Небесный Технарь 2

— Добро пожаловать в промысел.

Сеня почти улыбнулся. Я достал из кармана сумки темные очки, надел и зажег пламя.

Желтый язык вспыхнул слишком широко. Я убрал горючий, добавил светлого воздуха. Пламя сжалось, посинело у сердцевины и стало тоньше. Нехорошее место для огня. Вокруг сеть в слизи, пропитанная смолой ткань, сухожильные жилы и люди с глазами размером с заклепки. Зато ограничитель был железный, тонкий и уже надорванный коррозией. Достаточно было прогреть и надрезать ржавую перемычку. Дальше ее доломит нагрузкой.

Роган, один из красноносых, держал мокрый защитный лист между соплом и сетью. Старшой отвел багром свободную кромку ячеи на пол-ладони; натяжение тросов по-прежнему держали стопоры. Я кивнул, что готов, и поднес огонь к ограничителю. Теперь пошел короткий срок, который он мне обещал. На мостике капитан орал, но я различал только цвет нагревающегося металла.

Железный ограничитель сначала почернел, потом пошел вишневым. Я дождался светлого пятна у тонкой кромки, пустил режущую струю и коротко провел по ржавой перемычке, подальше от веревки. Брызнули искры. Мокрый лист зашипел. Под соплом запахло горячей ржавчиной и горелой солью. Пальцы заныли, плечо свело так же, как у насоса, глаза начали слезиться.

— Еще, — прошипел старшой.

— Вижу.

Ограничитель лопнул некрасиво. Он хрустнул, скривился, и освобожденный блок ударил по щеке стрелы. Старшой дернул багром, отводя ячею. Я закрыл подачу на рукояти, Сеня перекрыл обе фляги. Мы отступили от стрелы. Роган опустил защитный лист у стойки, и я положил на него горячее сопло, отведя шланги от металла.

По команде старшого левый стопор понемногу ослабили. Трос пошел через освободившийся блок, ячея расправилась.

Шаланду качнуло обратно.

Нагрузка распределилась на две стороны. Правым барабаном попробовали выбрать трос, но втулка снова заскрипела, а собачка проскочила по зубьям. Старшой велел вернуть натяжение на стопорный конец. Поднимать напрямую было слишком тяжело для этого изношенного узла.

Схема сама щелкнула в голове.

— Полиспаст.

Старшой выругался.

— На правую?

— Да. Подвижный блок. Запасной есть?

Старшой мотнул головой к носовому рундуку.

— Малый грузовой.

— Давайте. Сетевой трос пока держим стопором, хвост снимем с барабана и привяжем к грузовому блоку. Новую веревку — одним концом к корню мачты, через этот блок и назад на барабан. Будем выбирать вдвое медленнее, зато барабану станет легче.

Я руками показал путь отдельной тяговой веревки: от мачты вокруг подвижного блока и обратно к барабану. Вместе с блоком к мачте потянется конец сетевого троса. Тяга разделится на две ветви. Старшой еще до конца моего объяснения кивнул.

— Груз так берем. И мешок выберем. Стопор оставить на перехваты.

— Грузовой блок сюда! — рявкнул он. — Капитан, ход сбрось, или твоя сеть уйдет вместе с нами!

На этот раз капитан послушал. Может, увидел срезанный ограничитель. Может, услышал, как старшой перестал спорить и начал командовать. Кормовой винт сбавил обороты, ход шаланды уменьшился, сырой ветер перестал так сильно бить в сеть.

Теперь можно было переделать снасть. Работали срочно, следя за стопорами: на них по-прежнему висела сеть. Роган принес грузовой блок. Сеня подал конец запасной тяговой веревки, попытался отыскать сухой участок и в конце концов выбрал менее мокрый. По приказу старшого красноносые сняли с разгруженного барабана хвост сетевого троса и привязали к проушине блока. Я закрепил конец новой веревки на нижнем ухе мачтовой стойки, проверил, как ляжет нагрузка, и сразу переставил выше. Нижнее ухо было удобнее, но его тянуло бы на отрыв. Верхнее упиралось в стойку через старую накладку; тяга пришлась бы вдоль ее крепежа.

— Тут.

Роган ткнул на нижнее крепление.

— Нижнее ближе.

— Нижнее вырвет. Верхнее через накладку упрется в стойку. Сюда крепим.

