Квалиа. Невыразимый вкус бытия

1.1. История понятия «Philosophy of mind» и трудности его перевода

Термин «philosophy of mind» прочно вошёл в академический обиход англоязычного мира во второй половине XX века, хотя сам круг вопросов, обозначаемых этим понятием, имеет гораздо более древнюю историю. Чтобы понять специфику этого термина, необходимо обратиться к истории его возникновения и тем концептуальным сдвигам, которые привели к выделению философии сознания в самостоятельную дисциплину.

В классической британской философии XVII—XIX веков проблемы, связанные с природой мышления, чувственного опыта и души, обсуждались в рамках более широких дисциплин — метафизики, теории познания или моральной философии. Джон Локк в «Опыте о человеческом разумении» (1689) исследовал происхождение идей и природу сознания, но делал это в контексте эпистемологии. Давид Юм рассматривал ментальные феномены в связи с теорией страстей и морали. Даже в XIX веке, когда психология ещё не отделилась от философии, термин «philosophy of mind» употреблялся скорее как синоним «ментальной философии» (mental philosophy), которая включала в себя как философские, так и протонаучные исследования психики.

Ситуация начала меняться в начале XX века с возникновением аналитической философии. Её основоположники — Готлоб Фреге, Бертран Рассел, Джордж Эдвард Мур, а позднее Людвиг Витгенштейн — предложили новый метод философствования, основанный на анализе языка. Этот метод оказался чрезвычайно плодотворным для исследования ментальных понятий. Вместо умозрительных построений о природе души философы обратились к тому, как мы на самом деле говорим о мыслях, чувствах, желаниях. Именно в русле этого лингвистического поворота и сформировалась современная «philosophy of mind» как особая область аналитической философии.

Важной вехой стала публикация в 1949 году книги Гилберта Райла «Понятие сознания» (The Concept of Mind). Райл подверг резкой критике декартовский дуализм, назвав его мифом о «призраке в машине». Сознание, по Райлу, — не таинственная внутренняя субстанция, а совокупность диспозиций (предрасположенностей) к определённому поведению. Эта работа фактически легитимизировала философию сознания как самостоятельную дисциплину, показав, что она может быть строгой и аналитической, а не умозрительной.

Однако при переводе термина «philosophy of mind» на русский язык возникает целый ряд сложностей, которые носят не просто лингвистический, но концептуальный характер. Дело в том, что английское слово «mind» не имеет точного аналога в русском языке. Оно охватывает гораздо более широкий спектр явлений, чем русское «сознание».

Основные варианты перевода, предлагавшиеся в отечественной литературе, можно свести к трём основным:

1. «Философия сознания» — наиболее распространённый вариант. Он акцентирует внимание на феномене сознания как центральном предмете исследования. Однако этот перевод сужает исходное значение термина: «mind» включает в себя не только сознательные процессы (consciousness), но и бессознательное, диспозиции, способности, интеллект в широком смысле. Кроме того, в русском языке «сознание» часто противопоставляется «материи» или «бытию», что привносит метафизические коннотации, не всегда уместные в контексте современных дискуссий.

2. «Философия ума» — более точная калька с английского. Она сохраняет широту исходного понятия, включая и интеллектуальные, и эмоциональные, и волевые аспекты. Однако этот вариант страдает другим недостатком: слово «ум» в русском языке имеет сильный интеллектуалистский оттенок (ум как способность мыслить). Мы говорим «умный человек», но редко «ум чувствует боль». Между тем «mind» в английском легко сочетается с описанием эмоций и телесных ощущений (state of mind, mind and body). Кроме того, словосочетание «философия ума» звучит для русского уха несколько архаично, вызывая ассоциации с психологией XIX века.

3. «Философия психики» — ещё один возможный вариант, подчёркивающий связь с психологией и психическими процессами. Однако термин «психика» в русском языке часто ассоциируется с медицинским или психологическим дискурсом (психические заболевания, психиатрия) и несёт оттенок патологичности. Кроме того, он не вполне передаёт специфику именно философского подхода.

В данной книге мы будем использовать преимущественно первый вариант — «философия сознания», — как наиболее устоявшийся в отечественной традиции. Однако читателю следует помнить об условности этого перевода. Там, где это будет необходимо для точности, мы будем использовать английский термин «mind» или оговаривать его многозначность. Важно понимать: когда современный англоязычный философ говорит о «philosophy of mind», он имеет в виду не только исследование феномена сознания в узком смысле, но и целый комплекс проблем, связанных с природой ментального вообще — включая интенциональность, квалиа, ментальную каузальность, соотношение ментального и физического.

