Небесный Технарь 3

Глава 1

Подъемник на Рудной Гряде встал на четвертое утро, ровно в тот час, когда я решил, что ничего интересного на этом пирсе уже не увижу.

Три дня мы с Ургом жили под навесом среди пустых рудных корыт, пока мастера Гряды латали «Шустрому» корму. Спали на мешках с ветошью, ели из общего котла рудокопов. За котел Ург расплачивался тем, что по вечерам правил им кирки и ругал за кривую заточку. Чинил я все, до чего дотягивались руки, лишь бы за работой самому не думать о гильдейском складе.

Склад стоял на том же пирсе, шагах в сорока. Я выучил его дверь лучше, чем лица людей вокруг. Дверь не открывалась. За ней остывала батарея. Четыре дня назад я держал ее ремнями в трюме. Цилиндр под рубахой остыл еще в первую ночь вдали от батареи. Я чувствовал его холод у ребер и каждый раз вспоминал о складе. Лишний раз трогать его я себе запретил.

Подъемник я до этого утра видел только издали. Он поднимал вагонетки с рудой с нижней площадки на верхние уступы, где били молоты. Всякий раз, проходя мимо, я невольно замедлял шаг: площадка ходила между двумя каменными направляющими, уходившими вверх по скале, без каната и барабана.

Площадка просто шла, ровно, без рывка, с тем тихим гудением, какое я слышал в трюме «Шустрого» от эфирного узла.

Камень направляющих отличался от местного. Серый, слитный, без швов, он был прорезан гладкими ложбинами, словно отлитыми сразу вместе с ним. Следов рубки или истирания я не видел. Мостки и навесы вокруг сколотили из досок лет десять назад, а этот камень стоял тут раньше досок, раньше рудокопов и, похоже, раньше всех, кто мог бы мне объяснить, кто его ставил.

В то утро площадка остановилась на середине хода.

На застывшей площадке стояла полная вагонетка. Руда в ней лежала с горкой. С горки сыпалась мелочь, звонко прыгая по камню вниз. Рудокопы на верхней площадке заорали так, будто у них отняли хлеб, что, если подумать, было недалеко от правды. Снизу им отвечали те, кто ждал своей очереди с полными тачками.

Ург сидел рядом на перевернутом корыте и правил чью-то кирку. Он поднял голову, посмотрел на застывшую площадку и опустил голову обратно.

— Опять встал, — проворчал Ург, продолжая править кирку. — Ну, теперь до обеда орать будут. Глотки у них здоровые, не то что подъемник.

Через четверть часа к подъемнику пришли трое с гильдейского склада: мастер в сером плаще и двое рабочих с носилками. Груз принимал другой мастер; этот был помоложе, с ровно подстриженной бородкой. Под мешковиной на носилках лежало что-то длинное и тяжелое. Я узнал форму раньше, чем сдернули ткань.

Цилиндр под рубахой начал нагреваться.

В этот раз тепло прибавлялось понемногу, будто озябшую руку сунули под мышку. До жара, вспыхнувшего тогда в трюме, было далеко, но я уже вскочил с корыта, еще толком ничего не сообразив. Ург остался сидеть, перестав править кирку.

Батарею несли ту самую. Темный бок, перегретый нашей кустарной перемычкой, тусклые прорези, содранный край ремня, за который я сам тянул в трюме, все это я узнал бы и с закрытыми глазами.

Ее несли прямо к гнезду подъемника. Ни продажи, ни отправки в Семь Причалов на разбирательство, о котором так много говорил серый представитель, ждать больше не приходилось. От его разговоров сытым все равно никто бы не стал. Со складом тоже было кончено: батарею уносили на работу.

Гнездо открылось в основании подъемника, за железной решеткой. Мастер отпер ее ключом на шнуре. Внутри стояла каменная ниша с ложем под цилиндр и двумя медными зажимами, похожими на те, что я видел у Игната на узле. На дне ниши лежала другая батарея, потемневшая сильнее нашей. Прорези у нее погасли совсем. Рабочие вынули ее равнодушно, будто сгоревшую вставку из фонаря.

Ург все-таки подошел и встал рядом, оставив между нами и нишей достаточно места. Единственным глазом он придирчиво осматривал ее, как чужую сварку.

