Возвращение к истокам. Философия кельтского возрождения
- -
- 100%
- +
2.7. Почитание предков: Смерти нет, есть переход — философия памяти
Четвертый фундаментальный принцип — это почитание предков. В современном мире смерть стала табу. Мы прячем стариков в дома престарелых, мы вытесняем мысли о смерти на периферию сознания, мы пытаемся сделать смерть невидимой, стерильной, технической. Умерший человек исчезает из нашей жизни практически бесследно — несколько фотографий на полке, несколько воспоминаний, которые бледнеют с годами.
Кельтское мировоззрение предлагает радикально иное отношение к смерти и к мертвым. Смерть — не конец, а переход. Умершие не исчезают. Они уходят в Иной Мир, в «Tir na nÓg» (Землю Юных) или в «Annwn» (глубины), но они остаются доступными. Более того, они сохраняют связь с живыми. Они могут помогать, защищать, предупреждать. Они могут учить и вдохновлять. Они — часть нашей общины, часть нашей семьи, просто они находятся по другую сторону завесы.
Поэтому почитание предков — это не просто дань уважения или память. Это живое, практическое взаимодействие. Это поддержание связи с теми, кто был до нас. Это включение их в нашу повседневную жизнь. Это просьбы о совете и помощи. Это благодарность за то, что они нам дали — жизнь, имя, гены, традицию, землю, на которой мы живем.
В неоязыческой практике существуют разные способы почитания предков. Можно создавать домашний алтарь с фотографиями умерших родственников, зажигать для них свечи, оставлять подношения — еду, питье, благовония. Можно в определенные дни (особенно в Самайн, время, когда завеса между мирами истончается максимально) совершать специальные ритуалы, приглашая предков на пир, разговаривая с ними, слушая их. Можно просто в повседневной жизни, сталкиваясь с трудностями, мысленно обращаться к бабушке или дедушке и спрашивать их совета.
Но почитание предков — это не только личные, кровные предки. Есть еще предки рода, предки племени, предки традиции. Те, кто жил на этой земле до нас и сформировал ее ландшафт, ее культуру, ее духовность. Те, кто передал нам язык, мифы, праздники. И есть, наконец, предки духа — те, кто шел этим путем раньше нас, кто учил, кто творил, кто оставил нам свое знание. Почитание всех этих уровней предков создает ощущение глубокой укорененности во времени, ощущение, что мы — не одинокие странники, а часть огромной цепи, соединяющей прошлое с будущим.
Философский смысл этого принципа огромен. Он разрушает иллюзию индивидуального существования, отделенного от других и от прошлого. Я — не изолированный атом. Я — звено в цепи. Во мне течет кровь моих предков, в моем бессознательном живут их воспоминания, в моих генах записана их история. Моя жизнь — продолжение их жизней. Мои дети — продолжение моей жизни. В этом круговороте смерти нет, есть только превращение. И почитая предков, я почитаю самого себя в самом глубоком смысле этого слова.
Мартин Хайдеггер говорил о «бытии-к-смерти» как фундаментальной характеристике человеческого существования. Кельтское мировоззрение дополняет это «бытием-от-предков» и «бытием-для-потомков». Мы не просто конечны, мы — звено в цепи, и наша конечность обретает смысл только в контексте этой цепи.
2.8. Сакральность слова: Имя, заклинание, поэзия — философия языка
В кельтской традиции слово обладает особой, ни с чем не сравнимой силой. Не случайно высшая каста в кельтском обществе — это друиды, но рядом с ними всегда стоят барды и оваты. Бард — это поэт, хранитель сакральных слов, певец славы и позора. Его слово может прославить героя на века или уничтожить врага, покрыв его имя вечным позором. Оват — это провидец, тот, кто видит истину и возвещает ее в пророчествах, заклинаниях, загадочных речениях.
В основе этого — представление о том, что мир сотворен словом. Боги произнесли имена вещей — и вещи возникли. Знать истинное имя вещи или существа — значит иметь над ним власть. Произнести имя бога — значит призвать его присутствие. Сложить стих в состоянии «awen» (божественного вдохновения) — значит творить новую реальность, вплетать новую нить в ткань бытия.
Этот принцип имеет прямое отношение к магии и ритуалу. Магия в кельтском понимании — это не манипуляция безличными силами, а искусство правильного слова. Правильно произнесенное заклинание не «заставляет» духов подчиняться. Оно настраивает мир на определенный лад, оно открывает канал, по которому сила может течь. Оно подобно музыкальному инструменту, который извлекает звук из тишины.
