- -
- 100%
- +
Глава 1. Двадцать четыре дня
Двадцать четыре дня.
Я считал их по свету — другого времени на Верфи нет. В двадцать два в жилых блоках гаснут потолочные панели, в шесть загораются, и между этими двумя щелчками умещается все, что здесь называют жизнью.
Каюта была на четвертом ярусе, в блоке для экипажей, стоящих на долгом ремонте. Две койки с настоящими матрасами. Стол, два стула, шкаф с замком. Санузел, из душа которого шла не ржавая жижа из бака, а вода — чуть солоноватая, теплая, и лить ее можно было сколько угодно, потому что она была оплачена вперед.
Первую неделю я закрывал кран через минуту. Привычка держится дольше нищеты.
Иллюминатор смотрел не в океан, а в доковый комплекс: краны, стапеля, синие сполохи сварки на нижних ярусах. Сарра засыпала под них быстрее, чем под тишину.
Мы спали. Первые дни — по двенадцать часов, проваливаясь без снов, как в выработанный ствол. Тело брало свое молча, как берет долги Дно: без напоминаний, зато полностью.
И ели.
Не серую пасту из автомата. На Верфи оказались свои гидропонные лотки и садки, где держали неприхотливых глубинных рыб и моллюсков. Три кредита за порцию. На «Тихой Гавани» я зарабатывал четыре кредита в смену — и первые дни считал каждую тарелку в сменах, пока не заставил себя перестать.
Вкус у рыбы был странный. Плотный, соленый, живой. Сарра съедала все и отставляла тарелку осторожно, будто ее могли забрать.
О прошлом мы почти не говорили. О «Гавани», о Грете, об Арто, о Марке. Раны были слишком свежие, и слова к ним не подходили — все, что я собирался сказать, звучало у меня в голове как опись списанного имущества. Боль не ушла. Она легла на дно и лежала там ровно, как ил. Пока не заденешь.
Изменилось другое, и я понял это не сразу.
С нами стали разговаривать иначе.
На Верфи есть только один способ определить, кто ты: спросить, какая у тебя ступень и кто за тебя ручается. Механик второй ступени с поручительством Рорка — это не человек с деньгами. Деньги на Дне бывают у кого угодно, в том числе у покойников. Ступень означает, что кто-то поставил свою подпись под твоим швом и не пожалел об этом.
Личный док я оформлял у терминала в диспетчерской. Не место у общего причала, где твой корабль стоит на виду у всей Верфи, а закрытый бокс в боковом отсеке: свои ворота, своя инструментальная стойка, свой диагностический стенд.
— Класс корпуса. Тоннаж. Срок стапеля. Ответственный мастер, — сказал Администратор.
Голос у него был ровный, без интонации, и шел откуда-то сверху, из скалы. Я отвечал, и машина принимала: тоннаж, класс, срок, Рорк.
Про нас с Саррой она не спросила ничего.
В строке экипажа терминал поставил «расход по стапелю» и на этом успокоился. Кто будет спать в каюте, кто будет резать корму, как этих людей зовут и живы ли они еще — Верфи было все равно. Она считала железо.
Я стоял перед терминалом и думал, что вот это и есть знаменитый нейтралитет «Горла Машины», за который сюда бегут со всего Дна. Он не про честь. Верфь не выдаст тебя барону не потому, что не хочет, а потому, что не может рассказать о человеке того, чего никогда не записывала.
Пустая строка защищает лучше устава.
На третий день ко мне подошел кладовщик — сухой мужик с планшетом, из тех, кто помнит наизусть, что где лежит с прошлого года.
— Ты Гром? — Он посмотрел на меня без интереса, как на позицию в списке. — «Камнеед» брал у нас воду позавчера. Барт при всех сказал, что доля пришла. Вся.
— Пришла, — согласился я.
— Ну да. — Он отметил что-то на планшете. — Тут таких, кто платит, когда спросить уже некому, немного.
Скидки он мне не дал. Он просто нашел мой заказ в очереди на два дня раньше, чем тот нашелся бы сам.
Пять тысяч кредитов, отданные человеку, который не смог бы меня отыскать при всем желании, оказались самым выгодным вложением месяца. Я это понимал и все равно чувствовал себя жуликом. Я платил не поэтому.
Ночами, когда Сарра засыпала, я думал.
Забивал водой голову, сказала бы Грета.