— Третью за год. Батареи жрет как боров, а гильдейские только успевают ему корыто подставлять.

Рабочие положили нашу батарею в ложе. Мастер встал над ней, снял перчатки, сунул их за пояс и взялся за зажим. Зажим состоял из двух медных полуколец на двух винтах. Один из винтов упирался в камень.

Устройства я не знал, но порядок затяжки был понятен: первым надо тянуть винт с упором. Иначе полукольца сходятся криво, и батарея ложится с перекосом. Мастер начал с другого винта. Край батареи уже приподнялся на палец, а он продолжал затяжку, глядя на свои руки. По усилию перекоса он, похоже, тоже не чувствовал.

На заводе за такую затяжку я бы отобрал ключ. Здесь ключ был не мой, батарея не моя и даже пирс не мой.

— Зажим тянете не тем краем, — сказал я все равно. — Она у вас встает с перекосом. Вон, край пошел.

Мастер повернул голову и оглядел меня: куртку с портовой заплатой, обожженные пальцы, мальчишеский рост.

— Мальчишка, отойди. Гильдейскому мастеру под руку не говорят, а портовой мелюзге и рот раскрывать не положено.

Затем снова взялся за винт и продолжил тянуть с того же края.

Ург молча положил мне руку на плечо, как тогда, на пирсе, когда уносили батарею. Подержал чуть-чуть, дав почувствовать вес ладони, и убрал. В этом коротком прикосновении было больше поддержки, чем приказа. Шаг назад дался легко, молчание труднее.

Батарея села в ложе криво. Мастер закрыл решетку и повернул ключ. Прорези батареи за решеткой слабо засветились, отзываясь на что-то в камне. Площадка подъемника вздрогнула, гудение вернулось, и вагонетка с рудой поползла вверх под хриплый одобрительный рев с обеих площадок.

Цилиндр под рубахой медленно остывал, как кружка, отставленная от огня. Пока подъемник набирал ход, тепла у ребер становилось все меньше. Казалось, от батареи мне больше ничего не доставалось.

Теперь батарея лежала в каменном ложе под решеткой. Пока она остывала за дверью склада, я еще надеялся ее выкупить. Здесь подъемник израсходует весь запас, и довольно быстро, если верить Ургу, а Ургу я верил. Третья за год. Две прежние лежали где-то в сарае мертвыми цилиндрами. Хоть складывай их там, хоть отдавай за них тысячу серебром, хоть затевай разбирательство, заряд от этого не появится.

Я снова посмотрел на направляющие. При всей своей древности камень сохранился удивительно хорошо. Изношенную направляющую я бы узнал где угодно: выработка ложится неровно, с заусенцами по кромке, с выкрошенными местами там, где площадка била при остановках.

Здесь ничего такого не было. Ложбины шли ровные, гладкие, как русло под водой. Площадка в них ходила без люфта. Гудение, пока оно было, звучало чисто.

Механическая часть подъемника выглядела целой. Остановки начинались после того, как заканчивался запас источника в ложе под решеткой. До этого он работал исправно. Потом люди в сером приносили следующий источник и затягивали зажим не тем краем.

Я не знал, от чего работал этот камень, пока сюда не стали носить батареи. Не знал даже, положено ли подводить к нему что-то извне. Зато я видел станки с целыми шестернями, вставшие из-за недостатка подачи. К ним просто подвели тонкую трубу вместо толстой. Каждый раз после этого кто-нибудь говорил «износ» и выписывал новые шестерни.

Подъемник оставался исправным. Для работы ему не хватало питания.

К этому выводу я возвращался, глядя на батарею за решеткой. Выкупать ее я больше не собирался. Я прикинул остаток: через несколько недель от нее останется столько же, сколько от двух предыдущих. Гордиться тут было нечем. Мастер с бородкой скажет «износ».

Ург сунул чужую кирку под мышку.

— Пойдем. Капитан ждет. А на гильдейскую работу ты еще насмотришься, ее на твой век хватит.

* * *

Капитан «Шустрого» стоял у трапа. Выглядел он под стать своему судну. Корму залатали. Свежие доски на ней белели среди обугленных, как новые зубы в старом рту.

