- -
- 100%
- +
— Или знает и молчит.
— Или знает и молчит, — согласился я. — Вот это я и хочу проверить.
Я объяснил как. Я не буду просить помощи и не скажу ни слова про деньги. Я спрошу про людей отца — то, что он сам обещал разузнать еще на «Вздохе». Если Сайлас в курсе, кем я стал, он не удержится. Такие не могут не показать, что знают: знание — их единственный товар, и они выкладывают его на прилавок раньше, чем сообразят.
Сарра думала долго. Потом сказала:
— Хорошо. С одним условием.
— Каким?
— Пиши разговор. Целиком, с первой секунды.
— Зачем?
— Затем, — сказала она, — что через неделю ты будешь вспоминать, что он сказал, а вспомнишь то, что хотел услышать. Все так делают. Я так делала про родителей пять лет.
Крыть, как и вчера, было нечем.
Я поставил запись на планшет, вывел канал в рубку и вызвал контакт.
Звонок по Дну не стоит ничего. Три тысячи берут за небо — за цепочку арконитовых ретрансляторов, которая тянется вверх сквозь блокаду; здесь, внизу, сигнал идет по чужим баронским узлам и стоит столько, что этого не считают. Дно дорого продает только то, чего у тебя нет.
Гудки шли долго. Я успел решить, что он не ответит.
Потом соединение встало — и вместо лица на экране появилась строка: «Аудиосвязь. Видеосигнал отсутствует или заблокирован абонентом».
— Сайлас. Это Гром. Майкл Крест.
— Крест?! Какого… — Голос был рваный, с одышкой, но его. — Парень, ты не вовремя! Совсем не вовремя! Я тут немного занят!
За ним шел звук, которого я не слышал никогда.
Кинетика. Не плазма — сухие резкие хлопки, по два-три подряд, с той характерной паузой, когда меняют магазин. Лязг металла по металлу, будто в пустом отсеке роняют трубы. Далекий грохот, от которого микрофон захлебывался и возвращался с задержкой. И поверх всего — вой. Не сирена. Не человек. Что-то тянущее на одной ноте, и от этой ноты у меня встали волосы на затылке.
— Сайлас, что у тебя?
— Деловые разногласия! — заорал он. — Обычная практика на некоторых специфических базах! Чего хотел? Быстро! У меня тут клиенты нетерпеливые!
— Люди отца, — сказал я. — Харп, Элиас, Калус. Ты обещал узнать.
Он засмеялся. В том положении, в котором он был, он нашел секунду, чтобы засмеяться, и это единственное, что я потом мог сказать о нем точно.
— Харп! Старый морской волк! — Пауза, грохот, ругань. — Есть по нему! Осел на «Костяном Рифе»! Держит катер и мастерскую, изображает честного механика, старый хрыч! Держи!
На имплант упал короткий файл. Я даже не успел удивиться, что он отдал его сразу.
— Только учти, парень: «Риф» — это не Верфь! Там законов нет! Совсем! Так что если сунешься…
Он не договорил.
Грохнуло так, что канал провалился в шипение и вернулся уже другим — ближе, теснее, с эхом узкого помещения.
— Рикки! Прикрой! Лезут со всех щелей! — Это было сказано не мне. — Все, Крест, некогда! Харпа ищи на «Рифе»! А про остальных… Элиас, Калус… я попробую… если выберусь…
Короткий вскрик. Звук удара — тупой, не металлический. Еще один выстрел, совсем рядом с микрофоном.
И тишина.
Связь оборвалась.
Я сидел перед погасшей панелью и смотрел, как планшет дописывает файл и закрывает его. Одиннадцать секунд после обрыва он все еще писал — пустоту.
— Он жив? — спросила Сарра.
— Не знаю.
Я вызвал контакт еще раз. Абонент недоступен. Еще раз. Абонент недоступен. На третьем я остановился, потому что четвертый был бы уже не проверкой, а суеверием.
Запись мы прослушали дважды.
Ничего. Ни одного слова о месте. Ни одного имени, кроме одного.
— Рикки, — сказала Сарра. — Тот парень из мастерской. Тощий, злой, который клапаны перебирал.
— Он самый.
Рикки был должником Сайласа — таким же, каким был я, только его долг не имел ни дна, ни срока. Он таскал наши ящики, шарахнулся от нас в проходе, когда мы сидели на мели, и улетел со «Вздоха» вместе с хозяином. Теперь он стрелял. Люди, которых Сайлас держит за горло, стоят с ним в одном отсеке и прикрывают ему спину — это все, что я узнал о том бое, и больше не узнал никогда.
