Небесный Технарь 2

Глава 1

На «Седой Сети» хватало одного взгляда, чтобы понять условия работы.

За хороший заработок здесь предстояло изрядно побегать по старым, скользким доскам. Желательно с них не сорваться. Трап скрипел под ногой так, что хотелось искать не доску, а виноватого мастера. Борт шел волнами старых латок. Между пластинами торчала просмоленная пакля, местами твердая, как камень. Сетевые стрелы по бокам судна были длинные, тонкие; я невольно прикинул, как сильно они прогнутся под мокрым уловом. На корме стоял винт в кольцевой насадке, весь в пятнах соли и старого масла. Посмотрел на его крепеж и словно услышал знакомое оправдание: еще рейс выдержит.

Последнюю фразу я уже ненавидел. На заводе ее произносили перед тем, как линия вставала в самый неудобный час.

Сеня поднялся первым, но на середине трапа сбился с шага. Под нами шевелился нижний туман. Белая сырость клубилась под настилом; между клочьями тумана то появлялись темные щели, то исчезали мокрые крыши нижних складов. На широком причале еще можно было забыть о высоте. Впереди узкая палуба шаланды висела над пустотой. Запах оттуда стоял такой, что я пожалел новую куртку: до вечера пропитается насквозь.

Мокрая веревка. Соль. Старый жир. Прогорклый улов, давно съеденный в порту; его жиром насквозь пропитались палубные доски.

Сенин локоть оказался рядом, и я подтолкнул его вверх по трапу.

— Давай наверх, Сеня. Если свалимся до найма, платить за нас будет некому.

Сеня стиснул амулет под воротом свободной рукой.

— Очень... — трап качнуло, — очень вовремя. Про падение вслух нельзя, Кир! Накличешь!

— Я инженер: заранее прикидываю, где сломается. Тут два гнилых звена, дальше леер держит, я его проверил ладонью.

— А если после второго звена леер тоже сгнил, и мы это узнаем только на середине трапа?

Я качнул леер ладонью. Второе звено пружинило, но держало.

— Тогда узнаем вместе. Второе звено держит, я только что проверил. Иди за мной.

Сеня выдохнул, ухватился за леер и пошел дальше. Без своей лампы он казался ниже ростом. Руки у него все время искали привычную дужку у пояса, находили пустое место и тут же хватали ближайшую веревку. Вчера в трактире он еще хорохорился. Теперь шагал осторожно, с мокрым воротником у подбородка, и после каждого моего слова поворачивал голову. Я пока не знал, сколько тут страха высоты, а сколько — после нашего разговора.

На палубе нас встретил человек с доской в руке. Доска была мокрая, мел на ней расползался, а сам человек держал такой взгляд, будто записывал не имена, а будущие претензии к мертвым.

— Имена. — Он не поднял глаз, мел уже полз по мокрому дереву.

— Кир.

— С какого?

Вопросы падали ровно, без интереса.

— С «Пронзающего».

Он посмотрел на мою куртку, на ремень и выпуклость сумки под боком. Кивнул на руки. Я стянул одну рукавицу, показал старые ожоги и свежие потертости возле повязки.

— Юнга?

— Ученик у Урга на Ржавом Базаре. К вам на два дня.

Слово Урга сделало больше, чем моя новая куртка. Писарь шаланды прищурился уже внимательнее, потом поставил кривую метку.

— Второй?

— Сеня Лампа.

Писарь стер каплю с доски большим пальцем.

— Лампа где?

Сеня дернулся, рука сама потянулась к вороту, будто там можно было предъявить доказательство.

— В залоге у знакомого. Я ее не пропил, если вы об этом. Выкуплю, как получу плату, честно.

Писарь на миг поднял глаза поверх доски, оценил и снова уткнулся в мел.

— Никто не спрашивал, пропил ли. Хорошее имя для человека без лампы. Плата после возвращения. Двенадцать серебра за полный выход, если сеть цела, улов принят и капитан не решит, что ты стоил меньше. Еда на борту. Сон где найдешь. Если сорвешься, твоя доля идет тем, кто дотянет. Если порвешь сеть по своей дурости, будешь должен.

Натянув рукавицу обратно, я показал подбородком на мокрый борт.

— А если сеть порвется по старости?