О субмарине. О трюме, полном золота, который пролежал в иле неизвестно сколько лет и дождался именно нас. О том, что за два месяца мы четыре раза были в шаге от смерти и четыре раза выходили — на случайности, на чужой ошибке, на моей руке, которая успела раньше, чем я подумал.
Ряд был слишком ровный. Так не ложится ни одна честная колода.
Я пробовал разложить его иначе, и он не раскладывался: о золоте знали двое, я и Сарра, и никто третий не мог его туда положить. Мысль не сходилась и не уходила. Она просто лежала, как тот маячок в кармане куртки, и ждала, когда у меня появится чем ее вскрыть.
Деньги дали свободу. Свободу от долга, от метки, от завтрашнего дня, который еще недавно начинался с вопроса, чем платить за воздух.
Но ответов они не дали.
Не вернули Грету, Арто и Марка. Не сделали Дно ни на палец менее жадным. И не приблизили ни на метр ту единственную вещь, ради которой все это теперь было нужно.
«Рассвет» лежал где-то в темноте, недостроенный, брошенный, и о нем знали четыре человека, из которых трое, возможно, уже умерли.
На четвертый день я пошел к Рорку и сказал, что «Странника» надо разобрать.
* * *— Целиком? — переспросил Рорк.
Он вытер руки ветошью, не глядя на меня, и это было хуже любого возражения. Рорк за свои годы видел достаточно людей, которые приходили на Верфь с внезапными деньгами и уходили без них.
— До силового набора, — сказал я. — Корму под замену. Не варить в третий раз — резать и ставить новую. Энергосистему всю, от накопителей до трасс. И седьмой сектор вскрыть.
— Седьмой заварен лет тридцать.
— Значит, тридцать лет я вожу с собой запертую кладовку и плачу за нее в тоннаже.
Он посмотрел на меня уже иначе — как мастер на заказчика, который знает, что говорит. Потом взял планшет и начал считать вслух, и я слушал, как из моей жизни вычитают цифры.
Корма и правка силового набора — девяносто пять тысяч. Энергосистема: накопители, распредузлы, кабельные трассы — сто десять. Вскрытие и восстановление седьмого сектора — сорок. Бронепластины по корпусу — тридцать пять. Сканеры дальнего действия — тридцать. Жизнеобеспечение: регенерация, вода, каюты — восемнадцать.
— Итого триста двадцать восемь, — сказал Рорк. — Стапель, док и ваша койка — в счет работ, отдельно за это Верфь при таких деньгах не берет. Три недели, если не будешь мешать. Будешь помогать — то же самое, но выйдет крепче.
Триста двадцать восемь тысяч кредитов.
Восемьдесят две тысячи смен на «Тихой Гавани». Двести с лишним лет работы человека, которым я был два месяца назад.
— Еще одно, — сказал я. — Гидропонный блок в трюме.
Рорк поднял бровь.
— На грузовик?
— На грузовик.
— Двенадцать тысяч, и половина уйдет на лампы. — Он пожал плечами и вписал строку. — Твои деньги.
Триста сорок.
Вечером я открыл счет на импланте и посмотрел на цифру. Пятьсот пятьдесят четыре тысячи восемьсот восемьдесят два кредита. После Рорка останется двести четырнадцать тысяч восемьсот восемьдесят два.
Второй счет, отдельный, на пятьдесят тысяч, я не открывал вовсе. Он был не мой.
— Возьми с моего, — сказала Сарра, когда я назвал ей сумму. — Мне они зачем?
— Незачем, — согласился я. — В том и смысл.
Она хотела спорить, посмотрела на меня и не стала. Эти пятьдесят тысяч были не подарком. Это была дверь, которая открывается изнутри, и я не собирался ее закладывать даже собственным корпусом.
Разбирали «Странника» шесть дней.
Я видел свой корабль голым — без обшивки, без палубного настила, с оголенным силовым набором, похожим на ребра выброшенной на камни рыбы. Смятую корму срезали плазмой и уволокли краном, как падаль. Дважды вареный шов, который держал нас от «Последнего Вздоха» до субмарины, уехал в переплавку, и я смотрел ему вслед.
Седьмой сектор вскрыли на восьмой день.
Внутри не было ничего. Сухая полость в четыре с небольшим квадрата, ржавые крепления под что-то, снятое до Арто, и запах — плотный, застоявшийся, как из закрытой на зиму шахты. Сорок тысяч кредитов за четыре квадратных метра пустоты и право знать, что там пусто.
