- -
- 100%
- +
Конечно, тлейлаксианцы знают, что время от времени я скрещиваю Дунканов с женщинами, исполняя свою селекционную программу. В этих Дунканах есть какая-то монгольская сила… и еще кое-что. Каждый огонь должен чем-то гаситься.
Этот экземпляр я хотел скрестить с Сионой, но теперь это невозможно.
Ха! Он говорит, что мне пора бы «обрушиться» на Тлейлаксу. Почему бы ему прямо не спросить, не собираюсь ли я его заменить?
Я испытываю большое искушение сказать ему об этом.
Рука Айдахо снова опустилась к кейсу. Внутренний монитор Лето включился без промедления.
Лазерное ружье или еще один доклад? Еще один доклад.
Дункан держится настороженно. Он хочет убедиться не только в том, что я ни о чем не подозреваю, но и в том, что я больше не стою его верности. Он слишком долго колеблется. Да, впрочем, он всегда был таким. Сколько раз я говорил ему, что не стану использовать свое предзнание для того, чтобы предсказать время своего исхода из моего нынешнего состояния. Но он сомневается. Он всегда и во всем сомневается.
Эта огромная пещера скрадывает голос, и если бы не моя сверхчувствительность, то здешняя сырость могла бы скрыть химические свидетельства страха. Сейчас я отключусь от восприятия его голоса – Дункан стал невыносимо скучен. Он опять рассказывает мне историю, историю мятежа Сионы, однако нет сомнения, что он одобряет ее последнюю эскападу.
«Это не обычный мятеж», – говорит он.
Он меня достал! Дурак. Все мятежи ординарны и до бесконечности скучны. Все эти революции и восстания скроены на один манер. Движущей силой является пристрастие к собственному адреналину и жажда личной власти. Все эти мятежники и революционеры – не более чем карманные аристократы. Вот почему я могу так легко обратить их.
Почему этот Дункан никогда не слушал меня, когда я пытался это объяснить? Мы же спорили о мятежах вот с этим самым Дунканом. То было наше с ним первое столкновение, и произошло оно именно в этой крипте.
«Искусство правления требует не отдавать инициативу в руки радикальным элементам», – сказал тогда Дункан.
Подумайте, какая педантичность! Радикалы вырастают в каждом поколении, и вы никогда не должны этому препятствовать. Именно это имел в виду Айдахо, говоря: «.. не отдавать инициативу». Он хочет раздавить их, подавить, остановить, не допустить. Дункан – живое доказательство тому, насколько мала разница между военным и полицейским мышлением.
Тогда я сказал ему: «Радикалов стоит бояться только тогда, когда ты пытаешься их подавить. Напротив, ты должен показать, что готов воспользоваться лучшим из того, что они могут предложить».
«Они опасны! Они очень опасны». Он думал, что многократным повторением сумеет убедить меня в истинности своих слов.
Медленно, шаг за шагом, я привел его к пониманию моего метода, и временами он делал вид, что внимательно меня слушает.
«В этом и заключается их слабость. Радикалы все упрощают – для них существует только белое и черное, добро и зло, мы и они. Обращаясь таким образом со сложнейшими проблемами, они разрывают порядок вещей и порождают хаос. Искусство правления, как ты выразился, и заключается в умении управлять хаосом».
«Никто не может управлять неожиданностями».
«Неожиданности? Кто говорит о неожиданностях? В хаосе нет ничего неожиданного, он обладает вполне предсказуемыми характеристиками. Прежде всего он уничтожает порядок и доводит противостояние сил до крайности».
«Но ведь радикалы и стремятся к этому. Разве они не хотят потрясти все до основания, чтобы овладеть ходом событий?»
«Они думают, что делают так. На самом деле они только плодят новых экстремистов, новых радикалов и все начинается сначала».
«Но что, если появится радикал, который, понимая все это, все же пойдет на вас под знаменем радикализма?»
«Это будет не радикал, а соперник, желающий захватить власть».
«И что вы тогда будете делать?»
«С ним надо либо объединиться, либо его надо уничтожить. Это есть самый низший уровень борьбы за власть».
«Но что вы можете сказать о мессиях?»
«Таких, как мой отец?»
