Тунка

10

Вэрдэ снился кошмар. Во сне он поздно вечером возвращался домой, но чум был чужой, весь издырявленный. Сквозь отверстия лучился свет горящего внутри очага. Вэрдэ уже собирался входить, как услышал странное.

– Куварк! – произнёс скрипучий женский голос, затем – выкрик разочарования или досады.

Он раздумал входить и подсмотрел через дырку, что происходит внутри. Лохматая женщина, одетая в рваньё, сидела около очага. Она подбрасывала человеческую челюсть, каждый раз восклицая: «Куварк!» Когда челюсть падала зубами книзу, женщина ругалась и сердилась, а когда зубами кверху – радовалась.

Тогда Вэрдэ догадался: во сне он был Мангы Деромго, а в чуме сидела его сестра, ставшая человекоедкой. Она уже сожрала родителей и теперь гадала на подбрасываемой челюсти: вернётся ли он с охоты? Оказывается, он не убил её тогда, свернув шею. И сейчас придётся убивать снова…

Проснулся Вэрдэ не с ужасом, а с чувством омерзения. Пылали угли в очаге. Стрелка готовила на сковороде оладьи. Бусурман, как обычно, лежал в малу, похожий на кучу тряпья.

– Оросы опять дурную воду пьют, – сказала Стрела. – И Бусурман, конечно, выпил.

Глядя на готовящуюся еду, Вэрдэ вспомнил мать. Энё жарила оладьи вечером, а позднее, перед сном, пела ему: «Засыпай, лети туда, где закат целуется с восходом, в середину полночной земли, где выводятся души новых оленят». Он вспомнил какую-то дождливую ночь, прохладу в чуме, теплоту и тяжесть шкур. Всё было бесконечно далёким, невозвратимым.

Ещё несколько дней назад Вэрдэ заметил, что при мыслях о матери, о её смерти, в сердце у него рождается потаённая радость. Да, горе, и печаль… но вместе с ними и радость. Отчего? – он понял только сейчас. Энё умерла, потому и не забрала его. Просто не смогла, не успела. Будь он сейчас жива – значит, бросила его. Лучше уж как есть.

Когда они ели оладьи, запивая мясным бульоном, Вэрдэ спросил Стрелку:

– Почему ты живёшь с дедом, а не с родителями?

Она смешно наморщила нос, улыбнулась.

– Прошлым летом меня спиной вперёд на оленя посадили. Знаешь, что это означает?

Вэрдэ кивнул. Так жених сажает на оленя девушку прежде, чем увести из стойбища. Спиной вперёд, лицом назад – чтобы не забыла свой чум и родных.

– Потом выяснилось, что я не была невинной, – продолжала Стрелка. – Выходит, его род не должен был дарить подарки моему роду. А подарками мы обменялись равноценно. Он разозлился и прогнал меня. Возвращаться в чум к родителям я постыдилась и пошла к пьянице-деду.

Вэрдэ удивился: насколько кратко и просто она изложила эту историю – для неё самой наверняка страшную и мучительную. Ещё он подумал, что на месте жениха простил бы Стрелке обман про невинность. Всё бы ей простил.

– А вообще, я проглатывала медвежий глаз, не коснувшись зубами – поэтому когда-нибудь буду счастлива, – добавила Стрелка. – Так я сама решила. Наверное, это глупо. Если хочешь, можешь смеяться.

«Счастье – слово, придуманное взрослыми, – подумал Вэрдэ. – Что-то вроде приманки. Все говорят, что оно будет, а оно всегда остаётся в прошлом».

– Я ловил лягушонка и держал в кулаке на удачу, – признался он. – Тоже глупо.

– Это помогало?

– Поначалу – да.

Взглянув друг на друга, они посмеялись.

Снаружи послышалась возня. Откинув полог, внутрь заглянул один из оросов.

– Сидят, как мыши в норе, – проворчал он. – Выходи, тынгузское племя! Уважение проявить нужно.

– Нам надо идти. – Стрелка потянула Вэрдэ за рукав.

Когда они вышли, орос оглядел их.