Я заплатил бы и больше. Мне надоели заваренные двери.
Работали мы сами. Рорк, увидев, что я не путаюсь под ногами, пустил нас в бригаду, и это были лучшие дни за очень долгое время: руки заняты, голова занята, и никто не пытается тебя убить.
С блоком дальнего сканирования вышла заминка. Дорогая штука, способная нащупать аномалию там, где наш старый сонар видел только муть, — но интерфейс настройки был написан на древнем диалекте, и парни Рорка топтались вокруг него второй день.
Я сел к стенду, и словарь под ребрами проснулся сам.
Строки развернулись в смысл — не в перевод, а сразу в смысл, как будто их писали для меня. За глазами привычно заломило. Через сорок минут сенсоры были откалиброваны, а капризная железка работала как надо.
— А ты не промах, парень, — пробасил Рорк, хлопнув меня по плечу тяжелой рукой. — Откуда такие познания в древних языках? Не на «Тихой Гавани» же этому учат.
— Учебники старые попались, — сказал я. — В брошенной мастерской.
Он хмыкнул и не стал спрашивать дальше. На Верфи не спрашивают дальше — это, в общем, и есть главная местная технология.
Броню ставили последней. Рорк достал листы композита, который, по слухам, шел на корабли Базы Ученых: легкий, прочный и капризный в сварке. Листов было ровно на тридцать пять тысяч, то есть на треть корпуса, и надо было решать, какую треть.
Я сказал: рубка, двигательный отсек, грузовой люк. Так учил Арто, так делают все.
— Нет, — сказала Сарра.
Она подошла к раскатанной на столе схеме корпуса и положила ладонь на левый борт.
— В нас стреляли дважды. Оба раза сюда. — Она провела пальцем от миделя к корме. — Патруль зашел слева, и бандиты у жилы били слева, потому что мы уходили правым разворотом. Ты всегда уходишь правым разворотом, Гром. Всегда.
Я открыл рот и закрыл.
Она была права. Я разворачивался вправо, потому что так удобнее сидеть, потому что так делал дядя, потому что это въелось в руки глубже любого расчета. Тот, кто стрелял в нас, видел мой левый борт. И увидит снова.
— Левый борт и корма, — сказал я Рорку. — Рубка по остатку.
Рорк молча переправил разметку.
Работал я с Клыком, угрюмым сварщиком, который за все дни сказал мне слов пятнадцать, из них десять — о подаче газа. Искры летели веером, шипел металл, воздух горчил озоном, пот тек по спине под тяжелым комбинезоном.
Мы не латали дыры. Мы делали щит.
Гидропонный блок Сарра собирала сама.
Я нашел ее в трюме над разобранной панелью: она паяла контакты и тихо, себе под нос, тянула старую шахтерскую мелодию — ту самую, которую пела Грета, когда бралась за сложный заказ. На секунду мне показалось, что время дало задний ход и мы снова в мастерской на «Гавани».
Она зашарила рукой за спиной, ища ключ.
Я подошел и вложил ей в ладонь нужный. Она подняла глаза, и в них мелькнула короткая благодарная улыбка.
Просить она не стала. Она попросила один раз, три недели назад, на этой же Верфи, когда у нас на счету впервые появились деньги, — и я тогда сказал «сделаем». Больше эта тема не поднималась ни разу. Она просто ждала, будет ли слово словом.
Двенадцать тысяч кредитов за четыре лотка, лампы и насос. Самая бессмысленная покупка в моей жизни и единственная, о которой я не пожалел ни разу.
Маячок я вскрыл на девятнадцатый день, когда стенд освободился.
Черный диск размером с монету пролежал у меня в кармане куртки два месяца — с того дня, как парень из бригады Рорка отодрал его от обшивки у сопла маневрового. Мертвая штука, сказал тогда Рорк. Стандартный «жучок», следят за должниками или за жертвой.
Рорк ошибся.
Под корпусом не было ни батареи, ни памяти, ни передатчика. Там был контур. Простой пассивный контур, который не работает сам и не хранит ничего.
— Отражатель, — сказал я вслух, и Сарра подняла голову от лотков.
— Это плохо?
— Это значит, что он ничего не передавал. — Я повертел диск в пальцах. — Он отвечает. Кто-то посылает запрос — он откликается. Без запроса он просто кусок пластика.
— То есть узнать, кто его поставил, нельзя.
— Нельзя.