— Он не спросил про деньги, — сказала Сарра.
Я поднял голову.
— Что?
— Сайлас. — Она смотрела в переборку. — Он ни разу не спросил, чем ты заплатишь. Отдал координаты даром. Второй раз даром, Гром.
Трещина, что растет.
Я и сам это слышал — и сам себе объяснил: человеку под выстрелами не до торга, он швырнул первое, что вспомнил, чтобы отвязаться. Объяснение было хорошее, как все мои объяснения последнего времени.
Но проверка, которую я так аккуратно выстроил, дала обратный результат, и в этом была вся штука.
Я шел смотреть, знает ли он о золоте. Вместо этого я услышал, как в человека, который по моей стройной схеме дергает за все нитки на Дне, стреляют посреди разговора. Того, кто ведет игру, не убивают между двумя фразами. У кукловода не бывает одышки.
Значит, он не кукловод.
Значит, ряд лег ровно сам по себе, а я месяц ищу руку там, где ее нет.
Я честно попробовал в это поверить и не смог. Подозрение не ушло — оно потеряло форму. Раньше у меня была версия, а версию можно проверять. Теперь остались ровный ряд удач, оборванный вскрик и файл координат от человека, которого, возможно, убили сразу после того, как он мне его отдал.
Файл я открыл. Координаты вели в дальний сектор, где карты кончались: белое поле, две пометки «не исследовано» и одна — «повышенная опасность».
— Туда? — спросила Сарра. — Гром, это же логово.
— Туда, — сказал я. — Тобб говорил, резак Греты ушел на «Костяной Риф». Теперь Сайлас говорит, что там же сидит Харп. Слишком ровно, да?
— Да.
— Нет. — Я покачал головой. — На «Риф» уходит краденое с трети сектора, потому что там не спрашивают, чье. Это не совпадение, это адрес по умолчанию. И Харп осел там ровно потому же, почему туда везут краденое: там не спрашивают.
Иногда деталь просто ложится на место. Учиться отличать это от чужой руки мне предстояло еще долго.
Я проложил курс.
* * *Четверо суток.
Мы шли на две трети хода, и не потому, что берегли топливо. Карт в этом секторе не было. Были белые пятна с чужими пометками, поставленными неизвестно когда и неизвестно кем, а такая пометка на Дне означает, что кто-то один раз туда сходил и не вернулся рассказать подробности.
Тридцать тысяч кредитов, отданные за блок дальнего сканирования, отработали себя на вторые сутки.
Старый сонар «Странника» показывал муть и в мути — эхо. Новый выдавал структуру: где скала, где пустота за скалой, где течение несет взвесь, а где взвесь стоит, потому что ее что-то держит. Дважды мы обошли стороной то, что я не смог опознать, и оба раза я был рад, что не смог издалека.
Сарра сидела в правом кресле и вела вахту наравне со мной. Модуль пилотирования перестал быть в ней чужой деталью — это было заметно по мелочи: она уже не смотрела на приборы, она смотрела сквозь них.
На третьи сутки я снова открыл файл — не координаты, а служебную обертку.
— Ты это читаешь, — сказал я, развернув к ней планшет. — Файл собрал терминал на базе, которую мы с тобой в глаза не видели. Свой жаргон, свои сокращения, может, вообще другой конец Дна. А мы читаем и не спотыкаемся.
— Язык общий, — пожала плечами Сарра. — Как воздух.
— Воздух не общий. За воздух платят.
Я постучал по запястью, где под кожей лежал имплант. Отец учил древние диалекты годами — целые страницы упражнений в тетради. А мне вживили модуль, и я стал читать. Если в эту штуку можно доложить словарь Атлантов, значит, словарь там уже стоял: базовый, который мы получаем при рождении вместе с кодом и не замечаем всю жизнь, потому что он работает без спроса.
— Зачем? — спросила Сарра.
— Чтобы мы могли работать. Любой из нас, на любой базе, у любого пульта, собранного кем угодно. Чини, читай инструкцию, понимай приказ. Универсальный работник. — Я помолчал. — Универсальный раб.
— Значит, все, что я слышу, — сказала она наконец, — это перевод?
— Не все. Жаргон бандитов на «Страннике» мы поняли не весь, помнишь? Значит, есть что-то, чего фильтр не берет. Может, как раз то, что придумали здесь, внизу, сами.
— Пусть будет так, — сказала Сарра.
