Убить в себе государство. Как бунтари, философы и мечтатели придумали русский анархизм

© Николай Герасимов, 2024

© Дима Распопов, изображение на обложке, 2024

© ООО «Индивидуум Принт», 2024

Посвящается моему отцу,

астроному Игорю Анатольевичу Герасимову

Введение

Первую попытку убить в себе государство автор этой книги предпринял в возрасте шестнадцати лет. В 2003 году в Москве в переулках Старого Арбата я проводил политическую агитацию среди бездомных людей с алкогольной зависимостью. Я был убежден, что самые угнетенные слои населения должны стать локомотивом будущей анархистской революции. Как-то раз в одном из соседних дворов нищие поклонники русского рока исполняли песню Егора Летова «Государство». В тот летний день я, как всегда, призывал бродяг с синими лицами восстать против социальной несправедливости. Мои слова о революции сливались с криками музыкантов: «Я убил в себе государство! Убил в себе государство!» Бродяги вежливо кивали мне, задавали уточняющие вопросы, а потом расходились кто куда, напевая летовский хит.

Однажды ко мне подошел товарищ, тоже занимавшийся агитацией среди бездомных, и устало сказал: «Я пойду на истфак. Учиться. Надо поднимать уровень политической грамотности, а то такими темпами мы скорее убьем себя, чем государство в себе».

Мне всегда нравилась историческая наука, но к тому времени я уже твердо решил, что хочу заниматься философией. Наши пути с товарищем разошлись, но мы обещали друг другу, что однажды встретимся вновь (если ты читаешь эту книгу – я рад). Судьба привела меня на кафедру истории русской философии философского факультета МГУ. Я решил выяснить, как развивался анархизм в России, какие идеи влияли на него и какую философию предлагали русские либертарии.

Алексей Боровой, философ и автор концепции анархо-гуманизма, настаивал: «Анархизм – учение радости!» В мои студенческие годы радости было немного (накануне поступления мой отец умер от рака легких, из-за чего семья оказалась в очень сложном материальном положении). Изучая биографии русских анархистов, я пытался понять, откуда они брали силы бороться за свои идеалы, несмотря на личные трагедии и неблагоприятную политическую ситуацию.

Освободительные движения на территории Российской империи долгое время терпели крах. Пугачевский бунт (1773–1775), восстание декабристов (1825) и другие подобные выступления хоть и подрывали авторитет правительства, но были слишком скоротечными, чтобы запустить дискуссию о целесообразности власти как таковой. Более того, действие всегда рождало противодействие: за неудачными восстаниями следовали периоды политической реакции. Чтобы обезопасить себя от подобных проблем в будущем, царское правительство усиливало репрессии и одновременно пыталось добиться лояльности представителей всех сословий – от крестьян и казаков до дворян. Но, как ни парадоксально, чем сильнее было давление сверху, тем чаще в недрах русской культуры рождались радикальные анархистские мыслители – Михаил Бакунин, Петр Кропоткин, Эмма Гольдман, Лев Толстой и другие.

Царские чиновники не хотели мириться ни с какими формами независимого народного самоуправления, а анархисты были убеждены, что именно так и должно быть устроено человеческое общество. Священный синод и Министерство народного просвещения признавали только те моральные нормы, которые согласовывались с интересами самодержавия и догматами православной церкви, а анархисты считали безнравственной саму мысль о том, что мораль может основываться на чем-то, кроме принципа свободы. Русское государство упорно вырабатывало новые стратегии борьбы с инакомыслием, а русский анархизм культивировал подрывные идеи. Государство было убеждено, что все принятые меры приведут к сохранению власти, а анархисты верили, что рано или поздно власть вообще перестанет существовать.