Писарь посмотрел на меня с почти доброй усталостью.

— Старую сеть здесь раньше тебя купили. За нее с капитана вычитать некому.

Отличное начало договора. На Земле такое место сразу требовало бы трех подписей, каски и человека из охраны труда с несчастным лицом. В Семи Причалах хватало мокрой доски, кривой метки и обещания, что твою долю поделят без лишних слез.

Капитан стоял у кормового мостика.

Невысокий, широкий, с красным носом, просоленной бородой и руками человека, который привык держать штурвал, чужую долю и собственную злость одинаково крепко. На голове у него сидела кожаная шапка с нашитой полосой скатовой мембраны. Полоса давно потеряла блеск. В этой шапке, с красным носом и торчащей бородой капитан напоминал закопченный чайник с погнутым носиком: старый, крепкий, из тех, что и после падения продолжают кипятить на плитке.

Писарь поднял доску к капитану.

— Новые руки.

Капитан окинул нас взглядом.

— Один худой. Второй виноватый. Хорошая пара. Худой думает, виноватый слушает. На сети обоих.

Сеня выпрямился слишком резко.

— Я с тросами справлюсь. Дома узлы вязал, у нас... — он не договорил.

Капитан даже не взглянул на него.

— Пока трос лежит, все уверены, что умеют. Под нагрузкой память быстро кончается. Старший сети покажет; спорить с ним будешь после падения, если голос останется.

Старший сети нашелся возле правой стрелы. Сухой мужик с перекошенным плечом, в просмоленной куртке и рукавицах, больше похожих на два чехла от маленьких бочек. Он прищурился на нас и тут же перевел взгляд на сеть, прислушиваясь к скрипу блока. Я сразу понял этот взгляд. Хороший мастер редко смотрит прямо на человека, если рядом есть механизм, который может устроить беду.

Он постучал багром по палубе, а свободную руку опустил на рычаг стопора — привычно, будто там ей и место в любом разговоре.

— Зовите старшой. Имена потом, если вернетесь. На «Седой» три правила. Через веревку переступай, на нее не стой. На мокрый борт не садись — соскользнешь. Пальцы держи снаружи петель. Сунешь внутрь, затянет до кости.

Четвертого правила на такой палубе явно не хватало.

— А четвертое?

Старшой смерил меня взглядом и снова посмотрел на сеть.

— Умный?

— Стараюсь сперва понять, что здесь может сорваться, а потом уже лезть.

Старшой хмыкнул, будто это слово ему за утро уже надоело слышать.

— Четвертое для осторожных. Если капитан орет, слушай старшого. Капитан видит цену улова. Я вижу, кто потом будет эту цену от досок отскребать.

Сеня сглотнул. Мне старшой понравился.

На палубе «Седой Сети» приходилось расходиться боком. После «Пронзающего» она выглядела игрушечной, но через пять минут я перестал думать о размере. Большой корабль дает человеку иллюзию, что опасность где-то далеко, за службой, приказом и чужим расчетом. На шаланде любая беда стояла на расстоянии локтя. Открытый борт. Скользкая доска. Ведро с грузовыми поплавками. Ручная лебедка, чьи зубья съело так, что они напоминали старую пилу после ученика с плохим настроением. Два барабана для сетевых тросов. Низкая мачта с парусом, пропитанным смолой. Кормовой двигатель с хрипом и провалом через каждые несколько оборотов; никто из команды на этот звук уже не оборачивался.

Внутри борта тускло светились две плиты. Не чисто и ровно, как городские фонари, а рывками, с желтоватой синей дрожью по краям. Я уже видел похожие плиты на большом корабле и решил, что эти тоже отвечают за подъем. Через открытый кормовой люк темнел кожух. Писарь послал туда матроса: «Масочный узел посмотри, опять сбивается». Значит, так называли то, что давало силу здешнему двигателю. До самого устройства за кожухом было не добраться. Цилиндр под рубахой лежал холодно, но я все равно поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому провалу старого мотора.

Рядом с уличным фонарем он остался холодным. Возле закрытых узлов «Пронзающего» тоже. На старой шаланде могло оказаться так же. Зато здесь я хотя бы видел люк и проход к кожуху. Иногда плохой станок полезен уже тем, что к нему подпускают.

