Прыжки в высоту. Неполный сборник работ школы «Хороший текст» ноября 2018 года

Воронья каша

У меня была соседка по квартире. Приятная девушка, работавшая в госструктуре, честная шлюха, тихий алкоголик. Пару раз я заставала ее лежащей в коридоре в одном белье, но она бескрылым ангелом всегда доползала до своей комнаты сама. Она любила звонить мне ночью и, еле складывая слова в предложения, просила не закрывать дверь на защелку. Привезенный мной и выставленный на стол Горно-Алтайский бальзам она пила вместо чая и с 250 мл бутылкой справилась быстрее, чем я успела это обнаружить. Несмотря на все обстоятельства или, может быть, вопреки им, мы любили вместе смотреть фильмы Тарантино, запекать в духовке курицу с яблоками и слушать, как витиевато матерятся под окном рабочие. И еще мне совсем не хотелось искать другое жилье.

Наступили предновогодние дни. Визиты ее неотличимых друг от друга приятелей стали чаще и продолжительней, речи бессвязней, музыка громче. Была ли то обычная женская зависть, или просто моему организму нужна была ночная доза мелатонина, одно было понятно-Катя нуждалась в алкоголе и дофамине так же остро, как я в покое и стерильной тишине по ночам. Шли пятые сутки Катиного шатания. Я ждала, что она устанет, или заболеет, или что-нибудь сломает.

Я люблю фильм Алексея Федорченко «Небесные жены луговых мари». В нем есть все: естественность, красота, глубина, вызов, скорбь, ненависть и бескрайнее теплое пространство человеческих чувств. В одной из новелл в самом начале героиня Яны Есипович борется со своим отвращением к мужу-алкоголику, а потом неожиданно изящно втыкает ему в волосы заговоренный гребень.

Я увидела Андрея в нашем ободранном коридоре. При свете тусклой настенной лампы он был инфернально, трагически красив. Дверь Катиной комнаты я открыла резко и решительно. На пол полетели тарелка с нарезкой, одна начатая и три нераскупоренных бутылки вина, свечи в подсвечниках и музыкальный центр. Катя медленно встала с дивана и, картинно держа в одной руке сигарету, а в другой бокал, с грацией пьяной пантеры двинулась на меня. Я не стала ждать знака сверху и ударила первой.

Мы встретились с ним на семинаре по развитию коммуникативных навыков. От него призывно пахло летом, десертным вином и душевной чуткостью. Он закруглял концы слов и иногда говорил «в» вместо «л». Трогательно и необременительно он подошел к осенней скуке, и нам пришлось пустить по кругу все, что было пройдено и сказано нами и до нас. В таких случаях люди красиво расстаются и первые полгода поздравляют друг друга с праздниками. Но это при обоюдном безразличии. Идеальных позиций не бывает, а игра в одни ворота жестока и травмоопасна. Я никогда не хотела тотально нравиться даже ему, но мне всегда было дико, с какой легкостью люди дарят надежду, и как потом этот обломок гноящейся занозой уродливо торчит невидимой глазу ржавой железякой, разрастаясь до размеров Припяти.

С Катей мне повезло. Упав с разбитым бокалом в руке, она бодро выплюнула кусок стекла, который легко мог попасть в желудок и стать причиной полостной операции, и окровавленными губами связно произнесла речь с элементами сниженной лексики. Андрей, казалось, быстро сориентировался и прорычал: «Да ты кто такая вообще?» Но тут же осекся, широко распахнул глаза и замер. Я с вызовом улыбалась и всматривалась в него, узнавая и сбивающую с ног заинтересованность, и неизменную отстраненность, и еще что-то, напоминающее непроницаемую, застывшую брезгливость. Этого раньше не было. Или мне так только казалось. Очнувшись, он оттолкнул меня, поднял Катю, схватил телефон и вызвал милицию. Я вышла из комнаты, плотно закрыла за собой дверь, оделась в первое попавшееся и ушла гулять по ночной окраинной Москве.

Недавно я рассказывала эту историю одной своей подруге, которая, кстати, тоже большой ценитель зеленозмиевой заразы и феромонов. Когда я дошла до фильма Федорченко и заговоренного гребня, она, закатываясь от охватившего ее веселья, попросила уточнить, как все-таки звучит заговор. Услышав про воронью кашу, она чуть не упала со стула, а через неделю позвонила и сказала, что воронья каша не работает. Так что если будете проверять, обязательно поглубже всаживайте гребень.