Обшивку по левому борту закрыли внахлест кусками кровельного железа. Мастера Гряды, видимо, считали его подходящим материалом для летающего корабля. Мнение у меня на этот счет имелось, но его никто не спрашивал. Стабилизирующая плита левого борта осталась голой рамой. Полотно на нее не нашли.

Капитан смотрел на нас без улыбки, но и без той усталой серости, с которой встречал серого представителя.

— Мастер Ург. Кир. Судно к отходу готово, ждали только вас.

— Капитан, — сказал Ург и поглядел на корму. — Залатали, я гляжу.

— Довезу вас до Семи Причалов, как уговаривались здесь же, на Гряде. Мой экипаж помнит, что вы для нас сделали.

Больше капитан ничего не сказал. Ург кивнул. Вопрос о плате за проезд закрылся еще в тот вечер. Открывать его заново не стоило ни мне, ни ему.

Мы поднялись по трапу. На подходе к Гряде рулевой был бледный до синевы, пальцы у него не разжимались на штурвале. Теперь он стоял у колеса с цветом на лице и кивнул нам как своим.

Прокл улетел накануне. Пузатый рудовоз, уходивший к Семи Причалам с вечерним ветром, взял его вместе с мешком. Мешок Прокл привязал к поясу двумя шнурами и напоследок крикнул мне с борта:

— Начнет Фома с мешком спорить, я мешок ему на стол положу. И Фому сверху, для весу!

Теперь он был уже где-то впереди нас с моей тысячей, а его дощечка лежала у меня под курткой. Впервые за много дней я подумал о Фоме без того, чтобы у меня свело живот.

«Шустрый» отошел от пирса на малом ходу. Снизу гудел эфирный узел на своих старых кристаллах, которые мастера Гряды все-таки перебрали. По указаниям Игната у узла работал матрос: обожженными ладонями Игнат пока ничего удержать не мог.

В корме дважды раздались перебои, затем винт набрал обороты. Рудная Гряда осталась позади со своими навесами, молотами, цепями и подъемником, который снова шел вверх ровно, тихо, после очередной замены батареи. А причину остановок мастера так и оставили без внимания.

У борта я простоял, пока гряда не ушла в серую полосу облаков, а потом пошел вниз. На судне, где пассажиры становятся ремонтниками, стоять у борта долго не получается.

Мастерам Гряды заплатили за корму, ее они и сделали. За остальное им не платили, и до остального они даже не дотронулись. Вскоре мне представился случай в этом убедиться.

Первым мне попался неисправный водоотливной насос, ручной, в кормовом отсеке. В шторм до него ни у кого не дошли руки, воду тогда черпали ведрами.

Теперь насос сухо стучал. Матросу поручили откачать то, что натекло за стоянку. Качал он с остервенением, а вода из рукава шла плевками. Каждый плевок давался ему, судя по лицу, дороже, чем мне доставалась тысяча.

— Погоди, дай я попробую, — сказал я, принимая у него рукоять.

Рукоять ходила легко в обе стороны, без привычного упора на рабочем ходе. Так ходит насос, когда клапан под поршнем перестал держать и всасывание уходит обратно в трюм. Я снял крышку с четырех барашков. Внутри стояло то же, что в любом ручном насосе, где бы его ни строили: две тарелки клапанов на кожаных лепестках, поршень с набивкой, шток.

Нижний лепесток задубел и встал торчком. Кожаная манжета на поршне высохла до звона и уплотнять больше не могла. За четыре дня стоянки на сухом ветру Гряды вода из насоса ушла, кожа высохла. Мастерам платили за корму. Замечать это они не сочли нужным.

Манжету я снял, вымочил в ведре, отмял пальцами и поставил обратно, подмотав под нее прядь пеньки. Пеньку я промазал смолой из бочонка, который у Урга в сумке лежал всегда и везде. Лепесток размял, смазал и уложил на место. Поставил крышку. Качнул.

Насос всосал с первого хода и на втором выдал полный рукав. Матрос посмотрел на меня так, будто я при нем вытащил монету из уха.

Я постучал пальцем по крышке.

— Кожа высохла. Сухая кожа воду не держит, а ветер на Гряде сухой.

— Ветер тут ни при чем. На Гряде мастера, — сказал матрос с таким чувством, что я понял, сколько серебра они взяли за корму.