Этот Дункан не любит подобных вопросов. Он знает, что неким непостижимым образом я тождествен моему отцу. Он знает, что я могу говорить его голосом и даже надевать его психологическую маску, что моя память о нем точна и неумолима.
Айдахо неохотно заговорил: «Ну да… если хотите».
«Дункан, я весь соткан из них, и я знаю: никогда не было на свете бескорыстных мятежников – они все лицемеры – сознательные или бессознательные, это безразлично».
Помнится, эти слова растревожили осиное гнездо в моей предковой памяти. Некоторые из моих предков так и не расстались с наивной верой в то, что они и только они держали в руках ключ к решению всех проблем человечества. Ну что ж, в этом они очень похожи на меня. Я могу им только посочувствовать, ибо их неудача и есть демонстрация моей правоты.
Однако я вынужден их заблокировать. Нечего привыкать к их обществу. Они очень ядовитые напоминания… так же, как и этот Дункан, который стоит передо мной…
О великий Боже! Он же усыпил мою бдительность, держит в руке лазерное ружье и целится мне в лицо.
– Эй, Дункан! Ты тоже решил меня предать?
Tu quoque, Brute?[2]
Каждый нерв Лето пришел в состояние боевой готовности. Тело его начало подергиваться. Плоть Червя обладала своей собственной волей.
Айдахо дерзко заговорил:
– Скажи мне, Лето, сколько раз я должен платить за верность?
Лето сразу понял глубинный смысл вопроса:«Сколько раз меня восстанавливали?» Дунканы всегда хотели это знать. Каждый Дункан задавал этот вопрос и оставался недовольным ответом, не веря в него и терзаясь сомнениями.
Лето заговорил самым грустным голосом Муад’Диба:
– Разве ты не гордишься моим восхищением, Дункан? Ты никогда не задумывался над тем, почему я хочу, чтобы ты был моим постоянным товарищем на протяжении стольких веков?
– Ты считаешь меня законченным и отпетым дураком!
– Дункан! – Голос рассерженного Муад’Диба всегда приводил в замешательство любого Айдахо. Несмотря на то что Айдахо не знал, что Лето владеет Голосом Бене Гессерит так, как им не могла владеть ни одна Сестра, было вполне предсказуемо, что рука Дункана дрогнет при звуке этого Голоса. Так и случилось – дуло ружья дрогнуло.
Этого оказалось достаточно – тело Лето, развернувшись в мгновение ока, вылетело из тележки. Айдахо никогда не видел, как его повелитель покидает тележку, он даже не предполагал, что такое может произойти. От Лето требовались только две вещи: тело червя должно было почувствовать опасность и освободиться от тележки. Быстрота, с которой все произошло, поразила даже самого Императора.
Теперь главной заботой было лазерное ружье. Его луч мог серьезно поранить, но, однако, мало кто знал о том, какой жар способно перенести тело Червя.
Повернувшись, Лето ударил Айдахо хвостом, и ружье в момент выстрела отклонилось. Рудимент, в который превратилась одна из ног Лето, ощутил страшный ожог, боль заполонила все существо Лето, однако тело Червя было уже запрограммировано и действовало с безошибочной быстротой. Хвост зверя начал совершать сильные биения. Ружье было отброшено далеко в сторону из конвульсивно дернувшейся руки Айдахо.
Откатившись от Дункана, Лето изготовился к новой атаке, но в ней уже не было никакой нужды. Поврежденный рудимент все еще посылал болевые импульсы, и Лето понял, что остаток конечности тяжело обожжен, а один палец просто сгорел. Форелья кожа быстро наросла, закрыв дефект, боль превратилась в ноющую пульсацию.
Айдахо корчился в судорогах. Не было никаких сомнений в том, что он смертельно ранен. Грудная клетка была буквально раздавлена. Судя по дыханию, наступила агония, но Дункан смог открыть глаза и посмотреть на Лето.
Как упрямо одержимы бывают эти смертные! – подумал Лето.
– Сиона! – выдохнул Айдахо.
Лето увидел, как жизнь покидает тело начальника стражи.
Интересно, подумал Лето. Возможно ли, чтобы Дункан и Сиона… Нет! Этот Дункан всегда испытывал презрительное недовольство по отношению к глупостям Сионы.