Русский анархизм, конечно, никогда не был этнически русским. Как и французский (а также немецкий и английский) анархизм, он был плоть от плоти интеллектуальным продуктом империи. В его создании участвовали украинцы, евреи, грузины, армяне, белорусы, литовцы, поляки и представители многих других народов, населявших бескрайние просторы России. Говоря о русском анархизме, я имею в виду теории и практики анархистов, чей жизненный путь и политическая деятельность были неразрывно связаны с Россией, чьи идеи несли на себе отпечаток (широко понятой) русской культуры. Разумеется, вести такую подрывную деятельность на территории Российской империи часто было невозможно, поэтому русский анархизм в XIX веке развивался в основном в эмиграции.[1]

Михаил Бакунин в 1840 году уехал из России в Европу слушать лекции немецких философов, но в итоге оказался вовлечен в политические события. От Прудона он узнал об анархизме и понял, что должен посвятить свою жизнь борьбе с государством. Бакунин участвовал в нескольких революциях и был дважды приговорен к смертной казни. Он был везде, где освободительные движения пытались свергнуть правительство: в 1847-м – в Париже, в 1848-м – в Праге, в 1849-м – в Дрездене. В 1851 году австрийские власти выдали Бакунина царскому правительству. Сначала революционера посадили в Петропавловскую крепость, а потом перевели в казематы Шлиссельбурга, где тот был буквально прикован цепями к стене. Бакунина правительство отправило в сибирскую ссылку, но это не уняло пыл анархиста. Он бежал из России в Японию, затем переехал в США, а оттуда – в Англию. Вместе с Карлом Марксом он стоял у истоков создания Первого интернационала (1864). Но два великих революционера не смогли ужиться в одной организации. Их философская полемика переросла в политическое противостояние, определившее судьбу не только Бакунина, но и анархизма в целом.

Маркс настаивал, что диктатура пролетариата усилит государство, но считал, что впоследствии оно отомрет за ненадобностью. Бакунин возражал: диктатура пролетариата приведет к диктатуре бюрократов, а усиление властных институтов – к культу государства. В итоге анархиста исключили из Первого интернационала. Все революционно настроенные группы, не согласные с идеями Маркса, присоединились к Бакунину. Этот раскол стал моментом рождения анархизма как независимого революционного движения.

К тому времени Бакунин обладал огромным влиянием, поэтому ему удалось создать сеть революционных ячеек по всей Европе. Своей целью они провозгласили полное уничтожение государства и создание мира федеративных самоуправляемых коммун. Бакунин умер в 1876 году и не застал того времени, когда русские революционеры развернули подрывную деятельность на территории Российской империи.

Петр Кропоткин эмигрировал из России в 1876 году и обосновался в Лондоне. К тому времени он уже имел опыт революционной работы и даже, подобно Бакунину, успел отсидеть в Петропавловской крепости. Он быстро перенял эстафету у своего соотечественника – занялся пропагандой анархистских идей, противопоставляя их марксизму. Кропоткин критиковал марксистов и полагал, что государство не сможет диалектически превратиться в свою противоположность и исчезнуть. По одной простой причине – потому что никаких законов диалектики не существует. Уже в конце 1880-х годов Кропоткин стал последовательно разрабатывать научные основания анархистской теории. С опорой на эволюционную теорию и антропологические штудии Кропоткин разработал концепцию взаимопомощи, которая доказывала, что люди могут успешно сосуществовать друг с другом и без вмешательства государственных институтов.

Эмма Гольдман, работавшая в Санкт-Петербурге на перчаточной фабрике, покинула Россию в 1885 году и отправилась в США. Испытанное в детстве насилие и впечатления от казни народовольцев определили взгляды Гольдман: она через всю жизнь пронесла ненависть к патриархату и политической власти. Она посвятила себя борьбе за освобождение угнетенных: рабочих, малоимущих мигрантов и проституированных женщин. Под влиянием Александра Беркмана, анархиста и эмигранта из России, она взялась за чтение Бакунина и Кропоткина. К 1890-м годам Гольдман стала «самой опасной мыслительницей» в США, соединив анархизм с феминистской теорией. В прицеле ее критики оказались патриархат как основа государства, домашнее насилие – как способ воспроизводства властных отношений, проституция – как порождение капитализма.