– А старший? Рожу спрятал под рогожу? Ну ладно, давайте за мной!

День уже клонился к вечеру. Остальных оросов на стойбище видно не было. Ушли они куда-то или спали – Вэрдэ не знал. Орос кивнул: следуйте за мною. И повёл через заросли к речке. Недалеко от берега на пригорке полукругом стояли оросы. Перед ними высился деревянный крест, основанием зарытый в землю, укреплённый нагроможденьем камней.

Когда Вэрдэ поднялся на пригорок, один из оросов протянул ему деревянную кружку:

– Пей, малец! За упокой души.

Вэрдэ сообразил: дурная вода. Он взглянул на Стрелку, и та едва заметно повела головой.

– Ну, как знаешь… – сказал орос и выпил сам.

Мужчины стояли с усталым видом и глядели на крест. Вэрдэ знал, что это могила. Так оросы прячут своих покойников. А этот крест… Вспомнилось, что говорила Стрелка: прежде чем дать новое имя, оросы наденут на шею человек-крест и обольют водой. Про крест понятно – это знак Буги, его носить не страшно. А вода зачем? Может, испытание – не побоится ли он холода? Вэрдэ решил, что позже выспросит у Стрелки подробности.

– Вот что, братцы, – заговорил главный орос с усами, – теперь, когда командира не стало, давайте покумекаем. Как считаешь, Щепетильник, стоит ли нам обратно в Нерчинск?

Старый орос, к которому обратились, проговорил:

– Далеко от Нерчинска забрались. – Он кивнул на могилу. – По его воле, не по своей.

– В Нерчинске с нас шкуру спустят, – хмуро отозвался другой.

– Если всё истолкуем верно – не спустят, – возразил главный. – Ну даже и так – твоей спине, Бажен, не привыкать. Об неё, поди, не одну плеть измочалили.

– Чего сразу моя спина? С десятника спрос.

– А-а! Ну, раз спрос с меня, тогда я и решать буду – за служилых, конечно, не за остальных. Остальным – вольная воля. Правильно, Вавило?

Рыжий орос, который вечно готовился плюнуть, ответил:

– Куда спешить, если вина и провизии вдосталь? Да и вообще… чего это мы над могилой решаем? Утро вечера мудренее.

– И то верно. Пойдёмте, хлопцы!

Главный орос посмотрел на крест. Быстро тронул пальцами голову, грудь и плечи. Подмигнул Стрелке и пошёл от пригорка к стоянке.

На следующий день четверо оросов оправилась на охоту. Охота удалась – вечером они приволокли застреленного лося. И ещё один трофей – росомаху с израненной лапой. Зверь был некрупный, почти детёныш.

– Вот, оказывается, кто наши капканы обкрадывал! – пояснил тот, кого называли Васька Кривой-колпак.

– А ты её перевоспитать удумал? – смеялись в ответ.

Пока оросы свежевали лося, Васька Кривой-колпак соорудил росомахе ошейник и посадил на цепь у дерева. Это ему далось с трудом: даже истощённая и раненая росомаха изодрала ему одежду и левую руку, а вдобавок ко всему метнула в грудь вонючей струёй. Васька Кривой-колпак, ругаясь и проклиная росомаху, стянул с себя суконный кафтан и под общий смех понёс полоскать на реку.

А дальше начался праздник, чем-то похожий на «проводы медведя» у кумкагиров. Оросы горланили песни, плясали, изображая неведомых зверей и птиц. Прыгали и бодались лосинной головою. Забавлялись в игры, неизменно заканчивающиеся борьбой. Рассказывали друг другу истории, перебрасывались шутками, смеялись.

Сидя в стороне, Вэрдэ думал: «Наверное, когда-то оросы были обычными людьми, но дурная вода их испортила, сделала странными. Теперь они строят большие деревянные жилища, а кочевать отправляются без них; хаикты делают не из травы, а из ценной материи; мехами зачем-то впрок запасаются».

Стрелка привела едва стоящего на ногах Бусурмана, усадила рядом. Затем вручила каждому по куску горячего мяса и опять ушла к оросам.