Лето вновь забрался в Императорскую тележку. То была закрытая модель. Не приходилось сомневаться, что Айдахо целил вмозг. Лето, да и все остальные знали, что его рудиментарные конечности подвержены внешним воздействиям и являются уязвимыми, но его мозг был больше не связан ни с лицом, ни с головой. В человеческом понимании это вообще был не мозг, а цепочка нервных узлов, вытянутая вдоль тела. Это Лето поведал только своим тайным запискам.
О, какие ландшафты я видел! А каких людей! Дальние странствия фрименов и все остальное, вплоть до самых древних мифов Терры – праматери Земли. О, эти уроки астрономии, их захватывающая интрига, паническое бегство, переселения народов, бесконечный ночной бег – до онемения в ногах и боли в легких – во всех тех местах вселенной, где мы защищали свою преходящую собственность. Я говорю вам, что мы – образец для подражания, и порукой тому моя бесконечная память.
(Похищенные записки)Женщина, работавшая за небольшим подвешенным к стене столом, была слишком велика для узкого стульчика, на котором она примостилась. На улице был полдень, но в помещении, находившемся глубоко под землей города Онн, естественно, не было окон, и светильник, расположенный под потолком, был единственным источником света. Несмотря на то что светящийся шар был настроен на теплый желтоватый свет, он был не в состоянии развеять мрачную серость комнаты – стены и потолок были выполнены из тусклого серого металла.
Вся мебель в комнате состояла из единственного топчана – убогой узкой лежанки, застеленной грубым одеялом. Было совершенно очевидно, что никакая мебель в помещении не была предназначена для работавшей в нем женщины.
На ней была надета темно-синяя пижама, туго обтягивающая широкие плечи. Лампа освещала коротко стриженные светлые волосы и правую часть лица с сильно развитой нижней челюстью, беззвучно двигавшейся в такт словам, которые женщина набирала на клавиатуре, лежавшей на столе. Женщина относилась к машине с благоговейным, почти мистическим почтением, граничившим со страхом, который не исчезал, несмотря на давнее знакомство с техникой.
Женщина нажимала клавиши, а на экране, вмонтированном в стену над столом, появлялся текст.
«Сиона продолжает свою деятельность, на основании чего можно предположить, что она готовит нападение на Вашу Священную Особу, – писала женщина. – Сиона остается непоколебимой в своих преступных целях. Она сказала мне, что передаст копии похищенных записей группе лиц, чьей верности Вам ни в коем случае нельзя доверять. Она собирается передать копии Бене Гессерит, Гильдии и иксианцам. Сиона утверждает, что в записках содержатся Ваши зашифрованные слова, и она надеется, что получатели помогут ей перевести Ваши Священные Слова.
Господин, я не знаю, какое Великое Откровение содержится в этих страницах, но если там записано то, что может угрожать Вашей Священной Особе, то я прошу освободить меня от клятвы верности Сионе. Я не могу понять, почему Вы так настаивали на том, чтобы я принесла эту клятву, но я очень ее боюсь.
Остаюсь Вашей преданной слугой, Наила».
Стул заскрипел, когда Наила откинулась на спинку и, глядя на экран, принялась обдумывать написанные ею слова. В комнате царила почти неестественная тишина, нарушаемая лишь едва слышным дыханием женщины и работой машины, от которой слегка вибрировал пол.
Наила внимательно перечитывала текст, обдумывая каждое слово. Послание было предназначено исключительно для глаз Бога-Императора и требовало не только безусловной правдивости. Оно требовало предельной искренности и беспристрастности, которые истощали Наилу. Наконец женщина решительно кивнула головой и нажала клавишу, которая закодирует послание и приготовит его к передаче. Склонив голову, она молча помолилась и, повернув столик, утопила его в стену. Послание было передано. Бог лично вмонтировал ей в мозг специальное устройство и лично взял с женщины клятву, что она никогда и ни под каким видом никому об этом не расскажет, предупредив, что может настать момент, когда он, Бог, будет говорить с ней с помощью этого устройства. До сих пор этот момент не наступил. Наила подозревала, что этот аппарат придумали иксианцы – уж очень подозрительный был у него вид. Но Бог самолично имплантировал ей в мозг этот аппарат, и Наила могла с чистой совестью игнорировать тот факт, что прибор очень походил на компьютер, а они были запрещены Великим Сходом.