Кропоткин и Гольдман вдохновлялись не только бакунинской политической мыслью, но и идеями Льва Толстого. В 1890-е годы он стал главным в мире обличителем пороков церкви и государства. Толстой отрицал не только церковную догматику и необходимость правительственного контроля, но и саму современную цивилизацию. Патриотизм, милитаризм, культ государства, церковные нормы – все это не может сочетаться с жизнью подлинно свободного человека, считал он. И Кропоткин, и Гольдман были убежденными атеистами, а Толстой настаивал, что «в каждом человеке есть искра Божия».

В начале XX века русский анархизм оформляется как самостоятельное движение, а либертарии начинают грезить о революции в России, которая должна стать началом революции во всем мире. Пока Кропоткин и Гольдман развивали свои идеи в эмиграции, их единомышленники внутри страны тоже не сидели сложа руки. Приват-доцент Боровой популяризировал либертарные идеи в университетской среде и поддерживал студенческие протесты. Пананархисты братья Гордины занимались исследованиями в области экспериментальной педагогики и призывали население штурмовать тюрьмы. Мистические анархисты Георгий Чулков и Вячеслав Ивáнов устраивали в Санкт-Петербурге философские дискуссии, а также рассказывали интеллигенции о том, как правильно сочетать декадентство и анархистские идеи. Андрей Андреев, впоследствии ставший основоположником неонигилизма, на юге империи жег помещичьи дома, грабил инкассаторов и популяризировал в своих памфлетах философию Макса Штирнера и Фридриха Ницше. Сын священника и будущий анархист-биокосмист Александр Святогор учился в семинарии в Харьковской губернии, что не мешало ему ходить на собрания анархистского кружка и участвовать в актах экспроприации.

В начале XX века популярность анархизма в Российской империи стремительно росла, что вызвало опасения даже у юного Иосифа Сталина, который в 1906 году писал:

Мы не принадлежим к тем людям, которые утешают себя тем, что у анархистов-де «нет массы и поэтому они не так уж опасны». Дело не в том, за кем сегодня идет большая или меньшая «масса», – дело в существе учения. Если «учение» анархистов выражает истину, тогда оно, само собой разумеется, обязательно проложит себе дорогу и соберет вокруг себя массу.[2]

Анархизм в России перестал быть всего лишь политической теорией и превратился в культуру духовного бунта против любых форм угнетения. Случайно или нет, но рост популярности анархизма в империи совпал с Серебряным веком. Появление новых художественных направлений, очередной виток диалога между церковью и светской интеллигенцией, переосмысление вопросов этики, эстетики и теории познания – все это происходило на фоне стремительной политизации культуры и одновременно превращения политики в инструмент творчества. «Займем огня у Бакунина!» – писал Александр Блок в 1907 году. Казимир Малевич под влиянием анархистских идей создал «Декларацию прав художника», а Сергей Есенин написал поэму «Страна негодяев», среди персонажей которой есть анархист Номах (Нестор Махно).

В этот период классическая рациональность оказывается в кризисе. В физике набирает популярность теория относительности, а математики начинают искать основания для своей дисциплины в области психологии и философии. Идущие в ногу со временем русские анархисты стремятся взять на вооружение новейшие теории и философские доктрины. Они связывают их с представлением о том, что мир без власти – не утопия, а возможная реальность. Боровой обращается к интуитивизму, Андреев – к ницшеанству, братья Гордины – к проектам освоения космоса и создания искусственных языков, анархисты-биокосмисты Святогор и Ярославский – к медицине, трансплантологии и крионике.

В то же время на фоне политического и социального кризиса интерес привлекают альтернативные формы знания и духовные поиски. Русские анархисты и здесь не остаются в стороне. Чулков, Вяч. Иванов, Аполлон Карелин, Алексей Солонович, Ефим Долинин и Моисей Рубежанин популяризируют масонство и эзотеризм, Андреев – хиромантию. Христианские анархисты (Толстой, Владимир Чертков, Валентин Булгаков) способствуют распространению вегетарианства, а Николай Бердяев в своих сочинениях прогнозирует появление новой «творческой этики».