Вдохновение — «awen» — понимается как поток божественной энергии, который входит в человека и говорит через него. Поэт в момент творчества — не автор в современном смысле, не субъект, создающий текст. Он — медиум, инструмент, через который мир говорит сам с собой. Поэтому древние ирландские филиды (поэты) проходили многолетнее обучение, чтобы стать чистыми сосудами для этого потока. Они учились не столько технике стихосложения, сколько искусству открываться, искусству слушать, искусству позволять awen течь через себя.
В современном кельтском неоязычестве этому принципу уделяется огромное внимание. Многие практикующие занимаются поэзией, сочиняют гимны богам, записывают свои видения и пророчества. Они понимают, что творчество — это не хобби, а духовная практика, один из главных способов взаимодействия с миром. Слагая стихи, они не просто выражают себя — они творят мир, они вступают в со-творчество с богами.
С философской точки зрения, здесь мы соприкасаемся с глубокими проблемами философии языка. Хайдеггер говорил, что «язык — дом бытия». Именно в языке мир обретает свою осмысленность, именно через язык мы входим в отношение с сущим. Кельтская традиция радикализирует эту мысль: слово не просто описывает реальность, оно ее творит. И поэтому обращаться со словом нужно с величайшей осторожностью и благоговением.
2.9. Честь и истина как онтологические категории — метафизика достоинства
В героических сагах мы постоянно сталкиваемся с понятиями чести и истины. Герой может пойти на смерть, чтобы не нарушить данное слово. Он может в одиночку сражаться с целым войском, чтобы смыть оскорбление. Для современного человека, воспитанного в прагматичной, утилитарной культуре, такое поведение кажется странным, почти безумным. Зачем умирать из-за слова? Зачем рисковать жизнью из-за оскорбления?
Ответ заключается в том, что для кельтского мировоззрения честь и истина — не моральные категории, не правила поведения, придуманные обществом для удобства. Это онтологические категории. Это свойства самой реальности. Честь — это соответствие человека своему имени, своему «dán», своему месту в мире. Потерять честь — значит перестать быть собой, выпасть из ткани бытия. Солгать — значит порвать ткань реальности, внести в нее разлад.
Поэтому для героя саги важнее умереть с честью, чем жить с позором. Смерть с честью — это завершение жизни в соответствии со своей природой, это последний акт, утверждающий его место в мире. Жизнь с позором — это существование вне истины, вне реальности, это онтологическая смерть при жизни.
В современном неоязычестве этот принцип переосмысляется. Речь не идет о буквальном следовании кодексу героических саг — убивать обидчиков на дуэлях или сжигать себя на костре из-за несдержанного слова. Речь идет о понимании того, что наши слова и поступки имеют вес. Что ложь разрушает не только отношения между людьми, но и саму ткань бытия. Что держать слово — значит поддерживать порядок мира. Что быть верным себе, своему пути, своим богам — это не моральный выбор, а онтологическая необходимость.
В этом смысле этика кельтского неоязычества глубоко экзистенциальна. Она не основана на внешнем авторитете (Бог сказал, пророк записал, книга учит). Она основана на внутреннем знании: ты есть то, что ты делаешь. Твои поступки творят тебя. Твои слова творят мир. И ответственность за это творение лежит полностью на тебе.
Жан-Поль Сартр говорил, что человек «осужден быть свободным» и что каждый наш выбор творит образ человека, каким он должен быть. Эта этика ответственности удивительно созвучна кельтскому пониманию чести. Мы не можем спрятаться за правила, за авторитеты, за традицию. Мы должны сами, каждым своим поступком, утверждать истину и порядок в мире.
2.10. Синтез: Жизнь как священнодействие — эпистемология сердца
Все эти принципы — имманентность сакрального, анимизм, цикличность времени, пограничье, судьба и сила, почитание предков, сакральность слова, честь и истина — не существуют отдельно друг от друга. Они сплетены в единую ткань, в целостное мировоззрение. И в центре этого мировоззрения — человек, призванный жить в мире как в священном пространстве.
Жизнь в таком мире не делится на будни и праздники, на профанное и сакральное, на работу и духовную практику. Вся жизнь — это непрерывное священнодействие. Каждое действие может быть ритуалом, если оно совершается с осознанием, с вниманием, с благоговением. Приготовление еды — ритуал, если ты благодаришь землю за ее дары и духов кухни за помощь. Уборка дома — ритуал, если ты понимаешь, что очищаешь не только пространство, но и свою душу. Работа за компьютером — ритуал, если ты осознаешь, что творишь нечто новое и призываешь вдохновение.
