. Прямо напротив входа на узкой подставке жались друг к другу два компьютера, пароли от которых были известны лишь начальнику службы безопасности и его заместителю. Рядом, над сваленными в кучу папками, возвышался микрофон для громкой связи. В обычное время им никто не пользовался, но раз в полгода его непременно проверяли на работоспособность. В такие дни по этажам отеля разносились монотонные подвывания на неуверенном русском и отвратительном английском: «Раз… два… три… Дамы и господа! Говорит служба безопасности отеля «Националь»! Просьба соблюдать спокойствие и оставаться на своих местах. Во избежание несчастных случаев убедительно просим вас не поддаваться панике и иным провокациям. В настоящий момент нами осуществляется проверка громкой связи. Приносим извинения за доставленные неудобства. Спасибо за внимание». Произнеся эту белиберду, сотрудник обычно щелкал пальцем по микрофону, окончательно убеждаясь в его безотказности.

В левой части комнаты, в самом углу находилось операторское место. Оператор сидел на вращающемся кресле, чтобы иметь возможность наблюдать за мониторами, висящими на стене. Экран каждого монитора был поделен на множество квадратиков – по числу камер наблюдения – и непрерывно демонстрировал картинки меняющейся жизни отеля.

За соседним столом с тремя телефонами, рядом с оператором, обитал старший смены. За двенадцать часов дежурства он редко покидал операторскую. Время от времени он делал немногословные пометки в дежурном журнале обо всех, даже самых мелких, происшествиях и результатах поэтажного обхода отеля:

22 ч. 15 м. Возле номера 312 обнаружен неубранный поднос с грязной посудой. Сообщили в «рум-сервис».

22 ч. 38 м. Осуществлен поэтажный обход сотрудником свободной смены. Замечаний нет.

22 ч. 50 м. На служебном входе метрдотель ресторана «Славянский» Лупанов В.А. отказался оставить в камере хранения или предъявить к осмотру свою спортивную сумку. Сумка досмотрена сотрудником СБ Рудаковым В.В. Замечаний нет.

Все остальное убранство операторской комнаты состояло из пыльного стеклянного шкафчика, в котором лениво шуршали магнитной пленкой два пишущих плеера, боксерской груши, застывшей под потолком в углу, и трех стульев, обитых липким дерматином. В самом дальнем конце помещения, за веселым плакатом с изображением Ван-Дамма, находилась еще одна дверь – с металлической решеткой. Она скрывала душную каморку, почему-то именовавшуюся «оружейной комнатой». На деле, из всех видов оружия в ней находились только стул, тумбочка и шершавый ящик, в который еще до официального открытия отеля высыпали дюжину наручников и десяток резиновых палок. Комнату открывали нечасто. Иногда ночью в нее помещали непослушных и несговорчивых «залетных» проституток, вздумавших промышлять на чужой территории и отказывавшихся платить дань.

Главным неудобством операторской была металлическая лестница, ввинченная в пол, о которую непременно ударялся всякий, кто по забывчивости совершал стремительные передвижения по комнате. Лестница вела на антрессоль – тесное и темное помещение, на манер кладовки, где хранились зимние куртки, шапки и варежки.

Вадим переступил порог операторской в тот самый момент, когда на табло тревоги вспыхнула лампочка с номером 222. Пульт хрюкнул, и комната наполнилась жалобным писком. Жора Зевкович поморщился и, оторвавшись от детектива в пестрой обложке, разложенного прямо поверх дежурного журнала, страдальчески вздохнул:

– Коля, убери этот звук! На нервы действует.

Ефремов щелкнул клавишей и уставился на табло.

– Двести двадцать второй… Позвонишь?

– Позвони сам, – ответил Зевкович и опять углубился в чтение.

Вадим застыл на пороге, вновь охваченный странным тревожным предчувствием.

