Записки Черного Повара: Первая Дверь

Глава 1:Четверо на спуске

7 день Серпня, 1103 год

Южный склон Перевала Ветров.

Спускались.

Олаф впереди, за ним Форга и Сглаз. Я замыкаю. Раньше нас было шестеро, теперь четверо.

Под ногами мокрые камни и старая бурая трава. Справа склон, слева обрыв. Внизу уже видны кусты и первые деревья, но дорога к ним паршивая.

Олаф держал прежний шаг. Широкий, быстрый. Будто у него в боку обычная царапина, а не черная рана от теневого клинка Штруделя.

Сначала командир просто ладонь к ране прижимал. Потом между пальцами кровь показалась. Капнула на камень, еще через десяток шагов снова.

Я сказал, что ему нужен привал. Олаф даже головы не повернул.

— До зеленки дойду, там и перевяжешь. А сейчас следи за дорогой и не считай мои капли.

Значит, капли он заметил и все равно держал темп.

Сглаз остановился первым. Присел возле плоского камня, достал из-за пазухи разбитые очки Корнелия и зажал их в кулаке. Другую ладонь положил на землю.

Сидел так с минуту. Нюхал воздух, морщился. Потом из носа у него тонкой струйкой пошла кровь.

Олаф спросил про направление. Сглаз вытерся рукавом и показал вниз по склону.

— Жемчужина идти на юг, к большой воде. След свежий, холодный, гарью вонять. Сглаз его хорошо чуять.

Вот и вся наша карта: Штрудель жив, Черная Жемчужина у него, внутри душа Морового Дракона. Барон тащит ее к морю, а нам нужно догнать его раньше.

Форга дернула меня за ремень и велела пригнуться. На склоне выше блеснуло зеркало, дальше по тропе показалось второе, еще через миг — третье.

Между камнями сидели Тени в черных плащах. Один почти над нами, второй выше, третий впереди. Зеркалами они передавали наше направление дальше.

Я спросил Форгу, достанет ли она их с таким арбалетом. Гномиха посчитала блески, проверила колчан.

— Три зеркала, три болта. Стеклу хватит, людям придется подождать. Смотрите, чтобы гончие меня не сожрали.

Про гончих она сказала вовремя. Сверху свистнули, и из-за валунов выскочили две серые твари ростом с теленка. Худые, длиннолапые, с широкими пастями. По черным клыкам тянулась такая же черная слюна.

Выглядели голодными. Видать, овес не любили.

— Все к валуну! Брюква встречает ближнюю, Сглаз держится за мной, а Форга бьет по зеркалам!

Олаф указал на большой камень возле тропы. Мы собрались там, пока гончие спускались по осыпи.

Форга уперла арбалет в сапог. Рычаг застрял на середине, гномиха обругала его и дотянула обеими руками. Первый болт ударил в зеркало. Звон получился чистый и громкий.

Первая Тень ушла за камень, две остальные продолжали подавать сигнал.

Первая гончая прыгнула на Олафа. Я влез поперек, выставил дрын. Железный конец вошел твари в грудь, но самой твари это не понравилось. Она сбила меня с ног и прижала к камням.

Пасть рядом, когти рвут куртку, пахнет мертвечиной. Дрын застрял между ребер, вытащить не успеваю.

Пришлось брать кухонный нож.

Я ткнул под нижнюю челюсть, где шерсть мягче. Первый удар гончая почти не заметила. После второго из пасти пошла кровь. На третьем ударе лапы подломились, и вся туша навалилась на меня.

Туша оказалась тяжелой, я еле из-под нее выбрался.

Пока я возился, Форга разбила второе зеркало. Осколки блеснули и посыпались вниз.

Вторая гончая обошла Олафа и пошла на Сглаза. Гоблин затряс костями, зашипел. Тварь сбилась с шага и ударила лапой по камню перед костями. Командиру хватило этого мига.

Он ударил топором по плечу, потом по голове. Гончая скатилась по осыпи и пропала за краем.

Олаф остался стоять. Секунды три, может, четыре. Потом опустился на колено и прижал ладонь к боку. Повязка под кольчугой стала совсем темной.

Третья Тень бежала вдоль склона и продолжала подавать сигнал. Форга снова взялась за рычаг. Тот заклинило намертво.

Гномиха сунула в щель клещи, провернула зубчатое колесо и зарядила последний болт. Выстрелила уже вслед. Зеркало разлетелось прямо в руке у Тени.