Мысль была из тех, что не пригождаются в работе и остаются насовсем: я смотрю на мир через стекло, вставленное мне в голову раньше, чем я научился говорить. Что через это стекло смотрят и в обратную сторону, я узнал позже, на «Тихой Заводи».
Сигнал поймала она.
— Гром. Справа по курсу, внизу. Аварийный маяк.
Я вывел на большой экран. Слабая точка на дне глубокой расщелины, на пределе новых сканеров, — стандартный аварийный маяк, работающий от последнего накопителя. Сектор считался необитаемым.
Мы подошли к устью каньона и легли в дрейф.
Стены отвесные, изрезанные, видимость почти никакая. На дне, заваленный породой и наполовину ушедший в ил, лежал на боку маленький разведывательный катер — из тех, на которых ходят одиночки-старатели. Один двигатель был разворочен. Маяк на рубке мигал через раз.
Я вызвал их на общей частоте.
Ответили не сразу и еле слышно: трое на борту, вторые сутки, раненых нет, системы почти на нуле, замерзают. Наткнулись на что-то в темноте — на аномалию или на тварь, сами не поняли. И топлива нет совсем.
— Контейнер… хотя бы один… — сказал голос. — Мы заплатим… как только выберемся…
Я закрыл микрофон.
У нас было шесть контейнеров. Переход до «Рифа» и обратно с запасом на дурость. Топливо на Дне идет сразу за воздухом и водой, и ни закон, ни обычай, ни совесть не обязывают тебя делиться им в пустом секторе с людьми, которых ты никогда не видел.
— Нет, — сказала Сарра. Тихо и твердо.
— Говори.
— Мы не знаем, кто они. — Она загибала пальцы, как делают, когда боятся, что перебьют. — Маяк можно включить и на исправном катере. Голос можно сделать слабым. Клещ рассказывал про Удильщиков, которые так и работают: сидят на маршруте и ждут добрых. Ты выйдешь в воду с контейнером в руках, один, в узком каньоне, где мы не сможем развернуться. — Она посмотрела на меня. — И ты сам мне говорил про трещину. Дал даром — заберут все.
— Про трещину — это когда даром дают тебе, — сказал я.
— А в обратную сторону разве не работает?
Хороший вопрос. Я не знал ответа тогда, не знаю и сейчас.
— Там трое, — сказал я. — Вторые сутки в холоде, на остатке воздуха. Мы с тобой сидели на четырех кредитах, и нас никто не искал.
— Нас и не спасали.
— Вот именно.
Сарра отвернулась к иллюминатору. Плечи у нее стояли, как перед ударом. Я видел, что в ней сейчас дерется: страх, которому ее выучило Дно, — и то, ради чего она вообще осталась со мной, потому что за деньги со мной оставаться было незачем.
— Хорошо, — сказала она наконец и повернулась. — Тогда по-моему.
— По-твоему.
— Двигатели я не глушу. Висим над каньоном, а не в нем, кормой к выходу, на прямой тяге. Ты идешь к ним сам, по воде, с контейнером: двести метров, дольше, зато корабль остается свободным. — Она говорила быстро, уже глядя на схему. — Четыре минуты, Гром. От шлюза до шлюза. Если через четыре минуты ты не пошел обратно или если из их люка выйдет второй — я поднимаю корабль и жду тебя наверху. Не спорь. Ты один раз уже решил, что успеешь.
Я не спорил. Это был точный расчет, и он был не мой.
— Принято, — сказал я.
Скафандр сел уже привычно. Нога отозвалась на первом же шаге по трапу — старая рана вела свою запись событий не хуже планшета и напоминала о ней в самое подходящее время. Я взял контейнер из гнезда, прошел через нижний грузовой люк и вышел в воду.
Холод здесь стоял такой, что его было слышно.
Двести метров я шел вниз по касательной, на малой тяге ранцевого, держа контейнер перед собой, и все это время смотрел не на катер, а на его борта: где люки, сколько их, есть ли тени в разбитых иллюминаторах. Я чувствовал себя мишенью ровно столько, сколько шел.
Боковой шлюз открылся со скрежетом, который я услышал корпусом.
Оттуда выплыла одна фигура. Один человек, в скафандре не лучше и не хуже наших: латаный шов на бедре, трещина на стекле, заклеенная полосой ремонтного состава. Он двигался медленно и держался за скобу, потому что его вело.
Я передал ему контейнер.