С Катей мы потом помирились. Показаний давать она не стала, а Андрей побоялся лишний раз светиться. Я предлагала ей деньги за порезанную губу и сломанный музыкальный центр, но она отказалась. А квартиру я все-таки сменила.

Что делают водопады?

Я просыпаюсь, но прежде чем открыть глаза, я хочу понять: какое время года за окном, какой сейчас год, что это за место, в котором мне предстоит оказаться?

Если я открою глаза, все, конечно, станет понятно, но тогда у меня не останется ни единой возможности на что-то другое. Все станет ясным и определенным на целый день, неделю и долгие годы вперед. Этого я хочу меньше всего, поэтому подолгу лежу с закрытыми глазами: прислушиваюсь, принюхиваюсь и наблюдаю, не глядя.

Окно приоткрыто, я чувствую запах гниющих листьев, холод царапает мне запястья, не слишком больно, а так, чтобы рассказать о себе.

Что ты говоришь мне? Сейчас поздний октябрь, ты забыла закрыть окно и вот-вот луч холодного солнца расчертит тебе лицо надвое.

Я чувствую как солнечный скальпель проводит ровную линию от темного пробора на голове до подбородка. Зачем ты щекочешь меня? Хочу чтобы ты проснулась и посмотрела вокруг. Разве тебе не интересно, почему ты уснула в одежде? Разве так ты спишь обычно?

Я провожу руками по груди, они скользят по платью, не знаю какого оно цвета, но пальцы говорят, что темно-зеленого. Ноги сжаты туго зашнурованными ботинками. Почему я в одежде? Подумай, проведи рукой по кровати, – шепчет луч. Я осторожно передвигаю пальцами по складкам простыни: раз, два, три. Еще чуть-чуть, еще один сантиметр ткани и возможное превратится в реальность. Я отдергиваю руку.

Нет. Лучше ты расскажи мне. Где я? Что происходит?

Мой свет падает на полосу темных обоев и портрет женщины с серыми глазами, кажется, с него давно не смахивали пыль. Прости, больше я ничего не могу разглядеть, я всего лишь луч, мои возможности ограничены. Но может ветер сможет сказать тебе больше.

Ветер ударяет в окно и распахивает его, я зажмуриваюсь еще сильней. С полок падают книги, и я чувствую запах пыли в воздухе. Гнилые листья, октябрьская свежесть, пыль, холодный свет, портрет с серыми глазами – «Пожалуйста-пожалуйста только не здесь, только не сейчас, не в этот день», – шепчу я.

***

Натянув одеяло на голову, я вдыхаю запах собственного тела и разлитого на кровать вчерашнего кофе. Окна плотно закрыты, на мне нет скользкого платья, ноги спокойно шевелят пальцами. За окном шелестит дождь, а в дверь вот-вот постучат. Сейчас 2015-й год, мне 15 лет, и это – дом моих дяди и тети. Теперь можно открыть глаза. Теперь это не страшно.

– Кажется, на озеро мы сегодня не идем, – говоришь ты, распахивая дверь, и с размаху прыгая в мою кровать.

– Похоже на то, – зевая отвечаю я, – можно я обниму тебя? Такое чувство, что сто лет не видела или хуже того.

– Что может быть хуже ста лет? Смеешься ты и обнимаешь меня.

– Дожить до ста лет, – неуверенно шучу я.

– Мы с тобой точно не доживем, – самодовольно говоришь ты и вытаскиваешь из карманов шорт пачку.

– Что здесь? – Удивляюсь я.

– Родители уехали еще утром, откроем окно, закроем дверь.

Я надеваю свитер, пока ты открываешь окно, звук дождя заполняет комнату, заполняет наши легкие и весь этот день. Мы садимся на подоконник друг напротив друга, переплетаем наши колени. Запах табака смешивается с запахом летнего дождя. Мы целуемся, пока пепел не падает на твои колготки и не оставляет на них маленькое светлое отверстие.

– Вот дерьмо, – говоришь ты, – надо будет их сохранить.