«Не сотвори машину по образу и подобию ума!»
Наила содрогнулась. Она встала и поставила стул на его обычное место возле топчана. Тяжелому мускулистому телу было тесно в тонкой синей пижаме. Во всем облике женщины сквозила обдуманность действий, идеально приспособленных к огромной физической силе. Около топчана она оглянулась и посмотрела на то место, где был экран. Сейчас он был закрыт стенной панелью, которая ничем, абсолютно ничем не отличалась от прочих темно-серых металлических панелей.
Наила глубоко вздохнула, взяла себя в руки и вышла из комнаты через единственную дверь в серый проход, освещенный белым шаровым светильником. Здесь шум машин был громче. Наила свернула налево и через несколько минут оказалась в большой комнате Сионы. В середине помещения стоял стол, на котором были сложены вещи, похищенные в Цитадели. Вся сцена освещалась серебристыми шаровыми лампами – у стола стояли Сиона и ее помощник Топри.
Наила, с восхищением относившаяся к Сионе, не могла понять, что хорошего девушка находит в Топри, по ее мнению, этот человек не заслуживал ничего, кроме откровенной неприязни. Топри был нервный, толстый мужчина с зелеными навыкате глазами, курносым носом, тонкими губами и полным, с ямочкой, подбородком. Голос у Топри был неприятным и визгливым.
– Посмотри-ка, Наила! Нет, ты только посмотри, что нашла Сиона между страницами книг.
Наила молча закрыла и заперла единственную дверь комнаты.
– Ты слишком много говоришь, Топри, – произнесла она. – Ты – болтун. Откуда ты знал, что я в коридоре одна?
Топри побледнел. На лице его появилась сердитая гримаса.
– Боюсь, что она права, – заговорила Сиона. – Почему ты решил, что я хочу, чтобы Наила знала о моем открытии?
– Но ты же полностью ей доверяешь.
Сиона обернулась к Наиле.
– А ты знаешь, почему я тебе доверяю, Наила? – вопрос был задан будничным тоном, лишенным каких бы то ни было эмоций.
Наилу липкой, противной волной окатил страх. Неужели Сиона раскрыла ее тайну?
Неужели я подвела моего господина?
– Ты не можешь ответить мне на этот вопрос?
– Разве я когда-нибудь давала повод подозревать меня? – ответила Наила вопросом на вопрос.
– Это недостаточный повод для доверия, – возразила Сиона. – В мире нет совершенства – ни среди людей, ни среди машин.
– Но тогда почему ты мне доверяешь?
– Потому что твои действия находятся в полном согласии с твоими словами. Вот, например, ты не любишь Топри и не считаешь нужным скрывать это за лживыми словами.
Наила посмотрела на Топри, и тот нервно кашлянул.
– Я ему не доверяю, – призналась женщина.
Слова сорвались с ее языка без всякого обдумывания, и только спустя мгновение Наила осознала истинную причину своей неприязни – Топри предаст любого ради личной выгоды.
Лицо мужчины снова исказилось от гнева.
– Я не собираюсь стоять здесь и спокойно выслушивать ее оскорбления, – сказал он и направился к выходу. Сиона остановила его движением руки. Топри в нерешительности остановился.
– Хотя мы произносим старинные фрименские формулы и клянемся друг другу в верности, не это держит нас вместе, – сказала Сиона. – Все основано на деле и целях. Это единственное, что я принимаю во внимание. Вы меня понимаете?
Топри машинально кивнул, но Наила отрицательно покачала головой.
Сиона улыбнулась женщине.
– Ты не всегда соглашаешься с моими решениями, не правда ли, Наила?
– Нет, – через силу выдавила из себя женщина.
– Больше того, ты никогда не считаешь нужным скрывать свое несогласие, но тем не менее ты всегда мне подчиняешься. Почему?
– Потому что я дала клятву.
– Но я же сказала, что этого недостаточно.
Наила почувствовала, что покрывается потом, поняла, что выдает себя, но не могла ничего поделать.Как мне быть? Я поклялась Богу, что буду во всем подчиняться Сионе, но не могу сказать ей об этом.