– Отгадывай! – пробормотал Бусурман. – Живёт невидимкой, сил нет, рук нет, голоса нет, а любого силача с ног валит.

– Сон, – ответил Вэрдэ.

Недолго помолчав, старик сказал:

– Не осилил! Это сон.

Вэрдэ достал нож и принялся есть, впиваясь зубами в мясо, отрезая от него кусочки. Совсем свежая, невыдержанная лосятина ещё была жёсткой и безвкусной, зато оросы обсыпали её солью. Бусурман сидел и глядел на свой кусок в огрубелых ладонях. Казалось, он забыл, как есть и для чего это нужно.

– Слышал, что она тебе рассказывает, – снова заговорил он. – Враньё всё это, малыш. Не путайся с ней и вообще беги отсюда, пока не поздно. Жениха своего она убила. Вот правда! Знаешь, почему убила?

Вэрдэ не хотел слушать, но Бусурман продолжал говорить – хрипло, едва открывая рот.

– Потому что в ней сидит дитя Харги. Когда ему нужно, он помыкает ею, как оленем. Я всё про Харги знаю. Ещё ребёнком видел его во снах, а затем наяву. Часто подсматривал за ним в щели. Меня научили этому – делать такую щель, через которую на несколько мгновений виден Харги. Это сложно, долго… но заманчиво. Я увлёкся этими щелями, охотиться перестал. Теперь вот думаю: может, это Харги со мной делает? Может быть, он мной помыкает, как ею? Уже не разберёшь. Щели проклятые, жизнь мне испортили, свели меня с ума.

Старик раздвинул ладони, и кусок лосятины упал на землю к его голым стопам.

– Вот что я скажу тебе, малыш. Харги бывает одноногим, я это дважды видел. Единственная нога – прямая, как жердь, – она по центру туловища. Ею он ловит девушек, насилует. От этого рождаются детки-уроды. Или такие детки, которые вскоре умирают. Он со Стрелкой это сделал.

Внезапно Бусурман подался вперёд и встал на четвереньки. Одежда на его спине почему-то оказалась разрезанной и едва не спадала. Худой выпирающий шишками хребет блестел при свете костра. Опираясь на ладони и коленки, старик двинулся к бочонку, из которого оросы брали дурную воду. Там Бусурмана встретили хохотом и вручили наполненную кружку.

Наползала ночь. Некоторые оросы улеглись спать. Оставшиеся разговаривали и смеялись всё громче. Они непочтительно обращались с костром: подпинывали сапогами головёшки, бросали в огонь объедки. Костёр злился, трещал, и в небо огненными пчёлами взмывали искры.

Вэрдэ поймал себя на том, что давно следит не за оросами, а за Стрелкой, которая пополняет им кружки, разносит мясо, смеётся вместе со всеми, понимая шутки или делая вид, что понимает. Вот она прихватила пустой котёл, отдалилась от костра и нырнула в темноту.

Неприятное чувство сдавило грудь. Куда и зачем она пошла? Мыть котелок едва ли не ночью? К тому же река в другой стороне. Выждав немного, Вэрдэ поднялся и направился к чуму, но внутрь заходить не стал – обошёл его и через заросли побрёл вслед за Стрелкой.

Небо ещё хранило остатки дневного света. В нём висели мелкие, будто нарванные в клочья, облака. Под теплым ветром покачивались лохмы высоких сосен.

Вэрдэ шагал по тропе, которая угадывалась между деревьев, озирался и прислушивался. Вдруг остановился, едва не запнувшись обо что-то. На земле стоял котелок. А где-то справа в зарослях раздалась возня. «Вряд ли это зверь», – рассудил он и пошёл туда. Услышал девичий смешок, застыл. Судя по звуку, Стрелка была совсем недалеко – шагах в десяти – пятнадцати, но видно её не было. Опустившись, он прополз под нижними ветвями елей, оцарапал ухо о сучок, раздавил коленом какой-то вонючий гриб, подобрался к поваленному стволу и высунулся из-за его замшелой спины.