Все трое ушли наверх. По такому склону мы бы их не догнали и здоровыми.

Олаф поднялся со второй попытки и сразу посмотрел вниз. Командир все еще собирался продолжать путь. Я встал перед ним и показал на мертвую гончую.

— Полтора часа, командир. Можешь спорить, пока я разделываю, только быстрее каша от этого не сварится.

Он потребовал уложиться в час. Я предложил оставить его кусок сырым. На этом спор закончился.

Форга полезла к зеркалам за болтами. Вернулась с кожаным мешком: первый выстрел перерезал лямку. Внутри оказался овес для гончих.

Сглаз тем временем занялся тушей. Нюхал пасть, колол мясо костяной иглой, смотрел под веки. Потом раздвинул шерсть под челюстью. По обе стороны горла вздулись две черные железы.

Я спросил, дошла ли скверна до мяса. Гоблин еще раз приложил ладонь к разрезу.

— Скверна сидеть только в слюнных железах. Голову и шею выбросить, остальное можно есть. Сглаз тоже будет.

Последнее меня убедило.

Ниже осыпи нашелся каменный навес. Из трещины рядом сочилась чистая вода. Вокруг рос можжевельник, между камнями торчал горный лук. Под навесом сохранились сухие ветки. Для кухни хватит.

Готовка

В моих котлах бывало всякое: крысы, змеи, болотные лягушки. Один раз даже варили крепкий кожаный сапог. Горная гончая попалась впервые.

Начинать пришлось со скверны. Я отрезал голову вместе с шеей, отступив от черных жилок на добрую ладонь. Сглаз завернул кусок в шкуру и завалил камнями в щели. Нож вымыл, натер золой и прогрел над огнем. Черная слюна в еде нам ни к чему.

Для каши взял заднюю ногу. Мяса там много, оно темное, плотное и почти без жира. Снял шкуру, вырезал сухожилия. Мякоть нарезал кусками толщиной в два пальца.

Куски сложил в котелок и залил холодной водой. Она сразу покраснела. Я сменил воду и оставил мясо вымачиваться, чтобы убрать лишнюю кровь и тяжелый запах зверя.

Пока мясо вымачивалось, я занялся овсом.

Корм для гончих оказался грязным. Форга перебрала его на своем платке, выбросила камешки, шелуху и сухой навоз. Чистый овес я раздробил между двумя камнями. Целое зерно останется жестким, дробленое успеет развариться.

Горный лук был мелким, зато злым. От него сразу защипало глаза, но после варки останется сладость. Для котелка я отложил пять ягод можжевельника. Больше даст горечь.

Огонь развел между двумя камнями. Маленький, без высокого пламени. Дым стелился под навесом и рассеивался вдоль склона.

Форга посмотрела на мой котелок, потом на разобранный арбалет и нехотя протянула железную пластину.

— Вернешь чистой и ровной. Железа у меня мало, эта пластина еще нужна для ремонта арбалета.

Я обещал постараться. Форгу это не успокоило, но пластину она отдала.

Положил ее над углями. С туши срезал немного внутреннего жира, мелко порубил и вытопил. Жира набралось на самом донышке, для обжарки хватит.

Мясо вытащил из воды, обсушил тканью и стал выкладывать небольшими порциями. Если забить пластину сразу, она остынет, мясо отдаст сок и получится серая подошва. Мне нужна была темная корочка и сырая середина. В котелке все дойдет.

Куски шипели на металле, жир брызгал на камни. Запах пошел мясной, с дымком. Даже Олаф перестал смотреть на тропу и повернул голову к огню.

После мяса обжарил нарезанный лук. Двух минут ему хватило: края потемнели, резкость сменилась сладким запахом.

Все вернул в вымытый котелок, залил водой из трещины и довел до кипения. Потом начал подсыпать дробленый овес. Понемногу, постоянно мешая. Иначе крупа соберется в комки и пригорит ко дну.

Последними добавил пять ягод можжевельника. Раздавил их плоскостью ножа, чтобы запах вышел сразу.

Огонь убавил, котелок прикрыл крышкой. Теперь каше нужен был примерно час. Я мешал ее каждые несколько минут и подливал воду, когда становилась слишком густой.

Пока варилось, Форга разбирала арбалет. Три последних болта разбились о зеркала, механизм опять заедал. Она чистила зубцы и поглядывала на наши ремни, пряжки и котелок, прикидывая, что снять для ремонта.

Я на всякий случай подвинул котелок поближе к себе.