Я перевернул диск и посмотрел на крепление. И вот тут стало интересно.
Магнитный захват с плоской прокладкой. Такой держится на гладком — на боку контейнера, на кожухе, на ящике. На сварной шов внешней обшивки его лепить нельзя: сорвет первым же течением. Тот, кто ставил, лепил его не на корабль.
Он метил груз. А груз в тот день оказался на «Страннике».
Я подержал диск на ладони. Раздавить его каблуком было бы приятно и глупо.
— Оставлю, — сказал я. — Пусть отвечает, когда спросят. Я посмотрю, кто спрашивает.
Последними в новый трюм переехали вещи.
Рорк сварил под них нормальные крепления — не веревки и клинья, а гнезда с захватами, чтобы при тряске ничего не летало по отсеку. Я перекладывал наше имущество и заодно считал его, впервые за долгое время не для продажи.
Буровой модуль. Два скафандра, два шлема, четыре баллона. Газоанализаторы с ЗИПом. Ящик «Камнееда». Инструмент, выкупленный у Тобба весь, до последнего съемника.
Отцовский мультиключ с двумя болтами — в нагрудный.
Разводной ключ Греты, за который Тобб давал четыре кредита, — в гнездо у стойки.
Ключ Арто — в выемку у штурвала, где он лежал всегда.
Плазменного резака Греты в описи не было. Он ушел на «Костяной Риф» с чужим экипажем, и Тобб не взял с меня денег за поиск — сказал, что за это не берут. Единственная вещь старого мира, которую я не смог вернуть за деньги. Список замкнулся на ней и не закрывался.
Тетрадь Теодора и его планшет-журнал я положил в отдельное гнездо, у переборки.
Рядом легла тетрадь Векса.
Я подержал ее в руках дольше, чем нужно. Черный дешевый переплет, ровные столбцы, чужие фамилии, суммы, даты. Улика против человека, которого больше нет, с базы, которой больше нет, для суда, которого на Дне не бывает.
Зачем я ее вожу, я не знал.
Положил в гнездо и защелкнул захват.
* * *Обед в «Котелке Механика» пахнул перегретым маслом, синтетикой и дешевой водорослью, которую тут жевали все подряд. Мы с Саррой сидели за общим столом и в третий раз перебирали одно и то же: Сайлас, Элиас, Харп, Калус. Четыре имени и ни одного адреса, кроме того, на который мне не хотелось возвращаться.
— …а он как дал по газам! А Удильщики за ним! Думали, возьмут на абордаж, а у него на корме сюрприз — старая мина, еще атлантских времен! Как жахнуло!..
За соседним столом травили байки. Механики в замасленных комбинезонах перебивали друг друга и стучали кружками.
— Да что твои Удильщики, — махнул рукой один, помоложе. — Вот я слыхал про Ковчеги. Вот где настоящие призраки Дна. Целые города плавают! Тысячи людей!
Старик, к которому он обращался, хмыкнул и отхлебнул из кружки. Седой, морщинистый, с татуировкой в виде перекрещенных ключей на предплечье, один глаз под черной повязкой. Клещ. Я видел его тут почти каждый вечер.
— Ковчеги, — протянул он, и голос у него, обычно скрипучий, сел ниже. — Это не байки, салаги. Это правда. Суровая, как обшивка Купола, и такая же несокрушимая. Не каждый их видел. И не каждый, кто видел, вернулся рассказать.
Он оглядел стол, заметил, что мы слушаем, и криво усмехнулся. Старик умел держать аудиторию.
— Началось давно, — сказал он тише, хотя вокруг гремела столовая. — Когда бароны совсем озверели от жадности, некоторые базы просто отвалились от своих оснований. Как куски ржавой обшивки. Одни говорят — бунт, восстание отчаявшихся, которые решили, что лучше уйти в никуда, чем гнить под очередным тираном. Другие — что просто тряхнуло дно и оторвало, и поминай как звали.
— Но как это — города? — не удержалась Сарра.
— А так. — Клещ стукнул костлявым кулаком по столу. — Это не корабли, девочка. Это махины из оторванных секторов, из промышленных платформ, из целых кусков разрушенных баз. Сваривают, скрепляют, латают чем придется, пока не выйдет что-то, что держится и вмещает тысячи душ. Свои законы. Свой воздух. Своя вода. Сады под лампами, чтобы не жрать вечно эту дрянь. — Он с отвращением покосился на свою тарелку.
