Бог-Император Дюны

Монео метнул взгляд влево, где валялось оружие, давая тем самым понять Императору, что уже успел заметить ружье. Он снова обернулся к Лето, опустив глаза к полу, где лежал труп.

– Вы не ранены, мой господин?

– Это совершеннейший пустяк.

– Но он сумел причинить вам травму.

– Эти плавники мне совершенно не нужны. Через пару сотен лет они и сами исчезнут.

– Я лично позабочусь о теле Дункана, мой господин, – сказал Монео. – Есть ли здесь…

– Та часть моего тела, которую он сжег, превратилась в пепел. Мы развеем его здесь. Крипта – самое подходящее для этого место.

– Как прикажет мой господин.

– Прежде чем избавиться от тела, разряди ружье и оставь его в таком месте, где я мог бы представить его иксианскому послу. Что же касается пилота Гильдии, который предупредил нас о ружье, то его надо наградить десятью граммами Пряности. Да, кстати, наши жрицы на Гьеди Один должны быть извещены о тайном складе меланжи; вероятно, это остатки контрабандных запасов старого Харконнена.

– Как вы желаете распорядиться Пряностью, когда она будет найдена?

– Часть пойдет на оплату тлейлаксианцев за изготовление нового гхола. Остальное следует перенести сюда, в крипту.

– Мой господин. – Монео склонил голову в легком полупоклоне, давая понять, что понял приказ и готов его исполнить. Мажордом взглянул в глаза повелителя.

Лето улыбнулся, подумав:Мы оба знаем, что Монео не уйдет, пока не выяснит прямо обстоятельства дел, которые интересуют нас больше всего.

– Я видел донесение о Сионе, – заговорил Монео.

Лето улыбнулся еще шире. Видеть Монео в такие минуты было сущим наслаждением. Его слова касались множества вещей, которые не требовали никакого обсуждения. Его слова и поступки находились в полном согласии друг с другом, и им обоим было ясно, что Монео находится в курсе всего происходящего при дворе да и вообще в Империи. Естественно, он озабочен судьбой собственной дочери, но хочет, чтобы его озабоченность была истолкована владыкой как беспокойство о высшем благе – благе Империи. Пройдя подобную эволюцию сам, Монео прекрасно понимал природу нынешних дарований Сионы.

– Разве не я создал ее, Монео? – спросил Лето. – Разве это не я позаботился о ее родословной и надлежащем воспитании?

– Она – моя единственная дочь, мое единственное дитя, господин.

– Кстати, она сильно напоминает мне Харка аль-Ада, – продолжал Лето. – В ней очень немного от Гани, я полагал, что от моей сестры она унаследует больше. Кажется, Сиона вернулась к исходному пункту селекционной программы Общины Сестер.

– Зачем вы говорите это мне, мой господин?

Лето задумался. Надо ли Монео знать такие частности о своей дочери? Временами Сиона уклоняется с пути предзнания. Золотой Путь оставался, но Сиона сворачивала с него. Однако… Сиона не обладает предзнанием. Она уникальна… и если останется в живых… Нет, не стоит снижать эффективность работы Монео подобного рода информацией.

– Припомни свое собственное прошлое, – сказал Лето.

– Действительно, господин! У нее такие способности, такой потенциал, которого у меня никогда не было. Но это делает ее опасной.

– К тому же она совсем тебя не слушается, – проговорил Лето.

– Нет, но я внедрил в среду ее мятежников своего агента.

Должно быть, это Топри, подумал Лето.

Не надо было обладать предзнанием, чтобы понимать: Монео обязательно внедрит в эту среду своего агента. С самого момента смерти матери Сионы Лето знал обо всех действиях Монео, даже о тех, которые он только замышлял. Наила давно заподозрила Топри. И вот теперь Монео обнаружил свои страхи и свои действия, чтобы обеспечить своей дочери большую безопасность.

Как жаль, что эта женщина успела родить от Монео только одного ребенка.

– Вспомни, как я обращался с тобой в подобной ситуации, – сказал Лето. – Ты знаешь требования Золотого Пути не хуже, чем я.

– Но тогда я был молод и глуп, мой господин.

– Ты был молод и дерзок, но отнюдь не глуп.

Монео позволил себе натянутую улыбку, принимая комплимент и все больше и больше убеждаясь в том, что только теперь понимает намерения Лето.Однако они очень опасны!

Желая укрепиться в своем убеждении, он сказал:

– Вы же знаете, как я обожаю сюрпризы.

Это верно, подумал Лето. Монео обо всем догадывается. Но даже удивляя меня, Сиона постоянно напоминает о том, чего я боюсь больше всего на свете – обыденности и скуки, которые могут исказить Золотой Путь. Надо лишь вспомнить, как скука едва не позволила Дункану одолеть меня! Сиона – это тот контраст, который позволяет мне понимать мой глубинный страх. Озабоченность Монео по поводу меня вполне понятна и обоснованна.

– Мой агент будет продолжать наблюдение за ее новыми товарищами, господин, – сказал Монео. – Они мне не нравятся.

– Ее товарищи? У меня самого когда-то были подобные товарищи.

– Мятежники, господин? У вас? – Монео был не на шутку изумлен таким признанием.

– Разве я не доказал, что являюсь другом бунтовщиков?

– Но, господин…

– Аберрация прошлого в нашей памяти распространена гораздо шире, чем ты думаешь!

– Да, господин. – Монео был обескуражен, хотя его все еще разбирало любопытство. Он знал, что Лето обычно становится разговорчивым после смерти очередного Дункана. – Должно быть, вы знали многих мятежников, мой господин.

При этих словах мысли Лето невольно погрузились в глубины памяти о предках, которые восстали перед его внутренним взором.

– Ах, Монео, – пробормотал Лето. – Мои путешествия по закоулкам, где прячутся мои предки, воссоздают такие события, которые я больше никогда не желаю видеть.

– Могу себе представить эти внутренние путешествия, господин.

– Нет, ты не можешь этого представить. Я видел людей и планеты в таком количестве, что они потеряли свое значение даже в моем воображении. О, какие ландшафты я видел. Узор чужих дорог выступает из пространства и запечатлевает во мне это внутреннее видение, запечатлевает в моей памяти осознание того, что я – ничтожная пылинка.

– Не вы, мой господин. Определенно, это не вы.

– Я меньше, чем пылинка! Я видел людей и их бесплодные сообщества с такой регулярной повторяемостью, что их полная бессмыслица наполнила меня скукой, слышишь?

– Я не хотел разгневать вас, господин, – кротко произнес Монео.

– Ты не злишь меня. Иногда ты меня раздражаешь, но не более того. Ты не можешь себе представить всего того, что я видел, – халифов и меджидов, рак, раджей и башаров, королей и императоров, премьер-министров и президентов – я видел их всех, вплоть до самого ничтожного фараона.

– Простите мне мою самонадеянность, господин.

– Проклятые римляне! – воскликнул Лето.

Он сказал то же самое мысленно, обращаясь к предкам.Проклятые римляне!

Скопище предков разразилось в ответ жутким хохотом.

– Я не понимаю вас, господин, – осмелился проговорить Монео.

– Это правда. Ты действительно меня не понимаешь. Римляне распространили по миру болезнь фараонов, разбрасывая ее семена, как сеятели разбрасывают зерна. От этого семени произошли всходы – цезари, кайзеры, цари, императоры… казерии… палатосы… и проклятые фараоны!

Примечания