Квалиа. Невыразимый вкус бытия

2.5. Комната Эймса

Восприятие глубины и размера объектов кажется нам непосредственным и автоматическим. Мы смотрим на человека, стоящего в дальнем конце комнаты, и «видим», что он такого же роста, как и человек рядом с нами, просто находится дальше. Наш мозг бессознательно корректирует восприятие, учитывая перспективу.

Однако эта корректировка может быть обманута, если нарушить обычные правила перспективы. Блестящую демонстрацию этого факта предложил американский художник и психолог Адельберт Эймс-младший в 1940-х годах. Сконструированная им комната (получившая название «комната Эймса») имеет искажённую геометрию: пол и потолок наклонены, задняя стена расположена под углом, окна имеют трапециевидную форму.

Однако благодаря искусному использованию линейной перспективы, текстурного градиента и других монокулярных признаков глубины, наблюдатель, смотрящий в комнату через специальное отверстие, видит совершенно нормальную прямоугольную комнату. Иллюзия настолько сильна, что сохраняется даже тогда, когда человек знает о её природе.

В этой комнате происходят поразительные вещи. Два человека одинакового роста, помещённые в левый и правый углы дальней стены, воспринимаются как великан и карлик. На самом деле один из них находится значительно дальше от наблюдателя (из-за скошенной задней стены), но поскольку комната кажется нормальной, мозг интерпретирует разницу в размере ретинального изображения не как разницу в расстоянии, а как разницу в физическом росте людей. Если люди меняются местами, они словно «растут» и «уменьшаются» на глазах.

Комната Эймса демонстрирует фундаментальный принцип работы восприятия: наш мозг не просто регистрирует сенсорные данные, а интерпретирует их на основе бессознательных предположений о структуре мира. В данном случае ключевое предположение — что комната имеет обычную прямоугольную форму. Это предположение настолько сильно, что перевешивает всё остальное.

Философское значение комнаты Эймса выходит далеко за рамки психологии восприятия. Она показывает, что наш перцептивный опыт не является простым отражением реальности. Между стимулом и ощущением стоит сложный процесс бессознательного умозаключения. Мы видим не то, что есть «на самом деле», а то, что наш мозг считает наиболее вероятной интерпретацией сенсорных данных.

Это ставит под сомнение наивный реализм в эпистемологии. Если наше восприятие может быть систематически обмануто даже в таком фундаментальном параметре, как размер и расстояние, то насколько мы можем доверять своим чувствам? И где гарантия, что наше обычное восприятие не является столь же иллюзорным, просто мы не имеем независимого способа это проверить?

Комната Эймса также иллюстрирует то, что философы называют «теоретической нагруженностью наблюдения». То, что мы видим, зависит от наших теорий (пусть и бессознательных) о том, как устроен мир. Если бы у нас не было предположения о прямоугольности комнат, мы бы видели её искажённую форму непосредственно. Но это предположение настолько глубоко укоренено, что мы не можем от него отказаться даже тогда, когда знаем об иллюзии.

2.6. Практические способности человека: желания и воля. Эксперименты Б. Либета

Ни один вопрос философии сознания не вызывает такого общественного резонанса, как вопрос о свободе воли. Интуитивно каждый из нас убеждён, что мы свободны в своих решениях: мы можем выбрать, поднять руку или не поднимать, пойти налево или направо. Эта интуиция лежит в основе наших представлений о моральной ответственности, вине и заслуге.

Однако в 1980-х годах американский нейрофизиолог Бенджамин Либет провёл серию экспериментов, которые, казалось бы, нанесли по этой интуиции сокрушительный удар. Он измерял электрическую активность мозга участников с помощью электроэнцефалографии (ЭЭГ) и просил их совершать простые произвольные движения — например, сжимать пальцы или сгибать запястье — в любой момент, когда им захочется. Испытуемые также смотрели на специальные часы с быстро движущейся точкой и отмечали момент, когда они впервые осознали своё намерение совершить действие.

Результаты оказались поразительными. Либет обнаружил, что за 0,5—1,5 секунды до того, как человек осознавал своё намерение, в мозге возникала характерная электрическая активность — так называемый «потенциал готовности» (Bereitschaftspotential). Эта активность была зафиксирована ещё в 1960-х годах немецкими исследователями Корнхубером и Дееке, но Либет впервые сопоставил её с субъективным временем осознания.

Интерпретация Либета была радикальной: мозг начинает подготовку к действию раньше, чем человек осознаёт своё намерение. Сознательное решение не является причиной действия; оно само — следствие бессознательных мозговых процессов. Свобода воли в её классическом понимании оказывается иллюзией.

Однако эксперименты Либета и их интерпретация вызвали ожесточённые дискуссии, которые не утихают до сих пор. Было высказано множество критических замечаний.

Во-первых, сомнению подверглась точность временны́х измерений. Испытуемые должны были запомнить положение точки на циферблате в момент осознания намерения и затем сообщить его экспериментатору. Этот процесс сам требует времени и может искажать результаты. Более поздние эксперименты с использованием более точных методов частично подтвердили, частично скорректировали данные Либета.