– Ты должна ответить на мой вопрос, – жестко произнесла Сиона. – Я тебе приказываю.
Наила затаила дыхание. Возникла дилемма, которой она всегда очень боялась. Выхода не было. Она мысленно помолилась и тихо заговорила:
– Я поклялась Богу, что буду тебе повиноваться.
Сиона хлопнула в ладоши и рассмеялась.
– Так я и знала.
Топри усмехнулся.
– Молчи, Топри, – приказала Сиона. – Я хочу преподать уроктебе. Ты не веришь никому, даже самому себе.
– Но я…
– Молчать, я сказала! Наила верит. Я верю. Это то, что нас объединяет. Вера.
Топри был до крайности изумлен.
– Вера? Ты веришь…
– Идиот, я верю не в Бога-Императора! Мы верим, что высшая сила поставит на место тирана в облике червя. И мы – та высшая сила.
Наила порывисто вздохнула.
– Все в порядке, Наила, – сказала Сиона. – Мне совершенно все равно, откуда ты черпаешь свою силу… и свою веру.
Наила широко улыбнулась. Никогда еще не была она столь сильно взволнована мудростью своего Господа.Мне позволено говорить правду, и это служит моему Богу!
– Давайте я лучше покажу вам, что мне удалось найти в этих книгах, – заговорила Сиона и ткнула пальцем в листки обыкновенной бумаги. – Эти листочки были заложены между страницами записок.
Наила обошла вокруг стола и с любопытством посмотрела на бумажки.
– Но сначала посмотрите на это. – Сиона взяла в руку предмет, который Наила поначалу не заметила. Это были прядь волос и тонкий сухой стебелек, на котором было что-то, весьма напоминающее…
– Цветок? – нерешительно спросила Наила.
– Он был заложен между двумя листками бумаги. А на самой бумаге было написано вот это. – Сиона склонилась над столом: – Прядь волос Ганимы и звездный цветок, который она мне однажды подарила.
Сиона посмотрела на Наилу и сказала:
– Оказывается, наш Бог-Император очень сентиментален. Это слабость, которой я от него не ожидала.
– Ганима? – спросила Наила.
– Его сестра! Вспомни Устные Предания.
– О да, я помню. Есть молитва Ганиме.
– А теперь послушайте вот это. – Сиона взяла со стола еще один листок и начала читать:
Песок на берегу сер, как мертвая щека,В ряби зеленого прилива отражаются мрачные тучи;Я стою на мокром песке у края воды.Холодная пена омывает мои пальцы.Я чувствую запах гниющего в воде дерева.Сиона еще раз взглянула на Наилу.
– Эти стихи озаглавлены: «Слова, которые я написал, когда узнал о смерти Гани». Что ты об этом скажешь?
– Он… он любил свою сестру.
– Да! Он способен любить. О да! Теперь он от нас не уйдет.
Время от времени я позволяю себе сафари, которое не может позволить себе ни один смертный. Для этого мне достаточно сместиться вглубь по оси моей памяти. Словно школьник, выбирающий тему для сочинения о проведенных каникулах, я выбираю интересующий меня предмет. Например, пусть это будут… женщины-интеллектуалы! После этого я погружаюсь в океан памяти моих предков. При этом я чувствую себя словно глубоководная рыба. Я открываю рот и начинаю поглощать знания о прошлом. Иногда… только иногда я выбираю для охоты личности, попавшие в анналы истории. Какое это наслаждение лично пережить перипетии жизни этого человека и сравнить их с фактами официальной биографии.
(Похищенные записки)Монео спускался в крипту с явной неохотой. Ему было грустно и тяжело, но… что поделать, такова служба. Богу-Императору нужно время, чтобы оплакать потерю очередного Дункана… Но жизнь продолжается.
Лифт бесшумно скользил вниз, идеально подчиняясь воле Монео. Иксианцы умели делать надежные механизмы. Правда, однажды Бог-Император крикнул своему мажордому: «Монео! Иногда мне кажется, что тебя тоже изготовили на Иксе!»
Монео почувствовал, что лифт остановился. Двери открылись, и мажордом увидел в полумраке крипты массивную тень Императорской тележки. Никаких признаков того, что Лето заметил прибытие своего слуги. Монео вздохнул и направился к своему господину. Шаги гулко отдавались под сводами огромного помещения. Возле тележки лежало мертвое тело. Никакихdиja vu. Это Монео видел наяву и уже не в первый раз.