Он подхватил его двумя руками и чуть не ушел вниз вместе с ним — сил не было совсем. Потом выпрямился, поднял ладонь и подержал ее открытой. На Дне это значит «вижу, что у тебя пусто, и у меня пусто». Древнее приветствие безоружных, которым уже никто не пользуется всерьез.
Я поднял свою.
Он ушел в шлюз. Я развернулся и пошел обратно быстрее, чем шел туда, потому что четыре минуты кончались, а Сарра слов на ветер не бросала.
Через восемь минут двигатели катера чихнули, поймали ритм и вытащили его со дна каньона. Он поднимался косо, боком, некрасиво — как поднимается все, что чинили в темноте руками.
Поравнявшись с нами, он подал голос:
— Спасибо, «Тихий Странник»… Мы не забудем. Удачи вам на Дне.
И ушел в муть.
Я снял шлем в шлюзе и долго сидел на решетке, пока с меня текло.
Пять контейнеров вместо шести. До «Рифа» дойдем, обратно тоже — но без права на ошибку и без крюка, если крюк понадобится. Я отдал не деньги. Деньги у меня были; а запаса прочности стало меньше на одну шестую, и это единственная валюта, которую на Дне действительно жалко.
И это была вторая такая сделка подряд.
Месяц назад я нашел Барта с «Камнееда» и отдал ему пять тысяч — долю за координаты жилы, которые нашел его человек, давно мертвый. Барт не сумел бы меня отыскать при всем желании. Теперь я отдал контейнер троим, у которых нет ни имен, ни адреса, ни возможности вернуть. Дважды за месяц я заплатил тем, кто не может предъявить счет.
Так делал Арто. Он двадцать лет чинил чужое, не брал за инструмент и умер, боясь остаться должным.
Отец на его месте сначала прикинул бы пользу. Записал бы в тетрадь: трое, катер, дальний сектор, может пригодиться. Он взвешивал даже тех, кого любил.
Чей я сын, я в тот вечер так и не решил и решать не торопился.
Сарра встретила меня у трапа с ключом в руке — я так и не понял, зачем ей понадобился ключ. Ничего не сказала. Просто пошла впереди в рубку и села в кресло.
— Курс прежний, — сказала она. — Двадцать часов до кромки сектора.
— Двадцать, — согласился я.
Впереди лежала база, у которой два имени и ни одного закона. А вел нас туда файл, отданный даром человеком, в которого стреляли: если он еще был кому-то должен, то теперь уже вряд ли.
Глава 4. Кормить воздухом
На картах она называется «Костяной Риф».
Так ее назвал Тобб на «Горле Машины», так ее назвал Сайлас за секунду до того, как у него за спиной начали стрелять, так она стоит в лоциях — если кто-то вообще вносит такое в лоции. Настоящее ее имя мы услышали часа через два после стыковки, и было оно короче.
«Анархия».
Новые сканеры взяли базу за сорок минут до подхода.
Тридцать тысяч кредитов за дальнее зрение — за четверо суток перехода я успел решить, что переплатил. В эти сорок минут я решил обратное. Отметка на экране росла медленно и чем ближе, тем меньше походила на базу. У базы есть форма. У этой формы не было.
— Это не купол, — сказала Сарра, глядя не в иллюминатор, а в развертку сканера, как ее учили. — Это… оно вообще из чего?
— Из всего.
Из мути перед нами вылезло нагромождение корпусов, кусков старых баз, ржавых платформ и двух астероидов, стянутых между собой сваркой, тросами, силовыми полями и, судя по некоторым узлам, честным словом.
Оно росло вбок и вверх без всякого замысла, как растет коралл: где было за что зацепиться, там и приросло. Тускло светилось изнутри — вывесками, синими сполохами сварки, красными точками стыковочных маяков. Из труб валил дым и пар и висел вокруг плотной завесой, потому что течения здесь не было. Отовсюду торчали антенны, обрубки конструкций и стволы. Я насчитал одиннадцать орудийных постов, прежде чем бросил считать.
Ни Купола, как на «Тихой Гавани». Ни промышленного порядка Верфи. Ни ярусов, ни секторов, ни разметки.
— Святые глубины, — тихо сказала Сарра. — Это же свалка. Которую кто-то оживил.
— Похоже, Сайлас не шутил про законы, — отозвался я.
Я запросил диспетчера на трех аварийных частотах и на общей. Эфир ответил музыкой из чьего-то бара и мужским смехом. Никаких каналов, никаких очередей, никакого голоса, который спросил бы имя борта и назначение груза.
Я привык злиться на такие голоса. Оказалось, к ним еще и привыкаешь.