Он посмотрел на старшого. Старшой кивнул. Прекрасно. Местная инженерная комиссия в составе одного мокрого мужика признала довод достаточным.

Мы пропустили новую веревку через грузовой блок и завели ходовой конец на свободный барабан. Пока выбирали слабину, веревка легла криво; я поправил скобу и отступил. Барабанщики взялись за рукояти. По моему счету выбрали слабину до натяжения обеих ветвей. Старшой велел понемногу ослабить стопор, передавая нагрузку новой снасти, и дал команду.

— Тяни.

За прежний кусок выбранной сети приходилось делать больше оборотов, зато рукояти шли заметно легче. Втулка скрипела тише. В паузах натяжение принимал стопорный конец — сломанной собачке больше не доверяли. Когда блок подходил к мачте, сеть снова закрепляли, укорачивали ее свободный хвост у проушины и возвращали блок к борту для следующего хода. Левую сторону выбирали в том же темпе. Правая стрела перестала мелко дрожать; сеть поднималась из тумана медленно, с шипением, брызгами и серебряными вспышками бьющейся рыбы.

За время установки снасти сопло остыло. В короткой паузе я завернул его в сухую ткань, уложил шланги, убрал очки в боковой карман и снова проверил закрытые запоры. Сеня отвязал сумку от стойки и помог мне закрепить ее под курткой.

Тут я впервые за все утро почувствовал, что могу выдохнуть.

Рано.

Из мешка вывернулся скат.

Размером с хорошую дверь, с краем мембраны, похожим на заточенную полосу. Такой скат мог здорово ударить по борту; до тварей, сбивающих целое судно, ему было далеко. Он бился в наружной ячее, разворачиваясь поперек потока. Каждое движение резало соседние петли. Если он дорежет край, весь мешок даст слабину, и улов пойдет вниз. А вместе с уловом уйдет половина нашей платы и, возможно, правая стрела.

— Не бей по середине! — крикнул старшой красноносому, который уже поднял багор. — Край держи!

Капитан на мостике снова ожил.

— Целым брать! Мембрана денег стоит!

— И твою голову целой брать? — буркнул старшой, но так тихо, чтобы долетело только до нас.

Скат бился. Край сети начал ползти.

От огнереза сгорели бы мембрана и просмоленная ячея. Улов испорчу, долг за сеть получу — хорошее применение мастеровому инструменту. Нужно было развернуть ската. Скат резал, потому что мембрана работала ножом поперек натяжения. Если развернуть его носом к потоку и прижать край, сеть выдержит.

Свободная привязь грузового поплавка болталась рядом, почти у самого колена. Ладонь сама сомкнулась на ней.

— Сеня, сюда. Петлю на тот край. Не на мембрану. На ячею возле головы. Быстро.

— Я не умею на ската!

Скат хлестнул мембраной по ячее.

— Он тоже не умеет на тебя. У нас равные условия.

Сеня побледнел, но полез. Старшой увидел и прикрыл его багром, отводя режущий край. Красноносый Роган держал ячею. Я подал Сене петлю. Он закинул ее неудачно, попал на скользкий край, петля соскользнула. Скат дернулся, мембрана чиркнула по рукавице Сени и срезала верхний слой кожи так чисто, что ткань раскрылась без звука.

Сеня вскрикнул.

За пояс я поймал его раньше, чем он отшатнулся в трос.

— Живой?

— Рукавица.

Я перехватил его запястье, глянул на порез.

— В основном рукавица. Нера крепкую дала. Давай второй бросок.

Я отпустил его запястье. Он задышал резче, на ресницах блеснули слезы. Потом кивнул, вытянул соскользнувшую петлю обратно и бросил ниже, ближе к голове. Она легла. Я завел свободный конец в дужку малого поплавка и потянул, меняя направление тяги. Старшой сразу понял.

— Тяни на себя. Не вверх. На себя, дурни!

Мы втроем потянули. Поплавок поднял край ячеи, петля повернула ската к потоку. Его мембрана перестала резать поперек и пошла вдоль сети. Роган ударил багром не в тело, а в ячею рядом, поджимая. Еще два оборота барабана, и скат перевалился в сборный мешок целиком, с тяжелым плоским шлепком.

Капитан на мостике издал звук, в котором радость спорила с жадностью.