Однажды, когда Монео только начинал свою службу, Лето сказал:
– Я вижу, Монео, что тебе не нравится это место.
– Нет, господин.
Потребовалось небольшое усилие памяти, чтобы явственно услышать голос из такого наивного прошлого. И голос Лето, который ответил:
– Ты не считаешь мавзолей приятным местом, Монео, я же нахожу его источником бесконечной силы.
Монео вспомнил, как ему захотелось сменить тему разговора.
– Да, мой господин.
Но Лето настаивал:
– Здесь очень мало моих предков. Здесь вода Муад’Диба. Гани и Харк аль-Ада тоже здесь, но они не мои предки. Нет, это не захоронение моих предков, этот мавзолей – я. Здесь Дунканы и другие порождения моей селекционной программы. Ты тоже окажешься здесь в один прекрасный день.
Монео вдруг осознал, что от таких воспоминаний он несколько замедлил шаг. Он вздохнул и двинулся быстрее. Лето временами бывал очень нетерпелив, но пока он не подавал никаких знаков своего присутствия. Однако старый мажордом был слишком опытен, чтобы не понимать, что Лето следит сейчас за каждым его шагом.
Лето возлежал на тележке с закрытыми глазами, включив для слежения за Монео другие чувства. Сейчас Императора занимали мысли о Сионе.
Сиона – мой заклятый враг, думал он. Мне не нужны донесения Наилы, чтобы знать это. Сиона – женщина поступка. Она живет на поверхности такой огромной энергии, что это наполняет мои фантазии необыкновенным восторгом. Я не могу бросать вызов этим энергиям, не испытывая при этом экстаза. Именно эти фантазии суть оправдание моего бытия, всего, что я до сих пор сделал… Они – оправдание даже тела этого глупого Айдахо, которое лежит здесь передо мной.
Слух подсказывал Лето, что Монео не прошел еще и половины пути, отделявшего его от тележки. Человек шел все медленнее и медленнее, потом, словно опомнившись, снова убыстрил шаг.
Какой подарок преподнес мне Монео в виде этой девочки. Своей дочери, подумал Лето. Сиона свежа и драгоценна. Она – это новое, в то время как я являю собой собрание ветхих древностей, проклятых реликтов, потерь и заблуждений. Я – собрание пропавших кусков истории, исчезнувших из вида и затонувших в глубинах прошлого. Никто из смертных не может представить себе такого скопища мерзавцев.
Лето выстроил свое прошлое в памяти, чтобы показатьим то, что происходит в крипте.
Мой конек – мелочи!
Однако Сиона… Сиона – это чистая грифельная доска, на которой можно начертать великие письмена.
Я храню эту грифельную доску с величайшим тщанием. Я готовлю ее, очищаю ее.
Что хотел сказать Дункан, когда произнес ее имя?
Монео не слишком уверенно приблизился к ложу повелителя, зная наверняка, что тот не спит.
Лето открыл глаза, когда Монео остановился возле трупа Дункана. От лицезрения этой сцены Император получил величайшее удовольствие. На мажордоме была надета белая форма Дома Атрейдес без знаков различия. Маленький нюанс – лицо Монео было известно почти так же, как и лицо самого Лето, и служило лучшим знаком различия. Монео застыл в терпеливом ожидании, ни одним жестом не выдав своих чувств. Густые светлые волосы были разделены безупречным прямым пробором. В глубине серых глаз таилась прямота, которая является отражением осознания своей огромной власти. Этот взгляд Монео прятал лишь в присутствии Бога-Императора, да и то не всегда. Не впервые приходилось мажордому видеть труп на полу крипты.
Лето продолжал хранить молчание, и Монео, откашлявшись, заговорил первым:
– Я очень опечален, мой господин.
Замечательно! – подумал Лето. Он знает, что я испытываю искреннее сожаление по поводу смерти каждого Дункана. Монео читал их донесения и часто видел их мертвыми. Он-то прекрасно знает, что лишь девятнадцать Дунканов умерли естественной смертью – остальные были убиты.
– У него было иксианское лазерное ружье, – сказал Лето.