И тут же увидел странное. Согнутая нога Стрелки будто висела в темноте у дерева. Потом мелькнула вторая нога. Вэрдэ различил мужской силуэт. Орос всем телом наваливался на девчонку, зажатую между ним и стволом, и словно пытался её раздавить. Откуда-то из темноты вынырнула светлая рука Стрелки. Девчонка ухватилась пальцами за одежду на спине ороса, как белка за сосновую кору.

Вэрдэ опустился обратно за валежину. Сердце колотилось как-то странно – словно не изнутри, а снаружи чем-то тяжёлым и твёрдым били в грудину. Почему-то он вспомнил материн подарок – фигурку медведя. Сейчас она зажата между Стрелкой и напирающим на неё оросом.

Сипло и прерывисто дыша, он пополз обратно к тропе. Там зачем-то схватил стоящий на земле котелок и со злостью зашвырнул в тёмные дебри, где его до утра точно не отыщут.

Не было желания думать об увиденном. Он дошагал до стойбища и подошёл к четырём оставшимся у костра оросам. Указал рукой на бочонок с дурной водой, потом – на свой рот.

– Возмужал малец! – воскликнул один из оросов. – Одинец, не жадничай, налей-ка ему.

Вэрдэ протянули наполненную кружку. Он приложился и в несколько больших глотков, не прерываясь, выпил. Дурная вода оказалась немного жгучей, со вкусом прокисшего ягодного отвара. Он вернул кружку и тут же заметил, что костёр, не разгораясь, сделался ярче. И лица оросов раскраснелись. Вэрдэ закрыл глаза. Он словно выбрался из ледяной воды на горячий камень и стоял под палящим солнцем, а небо кружилось, кружилось, кружилось над ним.

– Малец-удалец! – похвалил кто-то из оросов. – Ну, каково тебе?

Неожиданно мир покачнулся, и Вэрдэ упал. Вчетвером оросы расхохотались так, как не хохотали вдесятером. Едва они успокоились, Вэрдэ приподнялся и снова указал на бочонок:

– Ещё!

И снова взрыв хохота. И снова протянутая кружка. Снова терпкий и жгучий ягодный вкус. Теперь Вэрдэ ощутил себя пустым и чистым чумом. Внизу разгорался очаг, во все стороны изливалось тепло, дым с приятным напором тянуло вверх к отверстию, он выгонял ненужные мысли из головы. Всё сделалось каким-то непривычно правильным.

Он рассмеялся, представив, что и сидящие рядом оросы – такие же пустые чумы, внутри которых всё хорошо и правильно. И весь мир – один благополучный чум. Добрый Буга присматривает сверху. Рогатый сэли стережёт подземные владенья.

Всё изменилось, когда вернулись Стрелка и главный орос. Они вместе, не таясь, вышли из зарослей и уселись на бревно поближе к костру. Вэрдэ ощутил, что ладность воображаемого чума нарушилась. Теперь дым копился и попадал в глаза – не отмахнёшься. Жара делалась невыносимой. Роем закружились неприятные мысли: о Тыкульче, об умершей энё, о бледной девичьей ноге в полутьме… Пламя в животе продолжало жечь, но теперь это было пламя разрушения и злости. Повинуясь внезапному порыву, он попросил Стрелку:

– Скажи им: я знаю, где найти золото.

Девчонка подозрительно взглянула на него и промолчала. Оросы переговаривались и смеялись. Вэрдэ сказал главному:

– Алтан… Золото… знаю где!

Услышав заветное слово, главный орос всех угомонил.

– Ну-ка, Стрелка, чего это он там по-вашему балакает? Про золото, кажись.

– Я знаю, где найти золото, – повторил Вэрдэ, и Стрелка перевела.

Глаза у оросов загорелись. Главный плеснул немного дурной воды в кружку и передал Вэрдэ:

– Выпей-ка и говори.

Вэрдэ выпил.

– Золото немного, – сказал он. – Два больших камня. Они хранятся в чуме моего дяди. Это камни солнца, родовые талисманы. Их не отдадут, не продадут и не обменяют.

Когда Стрелка перевела эти слова, главный усмехнулся, озорно глянул на своих товарищей и спросил Вэрдэ:

– А какого размера камни? Покажи-ка.