Лампочки, вспыхивающие с противным писком на табло, никого давно не удивляли и не тревожили. Такие сигналы поступали десять – пятнадцать раз за смену. И почти всегда это означало одно: гость ошибся кнопкой. Дело в том, что по странному замыслу планировщиков апартаментов клавиша сигнала тревоги была не только как две капли воды похожа на выключатель света, но и располагалась от него на расстоянии ладони. Еще один способ позвать на помощь был не менее странным. В ванной комнате, между шторкой душа и полотенцесушителем, тоскливо болтался красный шнурок, за который, естественно, дергали все, кто, принимая ванну, пытался дотянуться до полотенец. Таким образом, тревожная светомузыка в операторской была явлением привычным и ни к чему не обязывающим. Сотрудник смены обычно снимал трубку телефона и, набрав на нем три цифры, горящие на табло, умирающим от тоски голосом цедил заученное:

– Good afternoon! Security department. Have you got troubles? Oh, you must be pressed on the button SOS, or you pulled down the red cord in your bathroom!»[2]

Ефремов подержал трубку на весу, давая возможность Зевковичу послушать длинные безответные гудки, и вздохнул, наморщив лоб:

– Не отвечают…

Он уже собирался положить трубку на рычаг, когда вдруг гудки оборвались, и чей-то высокий голос задребезжал в мембране:

– Ребята… ребята… алло!

Ефремов включил громкую связь и внушительно произнес:

– Служба безопасности.

– Ребята! – надрывался голос. – Это я… Андрей… Белл-бой! Мужики!

– Чего орешь? – резонно поинтересовался Ефремов и бросил быстрый взгляд на Зевковича. Тот отложил книжку и снял очки.

– Мужики! Здесь трупешник! Трупешник здесь, мужики!

Вадим быстро вышел из операторской.

Он стоял в ожидании лифта за колонной в «Александровском», теребя ремешок от рации, и путано соображал, что могло произойти в «трех двойках».

«Она поднялась на этаж вместе с Андреем. Значит, «трупешник» – не она. Тогда – кто же? Тот, кому парень в плаще вручил цветы? Странный посыльный вышел из отеля без букета. И ничего никому не сказал. Значит, либо он не увидел труп, либо сам этот труп и организовал! Вот почему я сразу обратил внимание на этого «курьера»! Вот почему у меня стало тревожно на сердце!»

Вадим вздрогнул, когда двери лифта неожиданно распахнулись и оттуда спиной вперед неуклюже вышел белл-бой. Он испуганно придерживал за локотьее. Словно боялся, что она вырвется и станет биться в истерике, нажимая подряд все кнопки на панели лифта. Вадим посторонился, пропуская их обоих и не сводя взгляда с этой красивой женщины. Ее лицо было таким белым, что, казалось, сливалось с настенной лепниной. Белл-бой беспокоился не зря. Вадиму почудилось, что колени ее вот-вот подогнутся и она потеряет сознание.

Рация буквально захлебывалась:

– Пятнадцатый, пятнадцатый, ответь десятому…

– Пятнадцатый…

– Я тебя не вижу в камеру… Ты где?

– Я уже возле двести двадцать второго. Где старший смены?

Голос Зевковича вклинился через треск эфира:

– Я уже на этаже. Иду от служебного лифта…

– Хорошо. Я возле номера…

– Коля, направь на этаж двадцать первого… Пятнадцатый, возвращайся на свой пост.

– Двадцать первый, ответь десятому…

– Двадцать первый…

– Дима, ты? Давай, оставь Володю на служебном входе и дуй на четвертый этаж.

– Понял.

– Коля, ты вызвал группу?

Это опять Зевкович. Из его интонаций исчезли привычные ироничные нотки, и поэтому голос старшего смены было трудно узнать.

– Вызвал три минуты назад…

– Хорошо. Конец связи.

Через холл пронесся Дима Мещерский – субтильный, но при этом самый шустрый сотрудник службы безопасности. Он шмыгнул в лифт, двери которого придержал для него Вадим. Дрожащую и задыхающуюся от шока женщину, как эстафетную палочку, принял у белл-боя Плешаков. Он повел ее в операторскую, бережно поддерживая за плечи и бормоча под нос какую-то нелепицу, вроде: «Ничего… ничего… аккуратненько…»

Пока Григорьев и Мещерский шли быстрым шагом по коридору четвертого этажа, Зевкович аккуратно просунул в замок 222-го номера карточку Emergency key, распахнул дверь и просунулся на полкорпуса внутрь.

Он долго вглядывался в полумрак комнаты, разбавленный только свечением единственной настольной лампы, потом нерешительно переступил порог, потоптался в прихожей, присел на корточки, словно пытаясь разглядеть что-то, опять выпрямился и… вздрогнул, почувствовав чью-то руку на своем плече.

– Ну, что здесь? – спросил Мещерский, пытаясь протиснуться в комнату между стенным шкафом и широкой фигурой Зевковича.