Сглаз сидел у выхода и осторожно проверял след Жемчужины. Олаф менял повязку. Пальцы у него дрожали, узел никак не затягивался.

Пришлось отложить ложку и помочь. Командир поморщился, когда я стянул ткань, но промолчал. Значит, силы бережет. Правильно делает.

Через час я достал кусок мяса и разрезал. Внутри серое, крови нет. Жуется тяжело, но зубы берут. Овес разварился, отвар стал густым. От лука появилась сладость, после можжевельника запах псины почти пропал.

Соли оставалась щепотка. Я высыпал ее в котелок и попробовал снова.

Нормально.

В нашем положении это высшая похвала повару.

Я разлил кашу по мискам. Получилось четыре порции. Раньше ставил шесть. Два места возле огня остались пустыми.

Первую миску отдал Олафу. Он понюхал, попробовал мясо и долго жевал.

— Псиной пахнет, зато горячее. После твоего завтрака из сухарей это уже почти пир.

Я решил принять это за благодарность.

Форга ела быстро, не отрываясь от арбалета. Для нее еда всегда была топливом. Сглаз обжег язык, зашипел, потом начал дуть на каждую ложку. Видать, жить он и правда хотел.

Я попробовал последним. Мясо плотное, с легким вкусом дичи. Овес вобрал сок и жир, лук почти растворился. В конце чувствовалась небольшая горечь можжевельника.

Каша получилась горячая, густая, сытная. То, что нужно после драки на холодном склоне.

Мы выскребли котелок до дна. У Олафа перестали дрожать руки, спина выпрямилась. Лицо осталось серым, рана продолжала кровить. После еды у него хватало сил идти.

Я вымыл котелок и залил угли водой. Форга забрала свою пластину, проверила пальцем, не повело ли металл.

Сглаз поднялся первым. Долго смотрел вниз, туда, где тропа проходила между двух черных скал. Потом показал на этот проход костяной иглой.

— Впереди сигнальный пост. Люди, железо, огонь и те три Тени. Они уже знают, что мы идем.

Олаф поднял топор и проверил повязку. Пора идти.

Выход с гор перекрыли.

Блюдо дня: «Гончая каша преследования».Вымоченное и обжаренное мясо горной гончей, сваренное с овсом, горным луком и можжевельником.

Глава 2: Пустаяпастушья хижина

7 день Серпня, 1103 год

Верхние пастбища Южного склона Перевала Ветров.

Олаф повёл нас поперёк склона, выше сигнального поста. Главная тропа осталась внизу, между чёрных скал. Там ходили люди в плащах, возле стены стояли клетки для гончих.

На пастбищах овечьи тропы расходились во все стороны. Мы выбрали одну по старому помёту и следам копыт. Я смотрел под ноги, Олаф следил за постом. Люди внизу смотрели на главную тропу.

Дождь начался мелкий, почти без ветра. Через четверть часа вода стекала за ворот, штаны прилипли к ногам, а на камнях появилась скользкая грязь. От снега выше по склону тянуло холодом.

Форга обмотала сломанный арбалет промасленной тряпкой. Сглаз спрятал разбитые очки Корнелия под рубаху и держал их ладонью через ткань.

Хуже всех приходилось Олафу. Кровь смешалась с дождевой водой и дошла до нижнего края кольчуги. Командир ступал ровно, только правую ногу ставил осторожно: широкий шаг тянул рану в боку.

Я предложил забрать у него топор. Олаф посмотрел так, что проще было бы самому попросить у Форги арбалет и её набор ключей.

Пастушью хижину мы увидели сквозь дождь. Низкая крыша из каменных плит стояла возле пустого загона. Калитка висела на одной петле, между жердями застряли клочья шерсти.

Для летнего пастбища это выглядело паршиво. Пастух мог увести овец от непогоды, но дверь он бы закрыл. Возле распахнутого входа валялся посох с расколотым концом.

Олаф снял топор с плеча и первым подошёл к стене. Форга обошла хижину справа. Сглаз присел у порога и нашёл в грязи тёмные разводы крови. Я вошёл следом за командиром.

Внутри пахло мокрой шерстью, дымом и кислым молоком. Лежанку перевернули, сундук открыли, по полу рассыпали луковую шелуху. Между стеной и скамьёй лежал человек.

Сухой старик с длинными седыми усами прижимал к груди пастуший нож. Услышал шаги, попробовал поднять руку и только царапнул лезвием по полу. Сил у него почти не осталось.