Мы обошли риф по кругу на малом ходу, выбирая узел. Ближние к центру были заняты или выглядели так, что подходить не хотелось: два со срезанными фланцами, один с обугленным воротником. Я взял дальний, на отшибе, у самой кромки, где корпус базы переходил в чью-то старую корму. Свободный, целый, с работающим захватом.
Стыковка вышла такой, будто «Странник» обнял ржавого недружелюбного ежа.
Сарра поморщилась от скрежета.
— Мы тут теперь самые красивые, — сказала она.
Это была не шутка, и мы оба это знали.
Двадцать четыре дня у Рорка нам меняли корму, перекладывали энергосистему, ставили бронепластины по левому борту и по корме, вскрывали седьмой сектор и выводили наружу оптику дальних сканеров. Все это было потрачено правильно. И все это на подходе к «Анархии» читалось одним словом: богато.
На «Последнем Вздохе» это означало бы уважение. Здесь — очередь.
— Ничего не трогаем, ничего не открываем, — сказал я. — Идем налегке, вдвоем, возвращаемся раньше, чем успеем надоесть.
— А корабль?
Вот это и был вопрос.
Замки на «Страннике» стояли новые и хорошие. Три часа работы для человека с резаком — и половина базы состояла из людей с резаками.
Смотрящий нашел нас сам, пока мы сходили по трапу.
Он сидел в двадцати шагах, в нише переходного рукава, на перевернутом ящике, и не встал. Лет шестидесяти, лысый, с обвислой кожей человека, который когда-то был крупным. На коленях лежал обрез, рядом — планшет с треснувшим экраном, и на экране не было ничего, кроме списка.
— Узел мой, — сказал он.
— Понял.
— Пятьдесят за сутки.
Я достал токены. Не чип, не имплант, не терминал — плоские серые пластинки, которые мне выдали на Верфи по моей же просьбе, без вопросов и без записи. Двести штук по десять.
На счете у меня лежало двести одиннадцать тысяч восемьсот восемьдесят два кредита, и здесь они весили ровно столько, сколько весит слово. Ни реестра, ни арбитра, ни машины, которая подтвердит, что я — это я. Мой сертификат механика второй ступени с допуском на энергоконтуры до третьего класса годился на «Анархии» на то, чтобы завернуть в него гайку.
Пять пластинок легли ему в ладонь.
— Я плачу за то, чтобы корабль был на месте, — сказал я.
Он посмотрел на меня с интересом, которого до этого не было.
— Ты платишь за то, что я скажу своим: борт мой. — Токены ушли за пазуху. — Это не одно и то же, но у нас другого не продают.
— А если придут не свои?
— Тогда я тебе ничего не должен, и мы оба знали это заранее. — Он все-таки поднялся, чтобы оглядеть «Странника» целиком, и присвистнул. — Броня новая. Совет тебе, парень: не трое суток.
Собирались мы минут двадцать, и это была самая честная ревизия за месяц.
Дневник отца я не взял. Тетрадь легла в гнездо за переборкой седьмого сектора, туда, где раньше стояла глухая заглушка, а теперь была ниша с крышкой на четырех винтах — Рорк сделал ее просто потому, что место оставалось, и не спросил зачем. Планшет с записью звонка Сайласа — туда же. Все, что нельзя купить заново, осталось на борту, и от этого стало легче: если у меня в коридоре заберут все, что при мне, я потеряю день, а не двадцать лет.
При себе: резак под курткой, мультиключ отца в кармане, нож, две сотни токенов по десять, распиханных по трем местам, потому что в одном месте деньги носят только те, кто их ни разу не терял. Кристалл-словарь под ребрами — этот всегда со мной, его не снять и не отдать.
Сарра взяла резак из выкупленных у Тобба — не тот, что был у Греты (тот я продал в самую черную неделю), а рабочий, из одиннадцати позиций, которые мы забрали назад на Верфи. Она держала его по-гретиному, большим пальцем вдоль корпуса, и я так и не собрался ей сказать, что заметил это еще тогда, в коридоре перед рубкой.
— Готова?
— Нет, — сказала она. — Идем.
Мы пошли внутрь.
Коридоры были прорезаны прямо в обломках или сварены из листов — кривые, узкие, с порогами через каждые десять шагов, там, где кончался один корабль и начинался следующий. Свет шел в основном от вывесок. Аварийных ламп было мало, и половина мигала. Воздух стоял густой: перегар, пот, ржавчина, гниль, горелое масло и дешевая химия, которую тут курят.