— Чего застыл? — старшой кинул мне моток сырой веревки. — Размечтайся после выхода. Пока привяжи страховку к поясу. Не к руке. К руке привяжешь, рука уйдет первой.

Веревка была плотная, просмоленная, с сухожильной сердцевиной. Увидев два лохматых места, я проверил их пальцами: потерлась наружная оплетка. На конце осталась петля с косым перехлестом. Этой веревкой стягивали пачку поплавков, и хвост, похоже, затянули впопыхах. Для пояса требовалась ровная петля; я начал распускать узел.

Старшой заметил.

— Чего трогаешь?

— Перехлест. Под нагрузкой затянет боком. Потом не развяжете.

Я провел пальцем по косому ходу веревки.

— Этим узлом стягивали поплавки, и он их удерживал. На поясе правда поведет вбок или хватит перевязать петлю?

— Поплавки тянут ровно, а на поясе рывок пойдет в одну сторону и перекосит петлю.

Я перевязал петлю и протянул ему. Он взял новый узел, дернул, посмотрел на ход веревки и буркнул.

— Верно. Для поплавков петля годилась, а на поясе ее сперва проверяют. Только при капитане меня не поправляй: он любую переделку примет за оскорбление.

Швартовы отдали с третьим светлым ударом, когда на причалах уже вовсю грузили бочки и ругались у лебедок. Нижний шестой причал уходил назад мокрыми мостками, кривыми фонарями и людьми у бочек. «Седая Сеть» оттолкнулась боковыми лапами от удерживающей фермы, просела, качнулась и пошла вниз под порт, в белесую сырость.

У меня на «Пронзающем» были моменты, когда высота пробирала до пяток. Но там под ногами был корвет. Тяжелый, старый, с широкими палубами. Здесь — доска, под доской несколько потускневших плит, ниже туман, а дальше только надежда на богов и старые заклепки. Меня потянуло к борту всем весом новой куртки, ключа Мирона и малого огнереза Урга. Я расставил ноги шире и попридержал свою гордость: хвататься за леер хотелось обеими руками.

Сеня побледнел, вцепился в леер обеими руками — пальцы тут же начали мелко дрожать.

— Мы уже правда так низко идем? Я не понимаю, где тут нормальная высота, а где лучше не смотреть вниз.

— По капитану не поймешь: он еще не испугался, значит, для него высота пока нормальная.

Сеня все же глянул вниз, в туман, и тут же отвел глаза.

— Когда он смотрел на нас у трапа, выражение было точно такое же.

— Тогда по нему высоту не измерить. У этого прибора заело показание.

Сеня тихо хмыкнул, и это уже считалось хорошим признаком. Если он еще смеется над плохим прибором, значит, от страха пока способен отвлечься.

«Сырая Низина», — бросил капитан рулевому, указывая вперед. Там воздух стал тяжелее. Дышать стало плотнее, будто в каждую порцию воздуха подмешали холодную воду и старую пыль. Туман садился на ресницы, забивался под ворот, собирался на рукавицах мутными каплями. Парус над нами хлопнул, потом натянулся. Кормовой винт начал бить ровнее, но в каждом четвертом ударе слышался провал. Слишком бедная смесь, плохая смазка или изношенная опора вала. Такой узел я бы сначала разобрал в теплой мастерской и лишь после проверки выпускал в рейс.

Капитан на мостике крикнул что-то рулевому. Старшой махнул рукой нам с Сеней.

— К правой стреле. Сеть пойдет с первого прохода. Худой, держишь поплавки. Лампочка, подаешь грузки и молчишь, пока я не спрошу, где твоя лампа.

Сеня кивнул так быстро, что чуть не стукнулся лбом о моток.

Работу начали с тяжёлого мокрого края сети. Я потянул, и вода сразу потекла за рукав.

Небесная сеть лежала в длинном ящике вдоль борта. Я ожидал увидеть обычную рыбацкую сеть, только крупнее. Ошибся. Местная штука больше походила на гибкий мешок из множества разных материалов. Основная ячея шла из грубого волокна, пропитанного смолой. По краям вшиты сухожильные жилы. Через каждые несколько размахов висели плоские грузки с тусклыми знаками, а выше цеплялись поплавки, сделанные из полых костяных пузырей и кожаных мешков с легким газом. Часть ячеек была затянута мембраной, чтобы мелочь не вываливалась. Часть оставалась широкой для воды и воздуха. В такой мелкую рыбешку удержишь разве что надеждой на ее невезение.