Я присел рядом и назвал себя. Старик посмотрел на мой дрын и кухонный нож. Вид у меня подходил грабителю, только грабители редко представляются и проверяют, дышит ли хозяин.

Дышал он часто, с хрипом. На виске засохла кровь, правое плечо рассекли до мяса, под рубахой темнели следы сапог. Кости вроде целы. При нажатии на бок старик застонал, но воздух из груди не вышел.

Сглаз осмотрел рану костяной иглой и не нашёл яда или скверны. Старик потерял кровь, промок и давно ничего не ел. В холодной хижине он до утра не дотянет.

За домом Форга нашла следы десятка подкованных сапог, двух лошадей и большого стада. Все уходили вниз, к каменному карнизу. Дождь уже размывал края.

Олаф велел проверить пол и крышу. Форга простучала доски, Сглаз заглянул на чердак. Других людей в хижине не было.

— В посту знают, куда мы спускаемся. Через час они доберутся до пастбищ и закроют обход. Берём воду и уходим, пока дождь скрывает нас от зеркал.

Командир говорил разумно. Старик продолжал мёрзнуть на полу.

Я промыл стариково плечо, стянул края полосой от нижней рубахи и укрыл его овечьей шкурой. Потом сказал, что останусь и приведу пастуха в чувство. Живой хозяин расскажет про тропу и людей Легата. Мёртвый годится только как предупреждение.

Олаф сжал челюсти и долго смотрел на меня. Потом поставил топор возле двери и сел лицом к загону.

— У тебя один час. Если старик заговорит раньше, остаток времени потратишь на мою перевязку.

Вода нашлась за хижиной. Ручей стекал из-под каменной плиты в выдолбленное корыто. Сглаз проверил воду и сам напился. Я набрал два котелка.

В нише у очага лежали сухие щепки и несколько кизяков. Форга высекла искру, я добавил дрова из-под лежанки. От мокрой одежды пошёл пар.

Старик проглотил несколько глотков тёплой воды. Со второго раза выговорил, что зовут его Гордеем. Про сына сказать не смог: закашлялся и снова закрыл глаза.

Люди Легата искали в сундуке деньги и пропустили продукты. Под холстиной лежал ячмень, с балки свисало курдючное сало. В глиняном кувшине сохранилось кислое молоко, рядом нашёлся круг сухого овечьего сыра.

Возле ручья росла молодая крапива. Для пяти мокрых и голодных людей запасов хватало.

Готовка

Гордею требовалось горячее и достаточно жидкое, чтобы есть без усилий. Олафу нужен был жир, иначе его опять начнёт трясти. Остальным годилось всё, что согреет живот.

Домашний котёл висел над очагом на цепи. Я выскоблил из него золу и мышиный помёт, дважды ополоснул и прогрел над пламенем. Свой котелок оставил для кипятка.

У курдючного сала пожелтел наружный край. Я его срезал, остальное порубил кубиками и вытопил в большом котле. Кусочки стали коричневыми, жир пах овечьим мясом.

Форга перебрала ячмень, поглядывая на дверь. Отсыпала мне четыре горсти, мешок завязала и поставила возле Гордея. Запасы принадлежали ему.

Ячмень промыл и высыпал в горячий жир. Если сварить его сразу, вкус останется мучным. После обжарки зёрна потемнели и запахли орехом.

На обжарку хватило пяти минут. Дольше держать было опасно: обуглённый ячмень испортит весь котёл.

Из малого котелка я влил горячую воду. Когда похлёбка закипела, поднял котёл на одно звено и прикрыл крышкой. Ячменю требовалось не меньше сорока минут.

Сглаз нарвал верхние листья крапивы у ручья. Я трижды смыл с них песок, обдал кипятком, отжал и порубил. После горячей воды крапива уже не жгла руки и пахла свежей травой.

Сухой сыр я настрогал ножом и растёр в миске с горячим отваром. Так он разойдётся в котле ровно, без липких комков.

Пока ячмень варился, Олаф позволил сменить повязку. Кожа по краям раны стала горячей и твёрдой. Сглаз приложил травы, я затянул сухую ткань. После перевязки командир лёг у стены.

Форга села у двери и разобрала арбалет на коленях. Три последних болта она разбила вместе с зеркалами, зато руки оставались заняты делом.

Через сорок минут зёрна легко раздавливались ложкой. Я добавил крапиву, через несколько минут влил сырную смесь. Отвар посветлел и загустел. Сухой сыр дал достаточно соли.