Дальше я занялся фитильными масленками на подшипниках кормового кольца и осях стабилизаторов. Фитили стояли сухие. В половине масленок масло вытекло на пол через треснувшие стаканы; заменить их никто не удосужился. Скрежет подшипников кольца я слышал еще из коридора.

Пришлось пройти по всем масленкам. Заправил их, подрезал фитили, два стакана обмотал тряпкой на смоле. Других стаканов на судне не было, а кольцо без масла могло не дотянуть до порта. Работу я делал привычно, почти не задумываясь. Правая кисть после шторма еще не разгибалась до конца, пальцы дрожали, но промазать тряпку я мог и так. Вот считать с такой дрожью было бы куда труднее.

Ург прошел мимо, глянул на масленки, на тряпку, на мою кисть.

— Стаканы тряпкой обмотал, как рудокопы сапоги латают. Держит?

— Держит. До порта дотянет, а там стаканы надо менять. Тряпка на смоле долго не простоит.

— До порта хватит. А в порту пусть капитан стаканы покупает. Я их тебе из рукава не достану.

Ург пошел к пневматике стабилизаторов, которая после шторма держалась на его собственных заплатах. К эфирному узлу его все еще не пускали, да он туда и не рвался.

Мне остались масленки и кольцо. После смазки скрежет затих; теперь из подшипников доносилось ровное шелестение железа. Я поймал себя на том, что стою в полутемном коридоре с масленкой в руке и улыбаюсь ей, как родной. Нормальный человек с тысячей серебра улыбался бы иначе. Но тысячи у меня больше не было, а масленка была.

* * *

Игната я нашел на палубе ближе к вечеру.

Он сидел на ящике у правого борта спиной к ветру. Обе руки бережно уложил на коленях ладонями вверх, стараясь держать неподвижно. Ладони были замотаны чистой тряпкой; поверх нее темнели пятна от мази. Судя по запаху, портовый лекарь Гряды отпустил ее из бочки с дегтем.

Значок висел у него на груди. Разорванную цепочку я тогда связал узлом; теперь узнал свою работу по криво легшим звеньям.

Он поднял на меня глаза. Лицо у него за четыре дня стало старше, чем за весь рейс.

— Садись, не стой над душой. Надо мной и так весь рейс стоят, кто с мазью, кто с жалостью.

Соседний ящик подошел. Между нами лежал моток троса. Игнат положил на него замотанную руку, чтобы не держать на весу.

— Как руки? Пальцы хоть немного слушаются?

— Пока гнутся два, указательный и средний. С остальными приходится ждать. — Он взглянул на повязку. — Поработал на совесть, теперь отдыхаю за собственный счет.

Он ответил без жалобы, деловито, словно перечислял повреждения узла. Я кивнул. У меня на правой кисти плохо гнулись два пальца из пяти. Из наших рук вышла бы одна хорошая на двоих, если бы кому-то понадобилась такая рука.

Игнат посмотрел мимо меня, на корму, где за облаками осталась Гряда.

— Гильдия мне этого не забудет. Память у нее длиннее, чем было мое жалованье.

Спрашивать, чего именно, не было нужды. Сорванный значок. Батарею, подключенную к узлу через кустарную перемычку, собранную мастером без клейма и мальчишкой без ничего. Руки, которыми он держал поток, когда по всем гильдейским правилам должен был стоять в стороне и записывать нарушителей. Все это уехало в Семь Причалов с серым представителем и его папкой на несколько дней раньше нас.

Игнат помолчал.

— Причалы мне закроют. За то, что стоял с вами у одной перемычки. В Гильдии это называется дурным обществом.

— Значок-то при тебе. Пока он на шее, ты гильдейский, что бы они там про тебя ни записали.

— Значок при мне, Кир. Только причалами распоряжаются они, и цепочка на моей шее им ничем не помешает.

Он посмотрел на замотанные ладони.

— «Шустрый» теперь месяц будет ждать груза. Без гильдейского груза курьер стоит у стенки, а гильдейского после Гряды нам не дадут. Капитан это знает лучше меня.

Ветер гудел в снастях. Голая рама левого стабилизатора дрожала на своих тягах. Я машинально прикинул, сколько она продержится без полотна, если нас опять тряхнет. Прикидка вышла не веселая, но до порта ее хватало. Игнат на раму не смотрел.