Старшой ткнул багром в первый ряд грузков.

— Грузки вниз. Поплавки вверх. Путаешь, платишь.

— Понял, поплавки держу сверху. Сеня, грузки по меткам.

Ячея хлюпнула, когда старшой перехватил край.

— Все понимают. Потом сеть выходит узлом, виноватый висит за бортом. И кричит уже Цефиру, потому что нас не слушал.

— У нас на заводе за такое лишали премии.

Старшой покосился.

— Добрые у вас места.

Мы с Сеней начали подавать сеть. Старшой вел край, еще двое временных рук, портовые парни с одинаковыми красными носами, толкали грузки за борт. Сеть уходила в туман мягко и страшно. Сначала казалось, что она просто падает. Потом поплавки раскрывались, грузки загорались слабой синевой, и вся конструкция начинала висеть за бортом широкой дугой, принимая поток. Шаланда шла вдоль облачной ряби, а сеть, растянутая между стрелами, прочесывала белый слой.

Старшой велел держать подающую веревку на бедре, а не на ладони. Через полчаса я понял, почему. Сырую сеть дергало на потоке. Она тянула веревку, хлопала мокрой ячеей, грузки подскакивали; на волокна налипала слизь, в ячейках застревала невидимая в тумане мелочь. При каждом рывке я рисковал содрать кожу. Рукавицы, купленные для веревок, быстро намокли. Пальцы под ними распарились, потом начали мерзнуть. Ладони защипало под повязками, и я вспомнил лазарет, Агату и каждую свою поспешную хватку.

В тумане мелькнуло первое серебристое тело. Потом второе. Десятки мелких рыбешек с прозрачными плавниками застряли в наружной ячее, забились, посыпались вниз в сборный мешок. За ними пошел тонкий облачный угорь, длинный, как ремень у хорошего грузчика, только живее и злее. Он хлестнул хвостом, попал Сене по рукаву и оставил на ткани светящуюся слизь.

— Не трогай голой рукой, — рявкнул старшой. — Печет потом.

Сеня отдернул руку, будто уже обожгло, и вцепился в амулет под воротом.

Деревянной скобой я подцепил слизь и стряхнул в ведро.

— За эту слизь отдельно надбавку дают или считается, что мы уже должны быть довольны тем, что уцелели?

Старшой хрипло рассмеялся.

— За то, что оно тебя не сожгло, уже доплатили жизнью.

Через час счет рывков сбился. Тело вошло в работу. Ноги сами вставали шире, колено упиралось в борт, веревка шла через бедро. Рука вела натяжение вместо того, чтобы хватать петлю. Глаз держался за место, где менялся ход сети. Там, где грузок запаздывал, соседние ячейки сбивались в узел. Там, где поплавок нырял слишком глубоко, в ячее набиралась мокрая масса. Там, где жила мелко дрожала под неровными рывками, сидел кто-то с режущим краем.

Туман то открывался, то закрывался. В просветах виднелись нижние уступы Семи Причалов, потом они исчезли. Над нами оставались только мокрый парус, темная мачта и голос капитана, который ругался с ветром так, будто тот задолжал ему еще с прошлого сезона.

Кир из земного цеха во мне возмущался устройством лебедки. Кир нынешний терпел и запоминал. В цехе любую такую передачу давно бы отправили на переборку. Здесь она работала, потому что к ней приставили людей, ругань и страх потерять улов. Плохая механика часто держится не качеством железа, а количеством чужих спин рядом.

За первый день набрали несколько ящиков мелочи. Капитан заглянул в каждый, велел идти дальше вдоль слоя и только у темного часа позволил свернуть сеть. Мы ели горячую крупу с кусками рыбы, сидя под парусным навесом. Потом спали по очереди возле пустых корзин, пока шаланда медленно шла к новому месту лова. Я проснулся на свою вахту с затекшим плечом. К концу моей смены Сеня все еще спал возле корзин, подложив рукавицы под щеку; будить его было жалко, но теперь предстояло дежурить ему.