Кислое молоко сохранилось хорошо: сверху отделилась сыворотка, запах оставался чистым. Сглаз проверил кувшин и разрешил лить.

В кипятке кислое молоко соберётся жёсткими хлопьями. Я снял похлёбку с цепи, немного остудил и отдельно смешал молоко с горячим отваром. Потом влил его тонкой струёй, постоянно мешая. Похлёбка стала светло-зелёной и густой.

Первую миску я налил Гордею. Добавил кипятка, размял ячмень и остудил у двери. Старик выпил отвар, прожевал несколько зёрен и сам взял миску. Левая кисть у него почти не сгибалась, поэтому я придерживал край.

После половины миски Гордей перестал дрожать. Он попросил положить погуще и провёл ложкой по дну. Видать, пастух признаёт только похлёбку, в которой ложка стоит.

Я долил ему из котла и раздал еду остальным. Олаф съел свою порцию медленно, вытер миску куском старой лепёшки и снова лёг, уже без топора в руке.

Форга ела возле двери, Сглаз устроился рядом с Гордеем. Себе я налил последним.

Ячмень сохранил лёгкий вкус жареного ореха. Крапива дала свежесть, сухой сыр — соль и овечий запах, а кислое молоко добавило мягкую кислинку. После молока курдючный жир ощущался мягче.

Для дождливого пастбища лучше не придумаешь.

Гордей доел и рассказал про утро. Люди в чёрных плащах отобрали стадо и потребовали проводника. Старик указал обычный спуск. За это его избили, а семнадцатилетнего Луку увели вести обоз Легата по короткой тропе.

— Их около десятка, двое верхом. До карниза они дошли перед дождём и там встали. Луку привязали возле овец. За лагерем начинается козья полка, по ней к Белой Щели выйдете раньше людей с большой дороги. Только сына моего там оставлять нельзя.

Последнее он сказал уже твёрдо. Гордей лежал под шкурой, но за посохом потянулся сам.

Олаф слушал с закрытыми глазами. Потом велел отдыхать до сумерек. Козья полка позволяла обойти сигнальный пост и вернуть потерянные часы, но сначала предстояло забрать Луку и стадо. Дождь уже смыл наши следы на пастбище.

В накрытом котелке я оставил Гордею две миски похлёбки. Сыр и большую часть ячменя положил возле лежанки. Старик сам отсыпал нам две горсти зерна на дорогу. На козьей полке лавок не будет.

Пока Олаф спал, я вымыл посуду, подсушил одежду и осмотрел Гордеево плечо. Кровь больше не шла. Сглаз следил за дорогой, Форга выправила зубец арбалета и нашла ремень для тетивы.

Через несколько часов дождь ослаб. Олаф поднялся без помощи и проверил повязку. Жара стало меньше, чёрные края раны остались. Одного котла похлёбки хватило на сон и ровный шаг.

Гордей тоже встал. Опираясь на посох, вывел нас за загон и показал вниз. Под каменным карнизом горели три костра. Между ними ходили люди, из темноты доносился звон овечьих колокольчиков.

Возле среднего костра сидела высокая тонкая фигура со связанными руками. Гордей сразу узнал сына и показал дальше, за край лагеря. Там начиналась короткая тропа к Белой Щели.

Блюдо дня: «Зелёная похлёбка старого пастуха».Обжаренный на курдючном сале ячмень с молодой крапивой, сухим овечьим сыром и кислым молоком.

Глава 3: Стадона каменном карнизе

7 день Серпня, 1103 год

Каменный карниз над южным ущельем.

До лагеря Гордей дошёл сам, опираясь на посох и мой ремень. После похлёбки ноги его слушались, но на неровных камнях старик хватался за отбитые рёбра.

Последние шагов сто мы проползли по мокрой траве. Карниз расширялся возле скалы и сужался над обрывом. Три костра освещали палатки, телегу и стадо. За овцами виднелась тропа к Белой Щели.

Людей Легата я насчитал девять. Часть грелась у костров, остальные сторожили телегу и край карниза. Мечи и копья они укрыли от дождя лучше собственной одежды.

Пленных держали возле верёвочного загона. Там сидели Лука и двое погонщиков. Рыжие волосы пастушьего сына были видны издалека. Из надорванного серьгой левого уха ещё шла кровь.

Гордей сразу пополз вниз. Я поймал его за пояс и вернул за камень. С такими рёбрами старик громко упадёт на середине склона.