Во-вторых, сам Либет не считал свои эксперименты опровержением свободы воли. Он указывал на то, что после появления потенциала готовности, но до самого действия есть небольшое «окно» (около 100—200 миллисекунд), в течение которого человек может «наложить вето» на действие, заблокировать его. Именно эту способность к вето Либет считал проявлением подлинной свободы воли.

В-третьих, критики указывали, что простые движения, изучавшиеся Либетом, могут не иметь отношения к сложным моральным решениям, которые мы обычно имеем в виду, говоря о свободе воли. Решение поднять палец — это не то же самое, что решение жениться или выбрать профессию.

В-четвёртых, нейробиолог Василий Ключарев и его коллеги из НИУ ВШЭ в 2023 году провели эксперименты, которые частично опровергли выводы Либета, показав, что предсказательная сила потенциала готовности может быть переоценена.

Несмотря на критику, эксперименты Либета остаются важнейшей вехой в дискуссии о свободе воли. Они заставили философов и учёных серьёзно отнестись к возможности того, что наши интуиции о собственном сознании могут быть ошибочны. Как замечает Василий Ключарев, многие современные исследователи, включая известного приматолога Роберта Сапольски, уверены, что свободы воли не существует по определению: любое решение имеет причину (генетику, воспитание, среду, текущее состояние организма), и при тех же самых причинах результат был бы тем же самым.

Это приводит к сложным этическим вопросам. Если свободы воли нет, то как наказывать преступников? Один из возможных ответов предложил Стивен Пинкер: наказание должно быть не возмездием, а инструментом социальной защиты и коррекции поведения. Если у человека с рождения уменьшена миндалина (область мозга, связанная со страхом наказания), то он хуже учится на своих ошибках, и, возможно, его нужно не жалеть, а наказывать строже — не потому что он «виновен», а потому что более суровое наказание может быть единственным способом повлиять на его поведение. Этот подход радикально переворачивает традиционные представления о справедливости.

2.7. Эксперимент «Обратная связь»

В контексте исследований сознания особое место занимают эксперименты, изучающие влияние осознанного намерения человека на физические системы. Эти исследования проводятся на стыке психологии, физики и философии и вызывают как большой интерес, так и ожесточённую критику.

Одним из наиболее известных проектов такого рода является Глобальный проект по изучению сознания (Global Consciousness Project), начатый в 1998 году в лаборатории PEAR Принстонского университета под руководством Роджера Нельсона. Идея проекта заключается в том, чтобы изучать корреляцию между крупными мировыми событиями, вызывающими массовый эмоциональный отклик, и поведением генераторов случайных чисел (шума), разбросанных по всему миру.

Генераторы производят данные с известным теоретическим распределением (200 бит в секунду). В обычных условиях отклонения от этого распределения носят случайный характер. Однако исследователи обнаружили, что во время событий, вызывающих сильные эмоции у больших масс людей (например, похороны принцессы Дианы или матери Терезы), распределение данных отклоняется от ожидаемого статистически значимым образом.

Примечательно, что характер отклонения зависел от эмоционального настроя: во время похорон принцессы Дианы, которые сопровождались массовой истерией, дисперсия увеличивалась; во время похорон матери Терезы, сопровождавшихся молитвами, дисперсия уменьшалась.

Другое направление исследований в этой области — эксперименты с визуальной обратной связью. Испытуемым предлагается волевым усилием влиять на поведение какого-либо физического устройства, например маятника, при этом они видят результаты своего воздействия на экране в реальном времени. Исследования показывают, что оператор эффективнее воздействует на датчики при полной концентрации внимания, повышенном психоэмоциональном тонусе и в состоянии «субъективного времени» — погружённости в процесс.

Особый интерес представляет наблюдение, получившее название «эффект самоорганизации шума»: поведение маятника, который в обычных условиях демонстрирует случайные флуктуации, при воздействии оператора становится более упорядоченным, причём этот эффект не может быть объяснён известными физическими причинами.

Философское значение этих исследований состоит в том, что они ставят под вопрос принцип каузальной замкнутости физического мира — одно из фундаментальных допущений современной науки. Если сознание действительно может влиять на физические системы без посредства известных физических взаимодействий, то это требует радикального пересмотра наших представлений о мире.

Однако следует подчеркнуть, что эти результаты остаются крайне спорными. Критики указывают на методологические проблемы, возможные артефакты, недостаточную воспроизводимость результатов. Тем не менее сам факт существования таких исследований и их многолетнего проведения в уважаемых академических институциях (Принстон, МИФИ) заслуживает внимания.

2.8. Эксперименты по расщеплению полушарий мозга М. Газзанига и Р. Сперри

В 1960-х годах нейробиолог Роджер Сперри и его тогда ещё молодой ученик Майкл Газзанига начали серию исследований, которые принесли им Нобелевскую премию и навсегда изменили наши представления о природе сознания и личности. Объектом их исследований стали пациенты, перенёсшие комиссуротомию — операцию по рассечению мозолистого тела, пучка нервных волокон, соединяющего левое и правое полушария мозга.