Тот раздраженно преградил ему путь и стал подталкивать к выходу:

– Не видишь, мужика какого-то грохнули. Здесь крови – по колено. Выйди, а то наследим оба.

Вадим ждал снаружи. Недовольный Мещерский вышел первым, за ним – Жора. Он осторожно закрыл дверь и приказал отрывисто:

– Надо остаться здесь до прибытия оперативной группы. Все понятно?

Вадим кивнул. Мещерский промолчал, обиженный на то, что его бесцеремонно вытолкнули из номера, даже не дав рассмотреть, что к чему. Зевкович щелкнул кнопкой рации:

– Коля, поинтересуйся у этого болл-вана, то есть у белл-боя, что он еще трогал в номере, кроме сигнальной кнопки и телефона…

Ефремов щелкнул кнопкой в ответ, что означало: «Ладно, поинтересуюсь…»

Через полчаса в номере 222 орудовала дежурная группа из УВД Центрального административного округа. Помимо двух оперативников и криминалиста прибыл кинолог с огромным лохматым псом, от которого, правда, оказалось мало проку. Он, петляя, потаскал своего хозяина по этажу и остановился перед дверью лифта, ведущего в «Александровский» бар.

«Посыльный в зеленом плаще спускался на другом лифте, –отметил про себя Вадим. – Значит, собака пошла по следу белл-боя и женщины».

Еще через полчаса подъехал начальник местного ОВД, а вслед за ним – прокурор межрайонной прокуратуры и следователь.

– Ну что, геморроя прибавилось?

– Похоже, коммерса[3] завалили. Два выстрела, в грудь и в голову… Две гильзы от ТТ.

– Оперативникам придется отработать жилой сектор на этаже, – предупредил начальник ОВД Жору Зевковича. – И еще понадобятся для беседы все сотрудники отеля, которые в последние два-три часа находились поблизости.

Следователь пробыл в номере недолго и спустился вместе с Зевковичем в операторскую. Начальник ОВД и прокурор еще некоторое время понаблюдали за работой бригады, обменялись несколькими фразами и ушли.

К «Националю» подъехала «скорая». Носилки быстро вынесли из номера к дверям, ведущим к служебному лифту.

– Двадцать первый!.. Открой решетку во внутренний дворик… Чтобы не через служебный вход выносить этого… ну, убитого…

Вадим провожал взглядом носилки, покрытые синей простыней, из-под которой выглядывали подошвы дорогих замшевых ботинок.

«Интересно, кто этот несчастный ей? Любовник? Друг? Коллега? Какая странная смерть. Прямо в центре Москвы, в пятизвездочном отеле…»

– Только этого нам не хватало, – услышал он голос над ухом. За его спиной ежился в брезгливом отвращении ночной менеджер. – Теперь журналюги намотают сопли на кулак! Всех гостей отвадят. Скандал. Опять – убытки…

– Да, – рассеянно кивнул Вадим, – убытки.

Молодая женщина из 222-го номера была безутешна. Она рыдала в операторской, пока оперативник записывал показания. Григорьеву показалось, что ее красивое лицо вмиг постарело и как будто утратило прежние яркие черты, словно на безукоризненный акварельный рисунок кто-то выплеснул стакан воды.

Вадим с трудом протиснулся в операторскую. Среди общего возбужденного движения и гвалта он видел и слышал только эту женщину. В тесную комнату набилось человек тринадцать. Помимо нескольких сотрудников службы безопасности здесь находились оперативник и следователь. Они деловито заняли места за столом старшего смены и, разложив бумаги, сыпали вопросами, перебивая друг друга и стараясь не утонуть в вязком, гудящем рое ответов, предположений, возмущений и переживаний. У стены испуганно жались еще не опрошенные сотрудники отеля: работник «рум-сервиса», доставивший в 222-й номер десерт и фрукты четыре часа назад, горничная из службы «хаус-кипинг» и помощник менеджера, снимавший остатки в мини-баре.

– Я забрал это… вещи из машины, – возбужденно рассказывал белл-бой Андрей. – И сразу… это… пошел в лифт вместе с ней.

Он кивнул на заплаканную женщину и прокашлялся. Андрей заметно волновался. Он положил свой форменный картуз на сдвинутые колени и перебирал на нем ремешок, словно провинившийся школьник.