Эта тотальная сакрализация повседневности — возможно, самый ценный дар, который кельтское неоязычество может предложить современному человеку. Оно учит нас видеть святость там, где мы привыкли видеть только функциональность. Оно учит нас слышать голоса там, где мы привыкли слышать только тишину. Оно учит нас чувствовать присутствие там, где мы привыкли чувствовать только пустоту.
Мир полон богов. Мир полон духов. Мир полон предков. Они ждут только одного: чтобы мы открыли глаза и сердце. Чтобы мы перестали смотреть на мир как на мертвый объект и начали видеть в нем живого собеседника. Чтобы мы вернулись домой — в мир, который всегда был нашим домом, но из которого мы изгнали сами себя.
С эпистемологической точки зрения, это учение предлагает альтернативу картезианскому дуализму и научному объективизму. Знание в этом мире — не отстраненное наблюдение, а личная встреча. Истина — не соответствие суждений фактам, а глубина отношений. Познавать — значит вступать в диалог, открываться, позволять Другому явить себя.
Кельтское неоязычество — это путь возвращения. Возвращения к земле, возвращения к предкам, возвращения к богам, возвращения к себе. И первый шаг на этом пути — признание простой истины: мир жив. И он говорит с нами. Нужно только научиться слушать.
Глава 3. Кельтский пантеон
Боги как архетипы и силы природы
3.1. Введение: Лица за завесой — онтология божественного присутствия
Мы говорили о мире как о живой ткани. Мы говорили о времени как о вечно вращающемся колесе. Мы говорили о человеке как о существе, призванном к диалогу с силами, пронизывающими бытие. Но кто же те, с кем человек вступает в этот диалог? Кто обитает по ту сторону завесы, в Ином Мире, который одновременно и рядом с нами, и бесконечно далек? Кто населяет холмы и источники, кто дышит в ветре и шепчет в пламени свечи? Кто те, кого древние кельты называли богинями и богами?
Ответ на этот вопрос сложен и многомерен, как и все, что связано с кельтской традицией. Ибо кельтские боги — это не те антропоморфные, четко прописанные персонажи, какими мы знаем богов Олимпа. У них нет единой генеалогии, нет закрепленных функций, нет канонических мифов, которые не вызывали бы споров. Они текучи, как вода. Они многолики, как туман над ирландскими болотами. Они являются и исчезают, меняют имена и обличья, перетекают друг в друга, словно сама природа, которую они олицетворяют, не терпит жестких границ.
Как писал античный автор, кельты поклонялись многочисленным божествам, и современные исследователи насчитывают их сотни. Но за этим кажущимся многобожием скрывается глубокое понимание того, что божественное едино в своей множественности. Что все боги — это лики единой тайны, проявления разных сил, разных аспектов бытия, разных способов присутствия сакрального в мире.
Для современного неоязычника обращение к этим древним именам — не попытка воскресить мертвых истуканов. Это попытка заново установить связь с живыми архетипическими силами, которые продолжают действовать в человеческой психике и в природе независимо от того, верим мы в них или нет. Юнг говорил: «Боги стали болезнями». Он имел в виду, что архетипические энергии, лишенные культурного выражения и ритуального воплощения, не исчезают, а уходят в подполье и начинают разрушать нас изнутри, проявляясь в неврозах, навязчивых состояниях, психозах. Задача неоязычества — вернуть этим энергиям их священные имена, дать им форму, в которой с ними можно вступить в диалог, интеграции, а не одержимости.
Эта глава — о тех, кто стоит за именами. О великих богах и богинях кельтского мира, какими их видят и переживают современные последователи Пути. О том, как древние мифы становятся картами внутреннего ландшафта. О том, как встреча с богом может стать встречей с самим собой — но с собой, расширенным до масштабов вселенной.
3.2. Природа кельтских божеств: Политеизм как язык и онтология множественности
Прежде чем обратиться к отдельным фигурам, мы должны понять природу того политеизма, который исповедовали древние кельты и который пытаются возродить современные неоязычники. Чем он отличается от монотеизма, к которому привык западный мир? И чем он отличается от других языческих политеизмов, например, греческого или индуистского?
Кельтский политеизм, насколько мы можем его реконструировать по скудным источникам, был прежде всего локальным и функциональным. У каждого племени, у каждого клана, возможно, у каждой долины были свои особые боги-покровители, связанные с данной конкретной местностью. Боги обитали в холмах («sidhe»), в священных рощах («nemeton»), в источниках, в реках. Они были неотделимы от земли, на которой жило племя. Почитание богов было почитанием земли, почитанием места, почитанием той конкретной реальности, в которой протекала жизнь общины.