Форга нашла длинную трещину возле внешнего края. Каменную плиту подпирали два выступа. Если забить клин и надавить ломом, половина лагеря рухнет в ущелье.

— Дайте мне пять минут у трещины. После первого толчка им уже не понадобятся ни мост, ни застава.

Форга посмотрела на Луку и сама убрала клин обратно в сумку.

Олаф выбрал скрытый спуск вдоль складки в скале. Форге досталась телега у верхнего выхода, Сглазу — овцы, мне — верёвки на пленниках. Командир собирался встретить тех, кто удержится на ногах.

На боку у него выступила свежая кровь. Бой требовалось закончить быстро, без бега и погони.

Гордей назвал Сглазу это место и покойного пастуха, который поставил здесь первый загон. Гоблин положил на камень клок шерсти и семь зёрен ячменя. Затем назвал себя и попросил местных духов пройти среди овец.

Внизу овцы одна за другой подняли головы и повернулись к тёмному краю карниза.

Между стадом и обрывом двигались три серые фигуры размером с собак. Они появлялись на миг и пропадали. Люди у костров их не увидели. Овцы увидели.

Стадо сбилось к середине. Молодой баран рванул верёвку грудью, за ним пошли остальные. Колышки вылетели из щелей, овцы втоптали крайнюю палатку в грязь.

Солдат возле пленных начал хлестать овец ремнём. Стадо повернуло к кострам, опрокинуло котёл и сбило двоих людей с ног.

Олаф вышел к среднему костру обычным шагом. Первый солдат заметил его поздно. Топор ударил в плечо, обух попал второму в лицо.

Я пошёл следом среди мокрых спин, рогов и сапог. Одна овца врезалась мне в бедро. Возле пленных охранник бросил ремень и вытащил меч.

Он целил в Луку. Я поймал удар железным концом дрына и толкнул. Солдат упал на натянутую верёвку. После второго удара я добрался до узлов.

Верёвку перерезал кухонным ножом. Освободил Луку и двух погонщиков. Один сразу подобрал копьё, второй остался на земле с разбитым коленом.

Трое солдат бросились к верхнему выходу. Форга выбила камень из-под колеса и перерезала привязь. Гружёная телега прокатилась поперёк карниза и перекрыла проход.

С телеги посыпались чёрные ящики с железными скобами. На треснувшем углу одного показалась просмолённая оболочка. Форга ударила молотком по руке солдата, полезшего через колесо.

У среднего костра третий противник держал перед Олафом копьё. Командир отбил наконечник, подпустил человека ближе и ударил коротко, без замаха.

Олаф опёрся ладонью на древко. Кровь прошла сквозь повязку, ближайшие солдаты уже лежали. Погонщик с Лукой прижали остальных к телеге. Гордей свистнул, и овцы собрались у скалы.

Солдаты сложили оружие. Форга связала им руки их же ремнями и посадила возле разбитой палатки. До сигнального поста никто не добрался.

Лука подошёл к отцу, обнял осторожно и увидел кровь на повязке. После этого парень задрожал всем телом. Во время боя времени на дрожь у него не было.

Один костёр затоптали, возле второго лопнул бурдюк с сывороткой. В среднем ещё горели поленья. Возле телеги вода стекала по желобу для стада.

Молодой баран лежал у порванного загона. В давке ему сломали переднюю ногу, кость вышла наружу. Гордей провёл ладонью по его шее и отдал животное нам. До безопасной долины баран всё равно не дойдёт.

Погонщики двое суток ели сухие корки, Лука с утра не получил ничего. Олафу снова требовался отдых. Из барана можно было быстро накормить всех, сыворотка годилась для почек и соуса.

Готовка

Барана я зарезал сразу. Гордей держал голову, Лука подставил чашу под кровь. Пока парень смотрел на нож, руки работали уверенно. Потом он отвернулся.

Тушу подвесили к раме загона. Я вымыл руки и нож водой из желоба. Сглаз проверил мясо и не почувствовал скверны. Рядом лежали чёрные ящики, так что проверка была нужна.

Желчный пузырь отделил вместе с протоками и отложил подальше. Одна капля желчи испортит всю печень.

Сердце промыл и разрезал вдоль камер. С почек снял плёнки и вырезал белые жилы. Печень нарезал толстыми ломтями, чтобы она сохранила сок.

В телеге нашёлся второй бурдюк сыворотки. Из надорванного первого сохранилось несколько черпаков. Я залил ими почки на десять минут, чтобы смягчить мясо и резкий запах.