Из-за дверей неслись крики, хохот, песни, звуки драки. Дважды за первые полчаса я слышал выстрелы, и никто вокруг даже не повернул головы.
Публика шла густо и толкалась. Пираты в потертых куртках с нашивками кланов — черепа, кости, хищные рыбы. Контрабандисты с бегающими глазами. Наемники, у которых глаза не бегали вовсе. Игроки, беглые, дезертиры. Торговцы краденым, разложившие товар прямо на палубе, на кусках брезента. И просто отчаявшиеся, прибившиеся сюда, потому что больше некуда.
Вооружены были все. И почти все смотрели на нас.
Не с угрозой. С прикидкой. Так смотрит скупщик на принесенный лом: сколько выйдет чистого металла.
Я вдруг понял, что за три месяца отвык от этого взгляда. На Верфи меня оценивали по сертификату, на «Вздохе» — по метке должника, и оба раза оценка была плохая, но оба раза ее ставила система. Здесь системы не было. Здесь оценивали лично.
На третьем повороте я уже искал глазами стену.
Не какую-нибудь, а ту самую: с нишей, экраном и очередью. На любой базе Дна ты знаешь, где она. На «Гавани» это была панель у распределителя, на «Вздохе» — терминал в Торговом Квартале, на Верфи — окно приемки со строкой «расход по стапелю». Ты можешь ненавидеть Администратора, можешь считать его железом без людей, можешь знать, что он удержит с тебя четверть, — но ты знаешь, где он и что он скажет. Он и есть та стена, от которой на Дне отталкиваются.
Здесь стены не было. Ни ниши, ни экрана, ни очереди, ни строки. Я прошел насквозь три секции и не увидел ни одного терминала — только вывески, товар на брезенте и людей.
Спор при мне разрешили один раз. Двое сцепились из-за ящика с чем-то тяжелым: один говорил, что заплатил вперед, второй — что не за этот. Разбирательство заняло секунд сорок и закончилось тем, что первый лежал, а второй забрал ящик и пошел дальше. Толпа расступилась и сомкнулась, как вода. Никто не позвал охрану, потому что охраны нет; никто не пошел в контору, потому что конторы нет; никто даже не остановился посмотреть, потому что смотреть было не на что — вопрос решен по существу.
Я подумал тогда, что Администратор «Вздоха» удерживал с меня двадцать пять процентов и был при этом самой безопасной вещью в моей жизни.
— Держись ближе, — сказал я Сарре. Рука сама легла на рукоять резака под курткой. — И ни с кем не встречайся взглядом.
Она кивнула и пошла на полшага сзади и слева, чтобы не мешать моей правой руке. Этому ее не учил никто. Это просто все, что случилось с ней после «Тихой Гавани».
Найти в этом муравейнике одного старика было примерно так же реально, как одну гайку в переработанном шлаке. Спрашивать у первого встречного нельзя: спросишь не того — и первым делом узнают, зачем ты здесь, а вторым — что у тебя есть.
Мы начали с баров.
На Дне бар — это не место, где пьют. Это биржа. Там нанимают, там продают, там узнают. Если Харп здесь осел, о нем должны были слышать за стойкой.
«Утонувший Скат» оказался тесной прокуренной дырой на три стола, с липкой стойкой и полом, который лип не хуже. Бармен был огромный и молчаливый, с жабрами по шее и кракеном, вытатуированным на всю лысую голову. Я взял два стакана мутной воды, чтобы было за что платить, и спросил про Харпа.
Он молча протер стойку грязной тряпкой. Потом положил на нее палец и подвинул ко мне. Жест был понятный.
— Пятьдесят, — сказал он.
Я заплатил.
— Харп? Старый хрыч с механическим глазом? — Токены он спрятал не глядя. — Бывает. Когда не в рейсе на своей развалюхе. Мелким ремонтом промышляет. И поговаривают, он из Удильщиков. Бывших. — Бармен подмигнул мне единственным мутным глазом. — Только бывших Удильщиков не бывает, верно? Ищи мастерскую в «Жестяном Лабиринте». Старая секция, ближе к движкам этого нашего корыта. Вывеска там — «Якорь и Ключ». Если ее еще не сперли.
Удильщик. Капитан Харп — Удильщик.
Отец писал о нем с уважением. Отец не писал, что доверял груз и таран человеку из клана, который живет тем, что берет чужие грузы. Двадцать лет — достаточный срок, чтобы человек сменил сторону. Или чтобы стало понятно, что он ее и не менял.