— Целый!

Старшой сплюнул за борт.

— Пока.

Сеть выбрали еще через полчаса. Может, меньше. Время в аварии становится такой же кривой деталью, как перекошенный блок. Каждая минута тянется долго, а потом вся работа вспоминается одним сплошным рывком. Последние грузки поднялись на борт. Поплавки сложили в ящики. Сборный мешок вывалили на разделочную решетку, и палуба ожила серебряным шевелением.

Улов был богатый.

Слизь, чешуя, тесно набитые ячейки — зато сколько всего. Мелкая летающая рыба билась в желобах. Угри сворачивались узлами. Два малых ската хлопали мембранами, пока их прижимали баграми. Ведра наполнялись слизью, жиром и светящейся чешуей. Падальщики за бортом кричали хрипло и зло. Капитан спустился с мостика, прошел вдоль решетки и считал глазами так быстро, что ему не нужен был писарь.

Старшой сел прямо на палубу у правой стрелы. Рукавицы у него дымились паром. Перекошенное плечо поднялось, опустилось. Он посмотрел на срезанный ограничитель, на новый ход через грузовой блок, на меня, потом на Сеню.

— Лампочка, сюда. Покажи рукавицу, я посмотрю, до пальцев скат добрался или обошлось.

Сеня поднял рукавицу. Верхний слой срезало, до кожи дошло только у большого пальца. Крови мало. Страха много. Нормальное соотношение для учебы, если учеба не твоя.

Старшой потрогал край пореза на рукавице.

— Пальцы на месте, жить будешь. За Нерину рукавицу ты теперь все равно в ответе.

— Я ей теперь должен? Скат же распорол рукавицу, когда я тянул петлю.

Старшой качнул перекошенным плечом.

— Скату предъявишь, если догонишь.

Сеня впервые за утро рассмеялся почти нормально.

Старшой повернулся ко мне. Я как раз тронул ось разгруженного блока полиспаста — еще теплую от работы. Боковая щека была чуть погнута, зато рабочая канавка шкива оставалась целой.

— Пока держит. Боковую щеку слегка повело, но канавка целая, трос из нее не сойдет, — сказал я старшому, проверив натяжение привязи.

— Огонь обратно спрячь. Капитан увидит, начнет подсовывать тебе все железо на борту. Бесплатно.

— Уже убрал под куртку. Сумка закрыта, запоры на огнерезе затянуты.

Я запахнул куртку над сумкой.

— И правильно. Полиспаст твой оставим до порта.

— Он не мой. Архимед давно умер, ему все равно.

Старшой нахмурился, повел плечом — тем самым, кривым.

— Этот Архимед у вас кто, мастер рычага или еще один из твоих богов?

— Старый мастер рычага. Очень полезный покойник.

Он покачал головой.

— У корабельных богов и так тесно. Не тащи еще одного на палубу.

Капитан подошел к нам как человек, который уже решил, сколько благодарности можно позволить без ущерба для кошеля. За ним шлепал писарь с доской. Капитан на ходу обвел решетку с уловом одним взглядом — глаза посчитали быстрее, чем писарь успел бы поднять мел.

Капитан остановился у правой стрелы.

— Сеть цела, улов лежит на решетке. Хоть есть что считать.

Старшой поднял бровь.

— Благодаря худому. Он увидел, где закусило блок, и придумал, как выбрать мешок.

— Моя команда вытянула сеть. Палуба, снасти, улов — все здесь мое, и считать выручку буду я.

— Когда трос пошел под нагрузкой, твоя команда слушала худого и делала так, как он показал.

Капитан посмотрел на меня внимательно, потом снова на улов. Прикидывал, видно, сколько я ему сберег. На это можно опереться. Добрый человек выпьет, наобещает, к утру забудет. Этот, похоже, запомнит до последней рыбешки — и кто помог ее довезти тоже.

— Ты Ургов ученик? Этот выход он отдал тебя нам на два дня?

— Да. Он отправил меня к вам на два дня, потом я должен вернуться в мастерскую.

Капитан посчитал меня глазами — от сапог до сумки.

— Огнерез твой или мастерский?

— Мастера Урга. За него отвечаю я и верну его целым.

Взгляд его скользнул по срезанному ограничителю.

— Рез ровный. За срезанное железо удержу. Полиспаст в счет судна запишу.