Мы смотрим на дождь, я глажу сигаретный след на твоей ноге.

– Как думаешь, а что делают водопады? – Хитро глядя на меня, спрашиваешь ты.

– Падают, наверно, – отвечаю я и тут же понимаю, что это ловушка, и ответа на этот вопрос нет.

Через два года ты скажешь мне, что нет ничего глупей подростковых влюбленностей. Но это будет уже совсем другой день и другая жизнь, и поэтому не будет иметь никакого значения.

Сегодня мы засыпаем вместе, слушая музыку через одни наушники, накрывшись с головой, чтобы никакие посторонние детали не вторглись в наш мир.

***

Еще не открыв глаза, я провожу рукой под одеялом, твоей руки здесь нет – никаких следов тонких пальцев с ногтями под самый корень, сколько бы я их не искала. Даже тепло под одеялом какое-то не твое. Я задаю свои обычные вопросы и вдыхаю воздух комнаты. Пахнет свежей краской. Белой – догадываюсь я. Из ванной слышу шум воды. Сколько мне сейчас лет, и кто выйдет из этой двери? Стоит ли вообще открывать глаза?

Звук воды затихает, а я все еще медлю. Очень плохо не знать – какое сейчас время года.

Мокрые волосы касаются моего лица, и я чувствую колючий поцелуй в угол губ.

– Привет, – говорю я и открываю глаза.

– Почему у тебя всегда такой вид, как будто ты видишь меня впервые? – спрашиваешь ты. – Кофе хочешь?

– А тебе бы больше понравилось, если бы я смотрела на тебя, как на старое надоевшее пальто?

– Нет, но не так ошарашенно, как будто ты сняла вчера какого-то мужика в баре, а он вдруг оказался настолько наглым, что решил остаться на ночь.

Я смеюсь и всерьез пытаюсь вспомнить что-то подобное, но не могу.

– Останешься дома?

– Да, наверно. Мне кажется, все самые приличные главы своей диссертации я написала в этой кровати.

– Эта кровать вообще самое приличное место во всем городе, надо почаще тебя отсюда вытаскивать. Ты улыбаешься улыбкой христианского миссионера, и мне хочется, чтобы ты поскорей ушел.

– Кстати, – останавливаю я тебя на пороге, – что делают водопады?

– Тебе это для диссертации нужно? Странный вопрос. Водопады – падают – это же очевидно.

– А ты бы стал со мной встречаться, если бы моя диссертация была про водопады? – пытаясь уколоть тебя, спрашиваю я.

– Не знаю, наверно. Ты говоришь это так легко, как будто я спросила тебя положить ли тебе сахар в кофе, а ты – «не знаю, наверно». В тишине я мысленно насыпаю в твой стакан весь сахар, который есть в доме.

– Прости, – морща лоб, говоришь ты, – ты же про другое пишешь.

– Ладно, забудь.

Я беру кружку кофе, заботливо оставленную на столе, и возвращаюсь в кровать: кофе – на стол, ноутбук – на колени, чувствую в себе силы написать хотя бы пару страниц. После трех абзацев, начинаю клевать носом. Зачем я опять начала пить таблетки, думаю, проваливаясь в сон.

***

Даже через закрытые веки вижу, что уже почти стемнело. Неужели я проспала весь день? Даже не пытаюсь нащупать ногой ноутбук – его здесь нет, я знаю. Я никогда не просыпаюсь в одном и том же месте.

Пахнет кошками, какой-то сухой травой и старостью. Одеяло тяжелое, подушки бархатистые, я трусь о них щекой. Здесь ты в безопасности, – шепчут они. Разве? Что там за окном? Ранняя весна. Ненавижу это пронзительно-голубое темнеющее небо. Да и весна была так себе. Может быть в другой день? Может еще не поздно? Но подушки трутся о меня, все больше делая мир материальным, лишая меня последней возможности представить что-нибудь другое. Я чувствую, как на ноги мне приземляется что-то тяжелое и урчит.

– Бабушка? – Зову я.

– Я здесь, милая. Что ты? Бабушка садится ко мне на кровать и гладит своей восковой рукой по голове.

– Мне приснился плохой сон. Кажется, в нем я была взрослой. Или это была не я?

– В том, чтобы быть взрослой нет ничего плохого, но тебе до этого еще очень-очень далеко.