– Больше кулака.

– Твоего или моего кулака?

– Вашего.

Оросы снова переглянулись. Одна только Стрелка сидела с мрачным видом. Почему-то это доставило Вэрдэ удовольствие. Захотелось, чтоб она немного помучилась.

Снова заговорил главный орос, и Стрелка перевела:

– Можешь отвести их в гости к твоему родственнику? Покажешь, где он сейчас? Им нужно осмотреть камни, расспросить, откуда они взялись, чтоб искать такие же. Искать золото.

– Покажу, – сказал Вэрдэ. – Я отведу их к чуму, если они дадут мне новое имя.

Стрелка перевела его слова и долго что-то поясняла. Оросы внимательно смотрели то на неё, то на Вэрдэ. Ухмылялись и кивали.

– Хорошо, – перевела Стрелка слова главного. – Как только приведёшь их к чуму своего дяди, они дадут тебе новое имя. Афанасий пообещал. Он – сын ороского шамана и знает, как всё делается. Ещё они спрашивают, сколько там будет мужчин.

– Только мой дядька Тыкульча и его сын с семьёй.

Главный орос поднялся и хлопнул Вэрдэ по плечу.

И вдруг тело будто свело. Вэрдэ упал, и его вырвало. Его рвало снова и снова. Казалось, он выблевал не только съеденное мясо, но и всю еду за несколько прошедших дней. Потом он лежал на земле, трясясь в чудовищном ознобе. Кто-то подтащил его к костру, укрыл шкурой. Но холод пробивался изнутри, из глубин живота. Так в тряске Вэрдэ и уснул.

Очнулся он, сидя у дерева. Сам переместился или кто-то усадил? Стояла ночь, пылал костёр. По стойбищу, шатаясь, ходили оросы. Их осталось трое, и Вэрдэ никак не мог понять, чем они заняты. Собственные глаза смотрели как-то криво, неправильно, будто со дна озера, сквозь мутную воду.

Оросы расправили на земле какой-то огромный мешок. Затем подтащили ничего не соображающего Бусурмана и запихали внутрь. Рыжий Стёпка Вавило продел длинную веревку в петли по краю мешка, перебросил свободный конец через крепкую ветку на сосне и ушёл с ним в темноту. Кажется, там стояла лошадь. Когда Вавило подогнал её, верёвка натянулась, и Бусурман заворочался в подвешенном на ветке мешке.

– Всё, братцы, закрепил, – крикнул Вавило. – Васька, тащи свою сатану! Одинец, пособляй ему!

Двое оросов подошли к дереву. Один из них руками расширил горло мешка. А второй, которого звали Васька Кривой-колпак, принёс за шкирку росомаху. Зверёк хрипел, выставив перед собой когтистые лапы.

– Гадина, снова меня окатила! – зло проговорил Васька Кривой-колпак и всунул росомаху внутрь мешка.

Тут же из темноты выскочил Вавило. В вытянутой руке он держал извивающуюся змею – кажется, молодую гадюку.

– А это мой зверь! – сказал он, хохоча. И отправил змею вслед за росомахой.

Отойдя в сторону, оросы принялись наблюдать, как дёргается мешок. Раздались крики протрезвевшего Бусурмана, рык и похожие на хохот взвизгивания росомахи.

Вэрдэ будто прирос спиною к дереву. Не в силах пошевелиться, он глядел на воплощение странной и жуткой затеи оросов. Мешок трясся, подпрыгивал под веткой, точно живой. Внутри что-то непрестанно двигалось, выпирало, натягивало мешковину, едва не прорывая её. Ткань пропиталась тёмными пятнами, и вскоре кровь стала сочиться и капать снизу.

Крики Бусурмана сменились сдавленным хрипом. А после уже было не отличить, кто издаёт звуки. Казалось, это делает сам мешок, превратившийся в страшное существо, в котором объединилось человеческое и звериное. Он шипел, кричал, хрипел, каркал, выл, плевался и пел одновременно. На нём появились лохматые дыры, проделанные не то когтями росомахи, не то ножом Бусурмана.