— Их бы засекли, — возразил молодой. — Патрули. Торговцы.
— Призраки Дна, вот они кто. Идут во тьме без огней и без сигналов. Захотят — покажутся, не захотят — ищи их, как иголку в куче труб. Администраторы их не видят, потому что нечего записывать. Бароны их боятся до дрожи в коленках, потому что не могут посчитать. — Клещ поднял палец. — Не убить, заметь. Посчитать.
— А живут-то они как? — спросил я.
— Сами. — Старик пожал плечами так, будто это было очевидно. — Воздух из воды, еда из ламп, железо из старого железа. Ничего не выбрасывают, каждый винтик по второму кругу. Ни баронов, ни Культа, ни Атлантов. Нет у них ни богатых, ни бедных — есть те, кто нужен Ковчегу, и те, кто нет.
— А чужаков берут?
— Чужаков не жалуют. — Он хрипло засмеялся. — Подойдешь без спроса — или турели встретят, или он просто растворится во тьме, будто и не было. Торгуют иногда с дальними пограничными базами. Диковины возят: минералы из неисследованных глубин, схемы, говорят, даже карты секторов, которых нет ни в одной лоции. Только цена такая, что даже барон крякнет. И без кредитов. Бартером.
— А куда они плывут? — спросил я. — Цель-то какая?
Клещ долго молчал, глядя сквозь грязную стену «Котелка». В его единственном глазу отражалась лампа.
— А кто ж их знает, парень, — сказал он наконец. — Может, и нет никакой цели. Просто плывут. Как те светящиеся киты в бездне. Дно им не нужно, менять они его не собираются. Они просто существуют отдельно.
За столом стало тихо.
Ковчеги. Дрейфующие Базы. Призраки Дна.
Еще одна сказка для тех, кто устал от безысходности, — или доказательство.
Я думал не о них. Я думал об отце.
С той ночи, как я прочитал в его тетради слово «Рассвет», я держал этот замысел за красивое безумие человека, который не смог смириться. Корабль, который уходит и больше не возвращается. Автономия, свой воздух, своя вода, свои законы, никаких баронов над головой. Я любил эту мысль и не верил в нее ни на кредит — потому что не видел ни одного примера.
А теперь пьяный одноглазый механик в жральне, пропахшей перегаром, буднично рассказывал, что такие примеры есть. Что кто-то уже живет так. Не лучше нас, не праведнее — просто отдельно.
Значит, отец не выдумывал. Значит, это делается.
Клещ мог врать. Скорее всего, он и врал — на две трети, как врут все старики Дна. Но врать можно только про то, что вообще бывает.
Мы возвращались в док поздно, по гулким переходам нижнего яруса, мимо стапелей, где не гасили сварку даже ночью.
«Странник» стоял в боксе, готовый. Новая корма, темные плиты брони по скулам, чистые швы, за которые не стыдно. Три недели и триста сорок тысяч кредитов. Он не стал «Рассветом». Но он больше не был баржей, доживающей свое.
Сарра остановилась у трапа и сказала:
— Лотки я поставила у левого борта. Там тепло от магистрали. Первую зелень получим суток через десять. — Она подумала и добавила: — Хорошо будет. Для нас.
Не «для корабля».
Я открыл рот, чтобы поправить. Я всегда поправлял — так спокойнее: корабль это всего лишь железо, и терять железо я умею.
И не поправил.
Она это услышала. Я это услышал.
Мы оба промолчали и пошли внутрь.
Двадцать четыре дня кончились.
У меня был корабль, которого хватит на любую дорогу, двести четырнадцать тысяч кредитов и четыре имени в отцовской тетради. Оставалось выбрать, с какого начать.
Глава 2. Три тысячи за сеанс
Три тысячи кредитов за сеанс.
Не за минуту — за сеанс. Ты платишь один раз, канал открывается, и сколько он продержится, тебе не скажет никто. Линия на Поверхность идет через цепочку арконитовых ретрансляторов; половина их принадлежит людям, которые берут за железо в чужой воде столько, сколько считают нужным, а вторая половина просто висит с тех времен, когда ее ставили не для нас.
В восемнадцать я копил на такой сеанс год и получил четыре минуты. В прошлый раз получил одиннадцать. Деньги были те же самые.
Дно берет плату за попытку. Результат — по погоде.