– Правда? А мне кажется, что я уже была взрослой, и это было нехорошо.

– Все будет хорошо, крошка, ты вырастешь сильной, красивой и умной, влюбишься в самого лучшего человека на земле, вы поженитесь и будете очень счастливы.

– А Филя еще будет жив? – Спрашиваю я, – поглаживая рыжую шерсть кота. Морщины бабушки складываются и раскладываются в узор, похожий на крылья бабочки.

– Боюсь – нет, жизнь кошек не такая длинная как у людей.

– Но что же тогда хорошего? – Почти плача, спрашиваю я.

– Хорошего – очень много, видишь фотографию на стене? Это мы с твоим дедушкой на фоне водопада Виктория. Дедушки уже нет с нами, а водопад все еще там, а значит и мы с дедушкой все еще где-то там, среди этих брызг.

Я долго смотрю на фото, но что-то не дает мне успокоиться и снова зарыться в тяжелое одеяло и уснуть под монотонное бормотание бабушки.

– Если вы с дедушкой все еще кружите среди брызг, то что делает водопад? Морщины бабушки опять складываются бабочкой.

– Это сложный вопрос, милая, ты еще встретишь того, кто сможет ответить тебе на него.

***

Я просыпаюсь, но прежде чем открыть глаза, я хочу понять: какое время года за окном, какой сейчас год, что это за место, в котором мне предстоит оказаться?

Если я открою глаза, все, конечно, станет понятно, но тогда у меня не останется ни единой возможности на что-то другое. Окно приоткрыто, я чувствую запах гниющих листьев, холод царапает мне запястья, не слишком больно, а так, чтобы рассказать о себе.

Что ты говоришь мне? Сейчас поздний октябрь, ты забыла закрыть окно и вот-вот луч холодного солнца расчертит тебе лицо надвое.

Я чувствую как солнечный скальпель проводит ровную линию от темного пробора на голове до подбородка. Зачем ты щекочешь меня? Хочу чтобы ты проснулась и посмотрела вокруг. Разве тебе не интересно, почему ты уснула в одежде?

Нет, не интересно! Беззвучно кричу я и зажмуриваюсь еще сильней. Пытаюсь вернуться в теплую бабушкину комнату с урчащим котом; в прохладную белую квартиру, где кто-то заботливо оставил мне кофе; на подоконник, где я была самым счастливым человеком на земле.

Но я не слышу звука дождя, урчания кота, не чувствую запах кофе. Мне не за что зацепиться. Я в ловушке.

Я ощущаю легкое прикосновение к своим волосам. Я не вижу, но знаю, что это твоя рука с такими короткими ногтями, что не зацепят ни один мой волос.

– Открой глаза, милая. Посмотри на меня, – просишь ты.

Я уверена, что это ты – это твои руки, твой голос, твой шрам на запястье, но почему я не хочу открывать глаза, почему не в этот день?

– Посмотри на меня, – опять просишь ты.

– Почему это так важно, если я знаю, что это ты?

– Это важно, поверь.

– Помнишь, ты спросила меня, что делают водопады? Если ты ответишь мне, я открою глаза.

– Я отвечу, обещаю.

– Что делают водопады? Спрашиваю я и вижу, как за окном льется дождь, наши переплетенные колени, чувствую запах сигарет и твои волосы у себя во рту, а где-то внизу там, где струи воды почти достигают земли, вижу, как бабушка и дедушка, искрясь, танцуют свой вечный танец.

Ты наклоняешься ко мне и шепчешь, касаясь уха губами:

– Водопады разбиваются, милая. Всегда разбиваются, о камни или о воду из которой сами и состоят.

Я открываю глаза, холодное осеннее солнце заливает комнату, на мне – темно зеленое платье, на ногах – высокие ботинки, на простынях – следы земли и листьев и крови. Я поворачиваюсь к тебе и беру за руку. В этот раз она холоднее, чем моя. Ты лежишь боком ко мне красивая и бледная, глаза открыты. Ты смотришь на меня тем взглядом, которым обычно уезжающие в какое-то далекое путешествие смотрят на остающихся.

– Прошло уже два дня, милая, – говоришь ты – позвони кому-нибудь. Просто позвони. Ну ты знаешь куда.