На рассвете снова подали сеть. За ночь я подсушил повязки, теперь укладывал веревку на бедро уже привычным движением. Старшой поправлял нас короткими окриками. Капитан хмурился при каждом пустом подъеме.

К светлому третьему часу второго дня сеть потяжелела.

Сначала изменился звук. Барабан правой лебедки начал тянуть ниже, с глухим влажным скрипом. Потом правая стрела просела на пол-ладони. Сетевой трос пошел туже, и старшой сразу поднял руку.

— Стая.

Капитан на мостике оживился.

— Держать ход. Еще десять дыханий.

Старшой повернулся к нему всем корпусом.

— Она уже полная.

— Еще десять.

Трос под правой стрелой загудел ниже.

— Ветер снизу крутит.

— Держать. Мое слово сверху.

На «Пронзающем» спор старших имел свою лестницу, журнал, службу и свидетелей. На «Седой Сети» капитан стоял в трех шагах, сеть висела за бортом, а от мокрого троса шел низкий гул, слышный сквозь их голоса. Старшой выругался, но руку не опустил. Люди у лебедок напряглись. Сеня посмотрел на меня, потом на правую стрелу, потом опять на меня — будто ответ мог поменяться от повторного вопроса.

— Плохо?

— Пока дорого.

Сеня сглотнул.

— А потом?

— Потом будет дорого и быстро.

Сеть вошла в плотный косяк. Белый туман под нами вспыхнул серебром и темной синевой. Вода в воздухе, если это можно было назвать водой, заволновалась вокруг ячей. Мелкие тела бились в сетевом мешке, скаты размером с широкую дверь резали краями мембран, угри сворачивались живыми ремнями. Поплавки нырнули почти до края борта. Грузовые знаки на нижней кромке засветились ярче. Шаланда дернулась боком.

Капитан заорал от радости.

Старшой заорал совсем другим голосом.

— Выбирать сеть. Правую на себя. Левую не бросать. Лампочка, грузки сюда. Худой, к барабану.

Теперь тянуть приходилось всем весом.

Барабан крутили вчетвером. Рукояти шли тяжело. Каждый оборот давал нам кусок мокрой сети, из которой сыпались серебристые рыбешки, слизь, мелкие костяные иглы и такой густой кислый запах, что приходилось отворачиваться, чтобы вдохнуть. Сборный мешок набухал. Люди у борта подцепляли улов крюками и вываливали в ящики. Портовые падальщики закружили рядом, черные силуэты в тумане, но пока держались на расстоянии от ругани и гаков.

Первые пять минут казалось, что мы справимся.

Все случилось среди ровного шума ветра. Снизу, под сеть, ударил сильный восходящий порыв; сетевой мешок вывернуло, правая стрела дернулась к небу, а левая просела так резко, что шаланда легла боком. Под ногами доски ушли. Люди схватились за что попало. Сборный ящик с рыбой поехал к борту, один из красноносых временных рук бросился за ним и едва не шагнул в петлю.

За ворот я рванул его.

— Ногу!

Петля затянулась пустой, с такой силой, что доска под ней хрустнула. Парень побледнел до цвета тумана.

— Спасибо.

— Потом. Живым удобнее.

Правый барабан взвизгнул. Собачка зубчатого стопора перескочила на один зуб, потом на второй. Ее рычаг ходил слишком свободно. На оси появилась темная мокрая полоска выдавленной смазки, от втулки шел пар. Теперь барабан удерживали люди на рукоятях, упираясь ногами в скользкую палубу.

Старшой кинулся к стопору.

— Трави левую! Левую, мать вашу!

Левая лебедка не травила. Трос ушел под сетевую стрелу, зацепился за перекошенный блок и лег на щеку. Мешок развернуло так, что основное натяжение пришлось на правый барабан и корень стрелы. Я видел, как правый трос выпрямился, а левый перегнулся у закушенного блока. Если освободить левую сторону, можно выровнять сеть и разделить нагрузку.

Капитан кричал с мостика.

— Режьте мешок, если не идет!

Старшой обернулся к нему с таким лицом, что я впервые понял, как человек может ненавидеть сразу начальника, ветер и арифметику.