Вместе с тем существовали боги, чье почитание выходило за пределы одного племени. Это были великие боги, такие как Луг, Дагда, Бригита, чьи имена и функции были известны по всему кельтскому миру. Но даже они проявлялись по-разному в разных местах. Луг в Ирландии — это одно, Луг в Галлии (где его отождествляли с Меркурием) — другое. Бригита, почитавшаяся по всей Ирландии, имела разные аспекты и функции в разных регионах.
Эта локальность и многоликость часто ставит в тупик современных искателей, привыкших к четким определениям и систематизациям. Кто такой Дагда? Верховный бог, отец племен? Да. Но также и бог друидизма, мудрости, магии. И одновременно — бог плодородия, изобилия, земли. И еще — воин, обладающий чудовищной дубиной, которая убивает одной стороной и воскрешает другой. Как совместить все это в одном образе? Очень просто: никак, если подходить с аристотелевой логикой. Но мифологическое мышление не знает закона исключенного третьего. Дагда есть все это сразу, ибо он — сила, стоящая за всеми этими явлениями. Он — архетип отцовства, мудрости, магии, плодородия, силы. И каждый, кто вступает в контакт с этим архетипом, встречает ту его грань, которая нужна ему в данный момент.
Исследовательница кельтской мифологии Надежда Широкова (род. 1938) подчеркивает эту особенность: «Чем отличаются кельтские архетипы от архетипов других языческих культур? Главным образом, универсальностью и размытостью функций. Если античные боги были „узкими специалистами“, имели свою четко очерченную область деятельности, то кельтские боги могли олицетворять совершенно различные явления и сферы деятельности. Ничто не мешало одному и тому же богу быть прекрасным воином, по совместительству великим магом, заодно покровительствовать сельскому хозяйству и олицетворять верховную власть».
Таким образом, политеизм кельтов — это не вера в множество отдельных богов, конкурирующих друг с другом за власть и почитание. Это язык для описания множественности проявлений единой божественной реальности. Это способ сказать, что святость не однородна, что она имеет разные вкусы, разные цвета, разные температуры. Что лес священ иначе, чем море, а море иначе, чем горы. Что мудрость старца и ярость воина — это два разных, но одинаково божественных способа бытия в мире.
С философской точки зрения, кельтский политеизм можно рассматривать как форму радикального плюрализма — признания того, что реальность слишком богата, чтобы быть схваченной одним понятием, одним именем, одним образом. Божественное не может быть сведено к единому принципу, потому что оно само есть принцип множественности. И в этом — глубокое созвучие современной философии, от Ницше до Делеза, которая также утверждает ценность множественного, гетерогенного, нередуцируемого.
3.3. Юнгианское прочтение: Боги как архетипы коллективного бессознательного — психология сакрального
Ключ к пониманию того, как современные образованные люди могут искренне поклоняться древним богам, дает нам глубинная психология Карла Густава Юнга. Для Юнга боги и мифологические персонажи — не выдумки примитивного ума и не демонические сущности, а объективные реальности психической жизни. Они — архетипы, изначальные образы и формы, структурирующие коллективное бессознательное человечества.
Архетип, по Юнгу, — это не конкретный образ, а скорее некая матрица, пустая форма, которая наполняется содержанием в зависимости от культуры и эпохи. Архетип матери существует во всех культурах, но проявляется он по-разному: как Деметра в Греции, как Исида в Египте, как Дану в Ирландии, как Дева Мария в христианстве. То же самое с архетипом отца, мудрого старца, воина, возлюбленного, трикстера.
Когда современный неоязычник обращается к Бригите, он вступает в контакт не с абстрактной идеей или с давно умершим идолом, а с живым архетипом вдохновения, целительства и кузнечного ремесла. Этот архетип существовал всегда и будет существовать всегда, ибо он коренится в самой структуре человеческой психики. Бригита — это одно из культурных имен, которое этот архетип принял в кельтском мире. И, обращаясь к ней по этому имени, используя связанные с ней образы и мифы, человек настраивает себя на определенную частоту, открывает канал к определенной энергии.
Юнг различал архетип как таковой (недоступную непосредственному восприятию структуру) и архетипический образ (конкретное культурное воплощение). Боги — это архетипические образы, через которые мы можем соприкоснуться с архетипическими энергиями. Они — окна в бессознательное, мосты между личным и коллективным, между человеческим и божественным.