Анархисты не получили бы славы главных радикалов, если бы ограничились отрицанием одного лишь государства. В первую очередь они отрицают саму власть, а уже потом – государственный аппарат. Анархизм утверждает, что человек по определению свободен. Он вправе сам выбирать свой жизненный путь. В противовес государству анархисты предлагают общество самоуправляемых ассоциаций. Вместо централизации – децентрализация, вместо иерархии – сетевая коммуникация, вместо подчинения – сотрудничество, вместо контроля – солидарность и взаимопомощь.

Когда говорят о теории анархизма, в большинстве случаев имеют в виду политическую и социальную теорию, забывая о философской. Политическая теория анархизма занимается осмыслением стратегий и тактик борьбы с государством – пропаганды, стачек, вооруженных восстаний и других форм сопротивления. Социальная теория анализирует низовые формы самоуправления, институты взаимопомощи и другие практики безгосударственного общества. Философская теория анархизма разрабатывает вопросы, связанные с тем, как мы познаем мир (гносеология), как он организован (онтология), есть ли в нем что-то ценное и почему (аксиология), а также с нравственными и эстетическими основами либертарной мысли. Эта книга посвящена концепциям, предлагающим философское обоснование анархизма.

Не всякий анархистский теоретик в России был мыслителем, как и не всякий мыслитель-анархист – теоретиком анархизма. Например, Всеволод Волин и Петр Аршинов разрабатывали свою социальную теорию анархизма и активно участвовали в политической жизни, но не претендовали на создание стройной мировоззренческой системы. В то же время Толстого, стоявшего у истоков христианского анархизма, едва ли можно назвать анархистским теоретиком. Предводитель украинских повстанцев Нестор Махно, как известно, был еще и мемуаристом, однако его воспоминания сложно назвать философским произведением.

Русский анархизм не был продуктом умозрительной рефлексии: он появился в ответ на политические, общественные и культурные вызовы, с которыми сталкивались его теоретики и практики. Сочинения Кропоткина, Гольдман и других русских либертариев нельзя рассматривать в отрыве от их жизненного пути. Именно поэтому моя книга совмещает историю идей с серией биографических очерков, рассказывающих о бунтарях, сражавшихся с государством и заложивших философский фундамент анархистской теории.

На рубеже XIX–XX веков Россия была одним из главных центров развития анархистской мысли, но в советский период наследие русских анархистов оказалось практически забыто. Об анархизме писали многие эмигрантские публицисты, но их работы не претендовали на всестороннее освещение предмета. В 1990-е годы в России стали появляться первые исследования по истории анархизма. Их авторов интересовала теория и практика, но не анархистская философия. Философский подход к изучению анархизма в России первым предложил Петр Рябов, его работу продолжили Михаил Мартынов и Мария Рахманинова. Но как целостное философское явление русский анархизм XX века все еще остается terra incognita.

В 2021 году американский анархист Боб Блэк написал автору этой книги: «Мой анархизм – и анархизм вообще – по своему происхождению был в значительной степени русским: [на меня повлияли] Бакунин и Кропоткин, а также менее известные фигуры вроде Волина. Для американцев также были важны русско-американские анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман. Я знаю, что с 1921-го и примерно до 1990 года анархизм в России подавлялся… Я с нетерпением жду, когда русские снова внесут оригинальный вклад в его развитие».

Философские рассуждения русских анархистов могут показаться читателю абсурдными и наивными. Однако стоит признать – многое из того, что когда-то казалось невозможным, в итоге было воплощено в жизнь. Эмма Гольдман однажды заметила, что история прогресса написана кровью мужчин и женщин, не боявшихся отстаивать непопулярные идеи вроде женской эмансипации или отмены рабства. «И если уж все новые идеи с незапамятных времен встречают сопротивлением и проклятиями, то почему терновый венец должен обойти стороной мои убеждения?»