— Дай снять натяжение! Там вся стая, мешком по людям ударит!

— Судно дороже!

Мокрый трос звякнул о щеку блока.

— Тогда раньше надо было слушать!

Они обменялись криками за пару секунд. За это время барабан провернулся еще на зуб, и один из людей на рукояти съехал сапогом с упора.

Трос правой лебедки начал распушаться у направляющей. Не весь, только наружная сухожильная оплетка. Но я уже видел, чем заканчивается первая лохматая прядь под такой нагрузкой. Сначала одна нитка. Потом десяток. Потом трос меняет форму, входит в щеку блока и лопается там, где все стоят ближе всего.

— Стопоры на утки! — крикнул старшой.

Глава 2

Двое постоянных у левой лебедки подхватили запасные стопорные концы, наложили их на сетевые тросы и закрепили их на палубных утках. Ручки барабана отдали назад понемногу. Стопорные концы натянулись, возле утки скрипнула доска. Крепление выдержало. Люди у рукоятей смогли разогнуть спины. Старшой проверил крепления и велел всем отступить из-под тугой снасти.

Я почувствовал под курткой ребро сумки с огнерезом. Сам по себе он сеть не поднимет. Если левый блок закусило тонкой деталью, ее можно срезать, пока нагрузка удерживается на привязях.

— Старшой!

Он даже не повернулся.

— Не мешай!

К левой стреле пришлось пробираться со стороны мачты, пригнувшись и обходя натянутый трос. Заедание бросалось в глаза. Подвижный блок перекосило, потому что страховочная серьга на его щеке уперлась в старый железный ограничитель. Ограничитель тонкий, ржавый, поставленный когда-то для того, чтобы блок не уходил слишком низко при пустой сети. Сейчас серьга уперлась в него под нагрузкой, блок не мог повернуться, и трос терся о край щеки.

Руками не снять. Молотком не подлезть. Если резать трос, улов уйдет, а часть сети ударит по борту. Если оставить заедание, при следующей попытке подъема правый барабан сорвет.

К старшому я вернулся уже с готовым решением и ткнул пальцем.

— Там ограничитель закусил блок. Тонкое железо. Срежу его.

— Чем?

Я тронул сумку под курткой.

— Огонь есть.

Старшой впервые посмотрел на меня полностью. Взгляд быстро прошел по сумке под курткой, по моим рукам, по скользкой палубе, по тросу. Хороший человек. Сначала опасность, потом чудо.

— Взорвешь судно, я тебя сам в сеть вплету.

— Справедливо. Нужен мокрый щит, человек у шлангов и десять дыханий без рывка.

У правой утки коротко скрипнула палуба.

— У нас нет десяти.

— Тогда пять и никто не орет мне в ухо.

Старшой оскалился.

— Пять дам, когда приготовишь. Пока за щитом. Если стопор поползет, отскакивай.

— Лампочка! К нему. Держи сумку, слушай, что скажет. Роган, мокрый лист сюда. Правый стопор смотреть! Начнет ползти — орите сразу!

Сеня оказался рядом сразу. Испуг у него никуда не делся, зато руки работали. Я вытащил малый огнерез, завернутый в сухую плотную ткань. Две малые фляги под давлением, короткие шланги, сопло, запорные винты. Ург бы сейчас велел сначала поставить все на сухой стол, проверить шланг, обругать небо, ученика и качество мира. У нас были скользкий от слизи борт, перекошенная сеть и тугие стопорные концы, под которыми скрипел настил.

Проверка все равно нужна.

Пальцы быстро прошли по соединениям. Шланг цел. Перекрута нет. Сопло чистое. Запор на горючем тугой. Вентиль светлого воздуха идет без заедания. Сеня поставил сумку у стойки под навесом и прихватил ремнем, оставив горлышки открытыми. Прикрывал фляги от брызг краем сухой ткани и смотрел то на мои руки, то на запоры.

Локтем я указал на запоры, потом на промежуток за железным щитом.

— Если зашипит в соединении, закрывай оба. Отходим туда.

— Куда туда?

Сеня оглядел тесную палубу.

— За щит. Там хоть нет людей и дорогих сетей.

— Тут везде люди или дорогие сети.

Он поправил ремень сумки, проверяя, крепко ли закреплены фляги.