Старшой закашлялся.

— Капитан.

— Шучу. Полиспаст оставлю на борту, за железо удерживать не стану.

Судя по лицу писаря, шутка только что не прошла приемку.

Капитан ткнул пальцем в улов.

— Доведем его целым — худому добавка. Лампочке тоже, если перестанет смотреть на свою рукавицу так, будто она была родней.

Сеня убрал руку за спину.

— Понял, капитан.

— Все понимают, когда серебро впереди.

Капитан обвел нас двоих одним взглядом — тем же, что на трапе при найме.

— Худой и думал, и работал, виноватый полез к скату и удержал петлю. При найме вы оба обошлись мне дешевле.

Капитан ушел к решетке, где красноносые уже сортировали улов. Писарь сделал отметку на доске. Старшой закрыл глаза на пару дыханий, потом поднялся и пнул меня в сапог без злости.

— На ногах не спи: до обратного хода надо очистить сеть, проверить грузки и засолить ската, а день еще длинный.

Мне хотелось возразить и сесть рядом. Плечи гудели после работы у барабана. Ладони под отсыревшими рукавицами саднили. В спине тянуло там, где дернуло, когда я поймал красноносого за ворот. Во рту стоял вкус тумана, горячей ржавчины и живой слизи. Но передо мной лежали спасенный улов и целая сеть. Правый барабан еще поскрипывал: матросы сматывали ослабшую снасть. К рукоятям можно было подойти спокойно, без страха, что сейчас вырвет их из рук.

За добавку предстояло еще отмыть весь этот улов. Запах уже стоял до мостика.

Сеня присел рядом с ящиком, осторожно стягивая порезанную рукавицу, и тут же тронул амулет под воротом — на удачу, не иначе.

— Кир.

— Говори, пока я этот грузок вытаскиваю. Что случилось?

Я выпутывал грузок из ячеи, не поднимая головы.

— Мы правда получим добавку?

— Если он не придумает еще один повод для вычета. Сегодня сеть цела и улов на палубе, так что спорить будет труднее.

Сеня покосился на свою руку.

— Что капитан еще запишет нам в ущерб? За рукавицу ему, наверное, мало.

— Рукавицу он наверняка посчитает. Нам остается показать целую сеть и улов, тогда за большой вычет ему придется спорить.

Сеня подумал, потом кивнул. На лице у него усталость мешалась с осторожной радостью человека, который испугался, сделал и остался жив. Лампу еще предстояло выкупить; Сеня то и дело касался пустой петли на поясе. Моя тысяча серебра оставалась далеко, за десятками таких смен. Зато сегодня мы сберегли сеть и заработали обещание добавки. Люди тоже поглядывали на нас иначе: Роган подвинул ящик, освобождая нам место у улова.

Цилиндр Закира оставался холодным под рубахой. За всей этой работой я так и не успел подойти с ним к двигателю. Зато запомнил слабые доски у утки, понял, на чем капитан пытается сэкономить, кто командует людьми у сети и как скрипит правый барабан перед срывом стопора.

Ниже, под досками, снова захрипело у масочного узла.

Глава 3

После спасенного улова команда «Седой Сети» праздновала так, как умела.

Когда сгребли рыбу с прохода и убрали первые корзины, у разделочной решетки устроили передышку. Люди молча стояли, тяжело дышали, смотрели на целую сеть и на серебристую рыбу в желобах. Мокрые рукавицы дымились паром. У Рогана на щеке тянулась свежая царапина от грузка. Второй красноносый сидел на ящике и держал кружку обеими руками, откладывая первый глоток. Сеня все еще поглядывал на разрезанную рукавицу и сводил края прорехи, прикидывая, получится ли зашить.

Капитан ходил вдоль улова с лицом человека, которому боги наконец вернули долг, но сдачу зажали. Скаты хлопали мембранами в деревянных скобах. Угри сворачивались тугими узлами и били хвостами по бортам ведер. Мелкая рыба с прозрачными плавниками дергалась в соляной жиже, и от нее шел слабый голубоватый свет. Палуба пахла слизью, солью, мокрой смолой и железом после огнереза.

Мы сохранили столько хорошего улова, а я никак не мог вдохнуть полной грудью. Может, в порту по такому запаху и отличают удачный рейс от пустого.