Алексей Недозрелов, исследователь кельтских архетипов (Эволюция архетипов в ирландской традиции, 2018), пишет: «Боги не являются абсолютными и вездесущими, их смысл не в этом. Главный их смысл в том, что они указывают путь, задают ориентир, к которому нужно стремиться. Что нужно человеку после того, как ему дали путь? Конечный результат, точку назначения, в которую он должен прибыть, и мотивацию движения вперед. И помощь на пути, поддержку в преодолении препятствий».
Здесь кроется важнейшее отличие языческого подхода к божественному от монотеистического. В христианстве или исламе человек просит Бога вмешаться в ситуацию, изменить ее, сделать что-то «за» него. В язычестве этот механизм не работает. Языческие боги не делают чужую работу. Они дают человеку то, что необходимо для действия — они дают ему необходимые «качества». Как поясняет Недозрелов, «возможно, дело в простом психологическом приеме, успешно используемом в психотерапии — в уподоблении. Испытывая недостаток в каком-то качестве, человек просит его у бога, и уподобляется ему, поступая так, как бы поступил бог. Естественно, это требует колоссального личного напряжения, но тот, кто не может его проявить, объявляется недостойным — зачем пытаться дать помощь тем, кто даже не может ее принять?».
Таким образом, почитание богов в неоязычестве — это не пассивное ожидание чуда, а активная работа над собой. Призывая Морриган, воин призывает в себя ее ярость, ее бесстрашие, ее неистовство в бою. Призывая Бригиту, поэт открывается ее вдохновению, ее способности видеть суть вещей и выражать ее в слове. Призывая Дагду, лидер общины учится у него мудрости, щедрости, умению сочетать силу с добротой. Боги — это не внешние силы, которые можно нанять для решения своих проблем. Это внутренние силы, которые можно пробудить в себе, уподобившись им.
С этой точки зрения, ритуал — это не магия в смысле манипуляции внешними силами, а психотехника, способ настройки психики на определенный архетипический лад. Когда мы надеваем маску бога, когда мы произносим его имя, когда мы разыгрываем его миф, мы временно становимся этим богом, мы впускаем его энергию в свою жизнь. И это преображение — не иллюзия, а реальный психологический процесс, ведущий к росту и интеграции.
3.4. Великие богини: Мать, Дева, Старуха — триединство женского
Кельтский пантеон, в отличие от многих других индоевропейских традиций, отличается исключительной значимостью женских божеств. Богини в кельтском мире — не только супруги и спутницы богов, но самостоятельные, могущественные фигуры, часто стоящие в центре религиозной жизни. Некоторые исследователи даже говорят о матриархальных чертах кельтского язычества, что, возможно, отражает реальное высокое положение женщин в кельтском обществе, удивлявшее античных авторов.
Центральное место среди богинь занимает фигура Великой Матери, которая выступает под разными именами. В Ирландии это «Дану» («Danu») или «Ану» («Anu»), «Мать ирландских богов». Средневековый глоссарий, приписываемый королю Кормаку, говорит о ней: «Она хорошо кормит богов». Дану — это сама земля Ирландии, ее плодородие, ее изобилие. От нее происходит имя великого племени богов — «Туата Де Данаан» (Племена богини Дану). Она — источник всего сущего, великое лоно, из которого вышла вселенная и в которое она вернется.
В Уэльсе ей соответствует «Дон» («Dôn»), прародительница валлийских божественных персонажей. А в Галлии почитались многочисленные «Матери» («Matres» или «Matronae») — триединые богини, покровительницы плодородия, деторождения, семьи и местности. Их изображения с рогами изобилия, корзинами фруктов и младенцами на коленях находят по всей территории бывшей Галлии. Эти Матери — не абстрактные богини плодородия, а конкретные, локальные божества, связанные с определенным местом, с определенной общиной, с определенным родом.
Надежда Широкова подчеркивает двойственность архетипа матери в кельтской традиции: «Мать — главенствующая фигура при превращении и воскрешении, а также в подземном мире с его обитателями. С другой стороны, архетип матери может означать нечто тайное, загадочное, темное: бездну, мир мертвых, все поглощающее, искушающее и отравляющее, то есть то, что вселяет ужас. Эту двойственность Юнг передавал формулой „любящая и страшная мать“».
Эта двойственность ярко проявляется в фигуре «Морриган» («Mórrígan»), великой богини войны и судьбы. Ее имя означает «Великая королева» или «Королева-призрак». Она — не только богиня войны в смысле покровительницы воинов. Она — сама война в ее мистическом, ужасающем аспекте. Она появляется перед битвой в образе вороны или ворона, кружащего над полем грядущей сечи. Она вселяет безумие и ярость в сражающихся. Она же присутствует и после битвы, пируя среди тел павших.