В то время эта операция применялась для лечения тяжёлых форм эпилепсии, не поддающихся медикаментозной терапии. Разрезание мозолистого тела предотвращало распространение эпилептического припадка с одного полушария на другое. Побочным эффектом операции становилось то, что два полушария фактически переставали обмениваться информацией. Каждое из них получало информацию только от противоположной половины поля зрения и управляло только противоположной половиной тела.

Сперри и Газзанига разработали остроумные эксперименты, позволяющие адресовать информацию строго одному полушарию. Например, испытуемому показывали изображение только в левое поле зрения (так что оно попадало в правое полушарие) или только в правое поле зрения (левое полушарие). Результаты оказались поразительными.

Когда изображение (например, куриной лапы) показывали левому полушарию, пациент мог легко назвать увиденное: «куриная лапа». Когда изображение (например, зимнего пейзажа) показывали правому полушарию, пациент говорил, что ничего не видит — ведь речевой центр находится в левом полушарии. Однако левая рука (управляемая правым полушарием) могла выбрать среди предметов лопату, соответствующую зимнему пейзажу.

В знаменитом эксперименте Газзаниги и его ученика Джозефа Леду левому полушарию показали куриную лапу, а правому — зимний пейзаж. Затем испытуемого попросили выбрать картинки, соответствующие увиденному. Правая рука (левое полушарие) выбрала курицу, левая рука (правое полушарие) — лопату. Затем последовал ключевой вопрос: «Почему вы выбрали лопату?» Левое полушарие, не имевшее доступа к информации о зимнем пейзаже, но услышавшее вопрос и видевшее выбор левой руки, мгновенно сконструировало правдоподобное объяснение: «Лопата нужна, чтобы чистить курятник».

На основе этих наблюдений Газзанига сформулировал концепцию «интерпретатора» — особого механизма, локализованного в левом полушарии, который постоянно создаёт связные объяснения нашим поступкам, даже когда истинные причины этих поступков ему неизвестны. Интерпретатор не имеет прямого доступа к бессознательным процессам, но он неутомимо ткёт нарратив, создавая у нас ощущение связности и осмысленности собственной жизни.

Философское значение этих открытий огромно.

Во-первых, они показывают, что наше ощущение единства сознания может быть иллюзорным. У пациентов с расщеплённым мозгом фактически формируются два независимых центра сознания, каждый со своим восприятием, своими желаниями и даже своим чувством юмора. Сперри пришёл к выводу, что каждое полушарие имеет свою специализацию: левое отвечает за логику, речь, анализ; правое — за целостное восприятие, пространственные задачи, эмоции.

Во-вторых, открытие интерпретатора бросает вызов нашим представлениям о самоочевидности интроспекции. Мы уверены, что знаем причины своих поступков, но эксперименты Газзаниги показывают, что эти «знания» часто являются постфактум-конструкциями, которые наш мозг создаёт, чтобы удовлетворить потребность в связности.

В-третьих, эти исследования поддерживают идеи философов (таких как Дэниел Деннет), которые рассматривают сознание не как единую сущность, а как множество параллельных процессов, конкурирующих за доступ к глобальному рабочему пространству. Интерпретатор в этой модели — не маленький человечек в голове, а функция, обеспечивающая связность нарратива.

Концепция интерпретатора находит подтверждение и в повседневной жизни. Каждый из нас постоянно создаёт истории о себе и своих мотивах. Мы не помним, почему выбрали ту или иную профессию, того или иного партнёра, но наш интерпретатор неустанно заполняет пробелы, создавая убедительный, хотя и не всегда истинный, нарратив. Как пишет один из комментаторов: «Мы на постоянной основе создаём порядок из хаоса. Этот процесс не остановить, мы пользуемся модулем интерпретации на протяжении всего дня, левый мозг жульничает».

Эксперименты Сперри и Газзаниги подводят нас к важнейшему философскому выводу: наше «я» — не устойчивая субстанция, не гомункулус, сидящий в голове, а процесс, функция, постоянно творимая множеством мозговых систем, главная из которых — система интерпретации. Мы не столько познаём себя, сколько выдумываем себя заново в каждый момент времени.

***

Подводя итог второй главе, можно сказать, что экспериментальные исследования сознания открыли перед нами картину, радикально отличающуюся от наших повседневных представлений. Мы не знаем о себе почти ничего важного: наши решения готовятся без нашего ведома, наше восприятие выборочно и конструктивно, наша память постоянно переписывает прошлое, наше ощущение единства — иллюзия, поддерживаемая неутомимым интерпретатором в левом полушарии. Эти данные не решают философских проблем сознания, но они задают эмпирические рамки, в которых любое философское решение должно быть правдоподобным. В следующих главах мы увидим, как философы пытаются осмыслить эти вызовы и построить теории, согласующиеся с экспериментальными данными.

Глава 3. Философский анализ сознания. Структура философии сознания