Старшой подошел от носовых ящиков, хрустнул плечом и посмотрел на временный полиспаст у правой стрелы. Тяговую веревку оставили слегка натянутой, чтобы она не выпала из канавки. Грузовой блок на конце сетевого троса поскрипывал при качке. Того тонкого визга, от которого у меня недавно сводило зубы, больше не было. Барабан остыл не до конца. На втулке оставался темный след перегрева. На заводском участке я бы написал на бирке длинную некрасивую фразу про немедленную разборку, запрет дальнейшей эксплуатации и личную ответственность того, кто решит сэкономить.

На «Седой Сети» такой биркой служил старшой. Он ткнул пальцем в барабан и рявкнул на барабанщиков.

— До порта не трогать без меня. Стопор сорван, втулка греется. Полезешь крутить по-старому — пальцев лишишься.

Барабанщики дружно кивнули. Один даже перекрестил пальцами воздух в знак какого-то местного ветрового обряда. Я не стал спорить с обрядом. Если человек после аварии хочет подстраховать тормоз молитвой, пусть. Лишь бы потом без старшого привязи не распускал.

Капитан тем временем приказал вынести кувшин. Кувшин потемнел до самого горлышка; из трещин под ободком выступал липкий налет. Я бы такую посуду и под промывочную жидкость брать поостерегся. Писарь разлил по кружкам мутное пойло. Запах у напитка оказался кислый, травяной и немного топливный. Старшой выпил первым, поморщился только одним глазом и остался жив. После такой проверки остальные оживились.

— Новые руки тоже пьют, — капитан остановился напротив меня. — За целую сеть. Еще пригодится в следующем выходе.

Кружка легла мне в ладонь тяжелой мокрой глиной. Внутри плеснулось что-то желтое. Руки после тросов дрожали, и эта дрожь сразу выдала бы меня любому мастеру. Хорошо, что капитан смотрел не на руки, а на свою выгоду.

Кружку я удержал перед собой.

— После работы с огнем лучше не пить. Мастер Ург велел вернуть ему огнерез, а не рассказ о нем.

Капитан фыркнул.

— Боишься своего мастера?

— У него молоток честнее вашего кувшина.

Роган заржал первым. Старшой хрипло кашлянул в кулак. Капитан несколько дыханий смотрел на меня, потом ухмыльнулся.

— Ладно, худой. Не пей. Больше останется тем, кто умеет радоваться.

Кружку забрал Сеня. Покосился на меня — я поднял бровь, напоминая о его обещании у лавки. Он понюхал пойло и все-таки сделал совсем маленький глоток. Лицо у него вытянулось так, будто он проглотил не напиток, а мокрый шнур.

Я наклонился к Сене.

— Ну что, вытерпел? Пойло после глотка стало понятнее или только хуже?

— Если эту штуку залить в лампу, весь фитиль закоптит.

Сеня снова понюхал кружку с подозрением и отодвинул от лица.

— Значит, пить можно. Нечем тебе пока коптить фитиль.

Сеня хотел ответить, но улыбка сломалась у него на середине. Рука сама дернулась к пустому месту на поясе. Там, где раньше висела его лампа, болталась только мокрая завязка.

— Заберу обратно. Закладчик может сколько угодно держать ее у себя, на поясе она все равно моя, — буркнул он.

— После петли на скате тебе полагалась бы скидка. Ты рискнул ради сети, а лампа все равно осталась у закладчика.

Сеня потрогал пустую петлю на поясе, где раньше висела лампа.

— У него своя цена, и ему все равно, что я полез к скату. Он считает только то, за что можно взять серебро.

— Закладчики вообще плохо считают чужую пользу. Им бы весы для совести, но порт такие не выпускает.

Сеня тихо хмыкнул. В этом смехе еще сидел страх, но уже не один. Рядом появился маленький, упрямый кусок гордости. Он боялся, полез, бросил петлю второй раз и удержал руку от троса. Для нижнего юнги с пустым поясом такой поступок весил больше красивой речи любого старшего.

Праздник быстро перешел в работу. Пойманную живность требовалось разобрать и засолить, пока она не испортилась. Малых скатов прижимали к решетке, край мембраны связывали мокрыми ремнями, чтобы не порезал нож. Угрей сбрасывали в отдельные бочки с соляной жижей. Мелочь шла в широкие корзины. Светящуюся слизь собирали деревянными лопатками в глиняные кувшины. Падальщики за бортом орали так, будто мы лично украли у них наследство.