Эта книга – о философах, ученых, поэтах, художниках и эссеистах, которые в эпоху революций, войн и тоталитарных режимов не просто боролись за свободу человеческой личности, но и создавали оригинальные философские концепции. Не претендуя на энциклопедическую полноту, она предлагает своего рода «дорожную карту» русского анархизма.

Работая над книгой, я невольно вспоминал весь свой исследовательский и активистский путь, начиная с той самой сцены в арбатском переулке. Всякий, кто принимал участие в анархистском движении в нулевые годы, знает, насколько сильным может быть нежелание людей замечать социальные проблемы. На протяжении многих лет анархисты в России говорили о том, как опасно позволять государству контролировать все общественно-политические процессы. Тогда мало кто за пределами академических и активистских сообществ обратил внимание на это предупреждение. Но сегодня, когда государство сосредоточило в своих руках огромную власть, слова из песни Егора Летова приобрели новую актуальность. Ведь, как многие убедились в последние годы, если не убить в себе государство, то государство может убить тебя.

Глава 1

Бунтующий князь Петр Кропоткин: хождения в народ, анархо-коммунизм и новый взгляд на природу человека

Друзья Кропоткина шутили, что у Петра Алексеевича больше прав на престол, чем у любого из русских царей за последние несколько сотен лет. Род Кропоткиных восходит к Рюриковичам, к князю Дмитрию Васильевичу, получившему прозвище Крапотка (Кропотка). В том, что врагом российского государства стал человек более родовитый, чем правящий царь, есть некая ирония.

Философ-эмигрант Евгений Спекторский как-то заметил, что распространение анархизма в России было отчасти связано с неприятием Романовых как «иноземцев», ведь анархизм ставил перед собой цель «свергнуть иностранное правительство». В этом есть своя правда. Петр I активно приглашал ко двору немцев, голландцев и других европейцев, Екатерина II говорила на русском языке с акцентом, а правящая элита XIX века публично изъяснялась на французском, словно русский – язык низшего сословия (о последнем обстоятельстве много писал Лев Толстой, подчеркивая пропасть между элитой и народом).

Впрочем, все это лишь ироничные замечания. В действительности связь Кропоткина с Рюриковичами говорит о том, что даже среди тех, кто по праву рождения мог пользоваться властью в своих эгоистических интересах, были люди, способные отказаться от этого соблазна и не идти проторенной дорогой. Анархизм нередко сравнивают с древнекитайским учением о Дао, согласно которому высшей ценностью является духовное становление личности вопреки господствующим социальным порядкам. В этом смысле Кропоткин, безусловно, даос.

Петр Алексеевич родился 9 декабря 1842 года в Москве, в доме 26 по Штатному переулку. Получив хорошее домашнее образование, он продолжил обучение в Первой Московской мужской гимназии, а затем поступил в Пажеский корпус, элитное образовательное учреждение для детей аристократов. Во время учебы он познакомился с Александром II – это произошло на военном смотре в императорском дворце. Потом Кропоткин вспоминал, как следовал за обходившим строй царем и старался не отставать. В какой-то момент Александр II обернулся, увидел запыхавшегося пажа и произнес: «Ты здесь? Молодец!» Если бы в этот момент на царя было совершено покушение, Кропоткин должен был бы прикрыть его своим телом[3].

После выпуска из Пажеского корпуса в 1862 году юный Кропоткин принял решение, которое озадачило не только его семью, но и самого императора. По традиции тех лет выпускник мог остаться в Петербурге и вести светский образ жизни, посещая рестораны и театры. Вероятно, согласившись на такой расклад, Кропоткин стал бы типичным представителем «золотой молодежи» своего времени. Однако он решил иначе.