1.2. Связь философии сознания с аналитической философией

Философия сознания в её современном виде сформировалась в лоне аналитической традиции, и эта связь носит не случайный, а глубинный, сущностный характер. Чтобы понять эту связь, необходимо хотя бы кратко охарактеризовать специфику аналитической философии как особого способа философствования.

Аналитическая философия возникла на рубеже XIX—XX веков как реакция на умозрительный идеализм, доминировавший в то время в британских и немецких университетах. Её основоположники — Фреге, Рассел, Мур, ранний Витгенштейн — провозгласили программу «философии как анализа». Суть этой программы заключалась в том, что многие философские проблемы возникают из-за неправильного употребления языка, из-за того, что грамматические формы вводят нас в заблуждение относительно логической структуры мысли. Задача философии — прояснять наши понятия, выявлять логическую форму высказываний и устранять концептуальную путаницу.

Этот подход оказался чрезвычайно плодотворным применительно к ментальным понятиям. Действительно, наш повседневный язык о психических явлениях полон потенциальных ловушек. Мы говорим: «У меня есть мысль», — как если бы мысль была неким объектом, находящимся у нас «внутри». Мы говорим: «Сознание отражает реальность», — как если бы сознание было своего рода зеркалом или экраном. Мы говорим: «Душа болит», — как если бы существовала особая субстанция, способная испытывать боль наравне с телом. Аналитическая философия поставила под сомнение все эти наивные допущения.

Ключевую роль в применении аналитического метода к проблемам сознания сыграл уже упомянутый Гилберт Райл. Его книга «Понятие сознания» (1949) стала манифестом нового подхода. Райл показал, что картезианский дуализм, который веками определял европейскую мысль о сознании, покоится на категориальной ошибке. Декарт, по Райлу, совершил ошибку, приписав сознанию свойства, которые могут быть осмысленно приписаны только телу, и наоборот. Он говорил о сознании так, как если бы это была особая «параллельная» вселенная, населённая призрачными сущностями — мыслями, чувствами, образами. На самом же деле, утверждал Райл, наши высказывания о сознании — это высказывания о предрасположенностях (диспозициях) вести себя определённым образом.

Параллельно с Райлом, но в несколько ином ключе, проблемой ментальных понятий занимался поздний Людвиг Витгенштейн. В своих «Философских исследованиях» (опубликованы посмертно в 1953) он развил идею о том, что значение слова — это его употребление в языке. Применительно к ментальным терминам это означало, что мы не должны искать за словами «боль», «мысль», «понимание» некие скрытые сущности. Достаточно посмотреть, как эти слова реально используются в нашей жизни, в каких контекстах, с какими целями. Знаменитый аргумент Витгенштейна против возможности «частного языка» (языка, описывающего только внутренние переживания говорящего) показал, что даже наши самые интимные ощущения концептуализируются с помощью публичных, интерсубъективных правил.

Таким образом, аналитическая философия предложила альтернативу как картезианскому дуализму, так и наивному материализму. Она не утверждала, что сознания не существует (как иногда неверно интерпретируют бихевиористов), но настаивала на том, что способ, которым мы говорим о сознании, нуждается в тщательном прояснении. И это прояснение — не предварительное упражнение перед собственно философским исследованием, а и есть само философское исследование.

В последующие десятилетия связь философии сознания с аналитической традицией только укреплялась. Дискуссии о функционализме, теории тождества, квалиа, супервентности — все они ведутся с использованием методов логического и концептуального анализа, разработанных в русле аналитической философии. Даже те философы, которые сегодня критикуют некоторые установки аналитической традиции (например, за излишнюю приверженность наукообразию), всё равно работают в её концептуальном поле.

1.3. Роль бихевиоризма в развитии философии сознания

Бихевиоризм сыграл в истории философии сознания парадоксальную роль. С одной стороны, он был радикальным разрывом с предшествующей традицией, с другой — именно благодаря его критике сформировались многие современные подходы. Чтобы понять эту роль, необходимо различать бихевиоризм как психологическую школу и бихевиоризм как философскую доктрину.