— Пока судно будет стоять, открою двор на нижнем уступе. Надо же рукам привыкать к чему-нибудь, кроме мази.

— Какой двор? При Гильдии, под чужим клеймом?

— Хочу работать в своем дворе, за своим верстаком. Консоли, узлы, возьму все, что принесут. Гильдия на нижние уступы смотрит редко и свысока, а сверху плохо видно.

Слово «двор» прозвучало у него давно принятым решением, которому только не хватало повода. Повод у него висел на груди на связанной цепочке.

— Впрочем, обещать тебе пока нечего. Самого двора у меня еще нет.

Он шевельнул рукой на тросе, будто взвешивал ее.

— Есть долг за него да подвал с водой под полом. Вот с этого и начну. Как видишь, хозяйство богатое.

— Ты меня зовешь? Говори прямо, намеки я разбираю хуже, чем чертежи.

— Хочу, чтобы ты знал, где меня искать. А придешь или нет, решишь сам, тут уже твой расчет.

Он поднял руку с троса, посмотрел на нее и положил обратно.

— Ург тебя назад возьмет, у него для тебя койка есть. У меня пока подвал. Я тебе рассказал, что могу предложить, а выбирать тебе: ты мастер.

Мастером он назвал меня спокойно, без усмешки. На пирсе Гряды он подчеркнул: «у этой перемычки три мастера». Теперь произнес как само собой разумеющееся. Я так и не нашелся с ответом. В начале рейса этот человек бил меня по рукам за приближение к узлу, а теперь говорил, где будет, на случай, если мне понадобится место.

— Подумаю. Сначала дойду до Урга и посмотрю, что стало с двором без нас.

— Думай. Это у тебя выходит лучше, чем у многих со значком.

Он откинулся спиной к борту и закрыл глаза. Разговор на этом закончился. Раньше Игнат на любой вопрос отвечал лекцией, а тут ни одной не прочел. Я подумал, что ожоги учат экономить не только движения.

Цилиндр под рубахой совсем остыл. Я опять полез под куртку потрогать его сквозь ткань, как снова и снова касаешься языком больного зуба. У ребер лежал гладкий металл, согретый лишь моим телом.

Четыре дня назад он гудел от батареи через две переборки. Сейчас батарея лежала, криво зажатая, в каменном ложе на Гряде и питала подъемник, одинаково быстро расходовавший запас каждой новой батареи.

Если вещь существует, к ней можно искать путь.

Эту мысль я унес с пирса Гряды. Она никуда не делась, но за эти дни к ней добавилось кое-что. Батарея существовала. Путь к ней существовал тоже, но путь этот шел через мастера с бородкой, через серый плащ, через зажим, затянутый не тем краем. Приводил он к ложу, где ее оставшегося запаса хватило бы всего на несколько недель. Этот путь был не мой.

Если мне нужен был источник, он должен был лежать где-то еще. Где, я не знал. Но подъемник на Гряде стоял на камне, который кто-то поставил раньше всех этих людей. Камню этому требовалось питание, которое кто-то когда-то сюда подавал. Батареи на таком расходе быстро кончались. Должно быть, первоначально питание здесь было устроено иначе, с расчетом на долгую работу подъемника.

До конца я этого не понимал, но запомнил все, что видел. Половина моих ремонтов на заводе начиналась так же: заметишь странность, а объяснение найдешь позже.

* * *

Семь Причалов показались из облаков на закате.

Сначала сквозь облака проступили огни. Облака внизу разошлись, открыв скальную гряду, облепленную уступами, как старый причальный камень ракушками. На каждом уступе горели фонари. За все недели в порту я ни разу не видел их сверху.

Семь громадных причальных уступов шли по скале кольцом, один над другим, со сдвигом, так что с высоты они напоминали ступени винтовой лестницы, брошенной в небо. На уступах чернели сухие доки с поднятыми лапами. Между уступами ползли грузовые площадки. У нижних балок, как мошкара у лампы, толклись малые суда.

Я прожил в этом городе уже несколько недель и впервые видел его целиком. С койки нижней палубы, из дока, со двора Урга мне открывались отдельные места, знакомые на ощупь: лестница, переулок, ворота, рынок. Теперь, с высоты, я увидел, как они соединяются. Город оказался куда больше, чем я себе представлял.