Пропуск на выход я оформил на восемнадцать ноль-ноль. До восемнадцати «Странник» стоял в боксе с закрытым нарядом — чистый, тяжелый, чужой на ощупь; я до сих пор промахивался рукой мимо поручня, которого больше не было там, где он висел десять лет. Делать было нечего. Все, что можно закрутить, было закручено.
Я сидел в рубке и смотрел на панель связи.
Раньше это решалось само. Денег не было — вопроса не было. Триста кредитов за письмо копились неделями, и каждое письмо я писал в голове дней десять, прежде чем набрать: переписать отправленное нельзя, а платить второй раз не за что.
Теперь у меня были деньги. Достаточно, чтобы позволить себе не короткое сжатое сообщение, а разговор — лицо, голос, живого человека на том конце.
И оказалось, что это неудобно.
Не дорого — неудобно. Я привык, что связь с сестрой — событие, к которому идут год. А она стала строкой расхода, вроде стоянки или обеда, и я не знал, как звонить человеку просто потому, что можешь. Без повода. Не с известием, не с бедой, не с деньгами. Просто так.
Я просидел перед панелью минут двадцать, придумывая повод, и не придумал ни одного.
— Сарра, — позвал я.
Она была в трюме, у лотков, третий день подряд. Гидропоника занимала ее сильнее, чем броня, энергосистема и все дальние сканеры вместе взятые: она уже дважды переставила лампы и один раз перепаяла таймер полива, который и без нее работал.
— Что?
— Я хочу позвонить Лире. По видео. — Я помолчал. — Хочешь познакомиться?
Она вытерла руки о комбинезон и встала в проеме. Смотрела на меня так, будто я предложил ей выйти в открытую воду без шлема.
— Я?
— Ты.
— Я никогда… — Она запнулась. — Я ее никогда не видела.
— В этом и смысл.
Сарра ушла к себе и вернулась через десять минут — с перезаплетенным хвостом и в чистой куртке. У человека, который всю жизнь ел серую пасту с крышки ящика, оказалась чистая куртка на такой случай. Я сделал вид, что не заметил.
Код общины «Тихий Камень» лежал в памяти импланта с тех пор, как я в первый раз в жизни за него заплатил. Не ее личный код — у Лиры нет своего кода, и в этом ее счастье, о котором она не знает: наверху ей нечего предъявить сети, а значит, и сети нечего предъявить ей. Общий терминал общины, один на всех, в комнате связи с глиняными стенами.
Я вызвал панель, подтвердил тариф и приложил запястье.
Три тысячи списались сразу.
Двести одиннадцать тысяч восемьсот восемьдесят два.
Я посмотрел на это число дольше, чем нужно. На «Тихой Гавани» я зарабатывал четыре кредита в смену. Семьсот пятьдесят смен — вот сколько стоил один разговор с сестрой; два года работы, если работать без выходных и не есть. Роскошь надо называть роскошью, иначе она незаметно становится привычкой, а привычка стоит уже не денег.
Потом пошло ожидание.
Канал собирается по звеньям, и каждое звено где-то там, наверху, отвечает или не отвечает. На панели шла строка узлов: принято, принято, принято, ждет. Восемь минут я смотрел, как «ждет» стоит на одном и том же узле, и успел решить, что три тысячи ушли в воду.
Сарра села на откидное сиденье у переборки. Встала. Опять села.
— А что ей сказать? — спросила она шепотом, будто нас уже слушали.
— Здравствуйте.
— Гром.
— Она сама все скажет, — сказал я. — Тебе останется вставлять слова.
Экран мигнул. Помехи, серое зерно, размытые контуры.
И Лира.
За ее плечом была деревянная стена и дневной свет — настоящий, не панельный, с той стороны, где бывает погода. От него у меня заслезились глаза, как и в прошлый раз, и я снова не сумел объяснить себе почему.
Ей было двадцать три. Обветренное лицо, волосы под платком, руки в ссадинах и в чем-то темном — не в мазуте, в земле. Худая, но не той худобой, которую я знаю: у нас худеют внутрь, а она была сухая и жилистая, как человек, который весь день ходит и носит.
На плече у нее сидела Искра.
Я видел ее впервые. Тритон оказался меньше, чем я представлял по письмам, — с ладонь, не больше, — и на свету по спине у него шла рябь, будто внутри переливалась вода. Он потерся о щеку Лиры и уставился в камеру круглым немигающим глазом, и я, взрослый человек, который этим утром закрывал наряд на перестройку корабля, вдруг понял, что смотрю не на сестру.