В психологии бихевиоризм возник в начале XX века как реакция на субъективный метод интроспекции, который использовали структуралисты и функционалисты. Джон Уотсон, а затем Беррес Скиннер предложили сделать психологию объективной наукой, изучающей только наблюдаемое поведение, отказавшись от обращения к ненаблюдаемому «сознанию». Психология должна изучать стимулы и реакции, а не таинственные внутренние процессы.

В философии, однако, бихевиоризм приобрёл более утончённую форму — так называемый логический бихевиоризм (или аналитический бихевиоризм). Его главный тезис состоит не в том, что сознания не существует, а в том, что ментальные понятия могут быть проанализированы через понятия поведения и диспозиций к поведению.

Критика декартовского дуализма («призрак в машине»). Гилберт Райл, как уже отмечалось, был главным проводником этой идеи. Он утверждал, что декартовская картина мира, разделяющая все сущее на две субстанции — мыслящую и протяжённую, — является источником непреодолимых философских трудностей. Если сознание и тело — разные субстанции, то как они могут взаимодействовать? Как мысль (непротяжённая) может вызывать движение тела (протяжённого)? Райл считал эту проблему искусственной, порождённой неправильным пониманием логической грамматики ментальных понятий. Метафора «призрака в машине» призвана была показать абсурдность представления о сознании как о некоем гомункулусе, сидящем внутри головы и управляющем телом.

Вместо этого Райл предлагал анализировать ментальные понятия через диспозиции. Знание, например, не есть обладание некими ментальными образами или идеями. Знание — это способность успешно выполнять определённые действия. Верить во что-то — значит быть предрасположенным действовать определённым образом и испытывать определённые чувства при определённых условиях. Быть умным — значит вести себя умно, а не обладать неким внутренним светом разума.

Энтони Кении, развивая идеи Райла и Витгенштейна, подчёркивал, что ментальные понятия неразрывно связаны со своим внешним выражением. Они не могут быть поняты вне контекста социального и лингвистического поведения. Сознание, по Кении, — это «способность к поведению сложного и символического вида». Это определение подчёркивает диспозициональную природу сознания: оно не есть нечто, происходящее «внутри» нас, а есть то, что мы способны делать вовне.

Логический бихевиоризм и его ограничения. Логический бихевиоризм обладал рядом несомненных достоинств. Во-первых, он избавлял философию от необходимости строить умозрительные теории о «внутреннем мире». Во-вторых, он объяснял, как мы можем знать о чужих ментальных состояниях (мы наблюдаем поведение, а не угадываем скрытые сущности). В-третьих, он был совместим с научным подходом к человеку, ориентированным на объективные данные.

Однако уже в 1950—1960-е годы стали очевидны и серьёзные недостатки логического бихевиоризма. Главный из них был сформулирован в виде так называемого «аргумента от квалиа». Представим себе совершенного робота, который имитирует человеческое поведение во всех деталях. Он кричит, когда его ударяют, говорит, что ему больно, морщится, избегает повторного удара. С точки зрения бихевиориста, у этого робота есть все основания считаться обладающим болью. Однако большинство людей интуитивно чувствуют: робот всего лишь имитирует боль, он не переживает её субъективно. У него нет того самого «как это — быть» (what it’s like), которое и составляет суть болевого ощущения.

Этот аргумент показал, что бихевиоризм «выносит за скобки» самое существенное в сознании — его внутреннюю, субъективную сторону. Квалиа — эти неуловимые «сырые ощущения» — не сводятся к поведенческим диспозициям. Робот может вести себя как угодно, но это не гарантирует наличия у него сознания. И наоборот: человек, полностью парализованный (так называемый синдром «запертого человека»), не проявляет никакого поведения, но его сознание может быть совершенно сохранно.

Критика бихевиоризма привела к двум важным следствиям. Во-первых, она стимулировала поиск теорий, которые вернули бы сознание «внутрь» человека, не впадая при этом в картезианский дуализм. Так возникла теория тождества (ментальные состояния тождественны состояниям мозга). Во-вторых, она заставила философов серьёзно отнестись к феномену квалиа, который стал одной из центральных проблем современной философии сознания.

1.4. Вклад внутренних факторов и нейронаук в возвышение философии сознания

Если бихевиоризм сводил сознание к внешнему поведению, то развитие нейронаук во второй половине XX века позволило вернуться к внутренним процессам, но уже на новой, экспериментальной основе. Философия сознания получила мощный импульс от прогресса в изучении мозга, и этот импульс оказался двусторонним: нейронауки ставили перед философами новые вопросы, а философы помогали нейроучёным осмысливать получаемые данные.