«Шустрый» снижался кругом, заходя на четвертый нижний причал, откуда мы уходили с клеткой. Рулевой вел судно по дуге. С каждым витком уступы поворачивались, показывая причальные стенки, кнехты, цепи и людей. Люди на закате казались темными запятыми на светлых досках.

Тогда я и увидел шнуры.

На трех причалах из семи, на верхнем, втором и пятом, поперек швартовых стенок висели черные шнуры. Толстые, провисшие, натянутые от столба к столбу над самыми причальными лапами, так что судно не могло подойти, не задев их. У шнуров никого не было. Просто черная линия через весь причал, а за ней пустая стенка, к которой никто не швартовался.

Игнат встал рядом и тоже посмотрел на закрытые причалы. По его лицу я понял: такого он ожидал, хотя до последнего надеялся обойтись без этого зрелища.

— Что это за шнуры?

— Гильдейские шнуры. Увидишь такой поперек причала, хорошего не жди.

Он помолчал. Голая рама стабилизатора дрожала над нами, а внизу, у нижнего причала, уже бежали к кнехтам люди с концами.

— Черный шнур на причале значит, что консоль закрыта. К стенке не подходи, лапу не трогай, пока Гильдия шнур не снимет.

— Какая консоль? Я на причалах только лапы да кнехты видел.

— Лапа ходит на консоли. Под причалом стоит узел, у каждой лапы свой; его так и называют.

Он кивнул на ближний шнур. Тот медленно проплывал под нами.

— Видишь, перегородили подход. Пока шнур висит, узел считается гильдейским, и лезть к нему никому не позволят.

На трех уступах из семи висели черные шнуры. За ними тянулись пустые причальные стенки.

— Когда мы уходили, всех этих шнуров еще не было, — проговорил Игнат, продолжая смотреть вниз.

«Шустрый» коснулся кранцев четвертого нижнего. Даже смазанное кормовое кольцо заскрипело так знакомо, что я уже не вздрогнул. Матросы бросили концы, люди внизу их подхватили.

На причале пахло солью, смолой и горячим железом. Знакомый будничный запах я почувствовал еще до того, как ступил на доски. Три черных шнура над нами висели в закатном свете, как три метки на чужом чертеже, где кто-то уже начал вычеркивать то, что ему мешало.

Глава 2

Ворота двора Урга открыл Кош. На пороге он насторожился, словно ему сейчас предстояло сдавать работу мастеру.

Уже стемнело. Ржавый Базар за спиной гудел вечерними голосами, у водяной лавки на углу стояла очередь с ведрами. Фонарь над аркой двора горел ровным синеватым светом. Когда-то я принял этот свет за газовый.

Кош посмотрел на меня, на Урга за моим плечом, на сумки у нас в руках и ушел в глубину двора, не сказав ни слова. Через минуту оттуда вышла Нера с жаровней в руках, поставила жаровню на землю и вытерла ладони о фартук.

— Ну, явился наконец. Рассказывай, как слетал. Держит? — Нера оглядела меня с головы до ног.

Что именно должно было держать, Нера предоставила решать мне: рука, весь рейс или я целиком. Вместо ответа я показал ей правую кисть. Три пальца согнулись сразу, два остальных удалось согнуть с задержкой и не до конца.

— Держит. Ложку удержу, ключ тоже, а на большее пока не проверял.

— Еще рано радоваться, — сказала Нера, но лицо у нее все-таки дрогнуло. — Завтра на свету покажешь.

Ург прошел мимо нас в подсобку, бросил сумку на верстак и сел. Гнат вышел из-под навеса, где у него в свете фонаря стоял зажатый в тиски кусок трубы, посмотрел на Урга, на меня и сказал единственное, что, по его мнению, требовало слов.

— Насос вернулся? Я думал, на Гряде оставят, у них там насосы вечно текут.

Так он звал меня с первого дня, после портового насоса. За рейс он, видимо, ничего нового не придумал.

— Вернулся, — донеслось из подсобки. — Куда он денется, у него мой огнерез.

— Хорошо. А то Лой его уже оплакал, каждый вечер у ворот вздыхал.

— Никого я не оплакивал! — возмутился из темноты Лой. — Я спросил только, когда вернется. Спросить уже, что ли, нельзя? Как спросишь, так сразу оплакал…