Старшой поставил меня к грузкам.

— Проверяй метки. Где трещина, в отдельный ящик. Где знак стерся, ко мне. Где поплавок сдулся, не умничать, а кричать.

— Если знак стерся вместе с грузком?

Старшой мотнул подбородком в сторону сети, не сводя с нее глаз.

— Если знак стерся вместе с грузком, кричи так, чтобы я услышал сквозь сеть и барабаны.

Грузки оказались тяжелее, чем выглядели. Плоские каменные пластины с металлической сердцевиной, мокрые от тумана и слизи, лежали в ящике как куски чужого серого хлеба. На каждом тускнела рабочая метка. Старшой сказал, что с ней грузок удерживает нижнюю кромку на нужной глубине. Примерно на половине пластин знаки стерлись по краям. На двух грузках края пошли мелкими трещинами. Треснувшие я отложил отдельно и пальцем проверил сердцевину на крошку.

Старшой заметил.

— Ты чего возишься с грузком, нюхом его проверяешь? Солью и без того весь ящик пропах.

— Трещина не новая. Соль въелась. Если поставить обратно, на следующем рывке разойдется.

Он взял грузок, посмотрел на трещину, потом на меня.

— У тебя глаза где, в пальцах?

— На заводе учили смотреть всем, что еще не занято.

Старшой смерил мои руки взглядом, прежде чем сощуриться дальше.

— Странный был у вас храм.

— Цех. Большая мастерская, где я чинил станки.

Он повел перекошенным плечом, будто ответ его самого забавлял.

— Храм, где за хлеб железо таскают. Пальцы мнут, спины срывают. Разницы мало.

Спорить было трудно. Под мокрыми рукавицами саднили ладони; за сегодняшний хлеб я уже изрядно поработал.

До обратного курса мы успели перемыть половину снасти, перебрать грузки и сложить поплавки под навесом. Сеня таскал кувшины со слизью к кормовому ящику, где писарь ставил мокрые метки. Каждый кувшин получал свою кривую черту. Каждая корзина мелкой рыбы, каждая связка угрей и каждая скатовая мембрана уже превращались в будущую цену. Не сразу в монету. Сначала в вес, сорт, соль, запись и чужую возможность удержать часть себе.

Между добычей и платой здесь хватало посредников. Пока они взвесят, рассортируют и вычтут свои доли, получишь куда меньше, чем насчитал над полной сетью.

Солнце за туманом пошло к закату, когда капитан наконец приказал поворачивать к порту. «Седая Сеть» развернулась тяжело, с глубоким креном. Кормовой винт застучал чаще, набрал ритм, снова сбился на четвертом ударе и потянул шаланду к Семи Причалам. Подъемные плиты внутри бортов светились тускло. Их свет не разгонял сырость, а только показывал, сколько ее вокруг. Нижний туман полз по палубе, цеплялся за сапоги и ворот, садился на ресницы холодными каплями.

Команда после удачного улова расслабилась ровно настолько, чтобы стать опаснее. Люди говорили громче. Кто-то достал вторую глиняную бутыль. Капитан снова поднялся на мостик и стал похож на сторожевого пса у мешка с зерном. Писарь пересчитывал отметки, прикрывая доску от влаги рукавом. Старшой сидел у правой стрелы и не пил. В этом мы с ним совпали.

Сеня устроился рядом со мной у ящика с поплавками. Разрезанную рукавицу он снял и держал на коленях. У большого пальца кожа под тканью покраснела, но кровь уже остановилась.

— Рука после сети ноет? Или тебя больше злит, что рукавицу Неры распороло?

— Пальцы болят меньше, чем рукавицу жалко. Из всех моих вещей она была лучшей.

Сеня повертел рукавицу в руках, разглядывая срез.

— Отдашь Нере рукавицу с рассказом о скате, — сказал я. — Пусть знает, за что ей придется зашивать.

— Она меня этой историей по голове ударит.

Он криво усмехнулся и спрятал рукавицу подмышку.

— Значит, рассказывай издалека, — посоветовал я.

Сеня посмотрел на мокрую палубу, на сеть, на капитана у мостика. Глаза у него стали темнее.