Юный князь был увлечен наукой (географией, историей, геологией и биологией) и материалистической философией (Людвиг Бюхнер, Якоб Молешотт и другие). При этом он, словно предчувствуя грядущие либеральные реформы, хотел своим трудом улучшить жизнь подданных империи. Он решил, что его место не в столице, а на окраинах империи, где люди нуждаются в помощи, где много неизведанного и где, вероятно, еще не ступала нога путешественника. После того как Кропоткина произвели в офицеры, он изъявил желание служить в Сибири.

В Сибири молодой князь участвует в нескольких экспедициях (Восточная Сибирь, Маньчжурия, Восточные Саяны), сплавляется по рекам (Ингода, Шилка, Амур, Иркут), делает географические открытия (например, обнаруживает вулканические кратеры в долине Хигол) и записывает свои наблюдения за жизнью местного населения. В 1866 году он возглавляет экспедицию Восточно-Сибирского отделения Императорского географического общества из Иркутска к Чите. За время этих экспедиций Кропоткин успел открыть горный хребет, названный его именем (хребет Кропоткина, высота 1647 метров, служит водоразделом рек Большой Патом и Жуя с Витимом), и заняться изучением древних ледниковых процессов, определивших климат Земли.

В своих многочисленных дневниковых записях, очерках и отчетах, подготовленных по итогам экспедиций, Кропоткин отчасти предвосхитил подход социальной антропологии. Он пишет о том, как природные факторы влияют на уклад местных жителей, описывает их повседневные практики и фиксирует особенности сибирского словоупотребления. В сибирских рассуждениях Кропоткина прослеживаются зачатки идеи, которую он будет развивать в своих последующих сочинениях: за всем многообразием проявлений человеческого творчества (от способов приветствия и приготовления блюд до организации институтов взаимовыручки) стоит фундаментальный принцип – люди естественным образом склонны к сотрудничеству друг с другом, и государство здесь совершенно ни при чем. Удаленность Сибири от крупных центров административного управления позволила Кропоткину впервые увидеть, как живут люди, предоставленные самим себе.

Во время экспедиций Кропоткин узнал очень неприятные вещи: полезные инициативы местных управленцев блокируются в Санкт-Петербурге, выделенные на строительство дорог деньги оседают в карманах чиновников, географические карты нагло врут, а трудности обычных жителей Сибири не интересуют столичные власти. Кропоткин пришел к мысли, что нищета и социальная несправедливость – закономерное следствие порочного мироустройства. Разочарование в государственных реформах подтолкнуло молодого князя к поискам альтернативных способов улучшения жизни общества.

В 1867 году Петра и его брата Александра отправили подавлять восстание ссыльных поляков в Прибайкалье. Кропоткин видит в действиях российских властей очередной пример того, что государство способно лишь угнетать своих подданных, но ничего не может сделать для их процветания. Он отказывается подчиниться приказу, выходит в отставку и в том же году возвращается в Санкт-Петербург. В столице Петр Алексеевич погружается в академическую деятельность. Он поступает на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, публикует статьи и научные заметки по географии Сибири и переводит на русский язык труды Герберта Спенсера и других европейских философов-позитивистов. В 1868 году он избирается членом Императорского русского географического общества (ИРГО). К двадцати семи годам Кропоткин – автор восьмидесяти научных публикаций, в том числе и в зарубежных журналах. В рамках ИРГО князь общается с лучшими представителями отечественной науки, в том числе с биологом Николаем Северцовым и этнографом Николаем Миклухо-Маклаем.

В 1871 году Кропоткин участвует в экспедиции в Финляндию и Швецию. Он исследует не только природу, но и социальную жизнь этих стран. Князь приходит к выводу, что даже в парламентской Швеции простые люди живут в крайне тяжелых условиях. Он наблюдает за работниками швейного производства в Стокгольме, которые едва сводят концы с концами, хоть и трудятся в поте лица. Сколько же нужно либеральных реформ, задается вопросом Кропоткин, чтобы улучшить материальное положение людей? Политические взгляды князя стремительно левеют.