Записки Черного Повара 2: Пир для Дракона

Глава 1: Будни «Золотого Грифона»

21 день Сытня, 1103 год

Кнехт, таверна «Золотой Грифон».

Прошла неделя.

Целая неделя с того пира. Когда делили золото и прощались. Кто-то ушел насовсем, кто-то — до следующего заказа.

А мы остались.

Я, Олаф, Гроб да Сглаз.

Остались в таверне «Золотой Грифон». Лучшая дыра в этом городе, если верить хозяину. Не «Дырявый Кошель», конечно, тут хоть крысы по столам не бегают. Вроде.

Золото карман тянет.

Тяжелое, приятное. Но толку с него? Лежит на дне кошеля и лежит.

А руки без дела ноют. Мои — по рукояти «дрына» да по ножу кухонному. У Гроба — по дубине. У Олафа…, а хрен его знает, по чему у него руки ноют. По топору, наверное. Он вообще весь как один большой топор. Сидит в углу, молчит, пиво цедит. Наблюдает. Всегда наблюдает.

Скука.

Вот она, главная беда наемника в отпуске. Не вражеский меч, не яд в вине, а она. Скука. Вязкая, как болото. Засасывает. Мысли дурные в голову лезут.

Гроб уже третий день мрачнее тучи. Только и делает, что рыгает да кружкой по столу стучит.

Сглаз, тот вообще с ума сходит. Перебирает свои кости, побрякушки, что-то шепчет. Вчера пытался с тараканом договориться, чтоб тот ему пива принес. Таракан оказался несговорчивый.

А я…, а что я?

Я пью это кислое пиво и думаю. Думаю, что даже в походе, все наши блюда были с душой.

А тут без души все. И еда, и пиво, и жизнь эта.

Вечер.

В таверну ввалилась орава. Пять бугаев. В доспехах блестящих, новехоньких. С гербами какими-то на плащах. Баронские рыцари видать. Шумные, сытые, рожи заносчивые.

Прошлись по залу, как будто им все тут принадлежит. Хозяин перед ними лебезит, девка-служанка юлой вертится.

Один из них, самый говорливый, с усиками жидкими, заметил Гроба. Гроб как раз очередную кружку осушил и на стол ее с грохотом поставил. Рыцарь ухмыляется.

— Смотрите, господа! — кричит, значит, на весь зал. — Орк пытается пить из кружки, а не из лужи! Какая нелепица!

Его дружки гогочут. Громко, противно.

Гроб медленно повернул свою зеленую башку. Глаза у него маленькие, красные, как угли. Смотрит на рыцаря.

Так, что смех в зале потихоньку смолкает.

— Я из твоей черепушки пить буду, если рот не закроешь, — голос у Гроба тихий, но тяжелый. Как могильная плита.

Рыцарь на миг бледнеет, но потом хорохорится. Видать, решил, что их пятеро, сдюжат. Делает шаг к нашему столу.

— Ты что сказа…

Не договаривает. Олаф, что до этого сидел неподвижно, как скала, встает во весь рост. Встает и просто смотрит на них. Холодно, как зима на Севере.

— Он это сделает, — говорит Олаф так же тихо, как и Гроб. Зловеще, скрепяще. В его голосе сталь. — А Брюква потом из остатков сварит похлебку. Хотите войти в сегодняшнее меню?

Рыцари переглянулись.

Видят Олафа, его шрамы, его топор у пояса.

На меня глянули — а я что, я не маленький.

Глянули на Сглаза, тот скалится во всю пасть, гнилые зубы показывает.

Но, видать, дурь и выпивка уже сделали свое дело. Говорливый машет рукой.

— Да они охренели там все что ли?!

Это последнее, что он говорит внятно.

Его дружок кидается на Гроба. Тот просто ловит руку рыцаря, летящую ему в лицо, и сжимает. Хруст. Такой сочный, как от куриных косточек. Рыцарь воет. Глядя на свою руку, вывернутую под странным углом. Заваливается на пол.

Говорливый выхватывает меч и кидается на Олафа.

А Олаф… он вжик в сторону и подножку. А вслед по хребту на отмашь. Коротко, жестко.

Рыцарь складывается пополам, свистит, сопит, булькает. Меч на пол выронил. Тот звенит как сковородки на кухне.

Остальные трое замерли. На главаря смотрят - тот все вдохнуть пытается. Да на второго своего, что руку баюкает сломанную.

Видать что-то в мозгах включилось. Поняли, что это не та драка, что им нужна. Подхватывают своих и позорно сваливают за дверь.

В таверне тишина. Только Гроб пивом булькает, горло пересохло видать.

Олаф хмыкнул, подошел к хозяину. Вытащил из-за пояса мешочек. Небольшой. Кинул его трактирщику.

— Мы остаемся. На месяц, — говорит он. — Эта таверна теперь наша. Посетителей не пускать. Еду и выпивку — нам. Вопросы есть?

А хозяин что? Ему только в радость. Тут же лебезит начал, посудник.

Я головой раскинул. Раз начали, нужно продолжать.

Пошел на кухню, нашел главного повара.

В глазах ужас. Весь дрожит.

— Иди, отдохни, и прихвостней своих забери — говорю я, глядя на него сверху вниз. — Тут мужикам нужна еда, а не твои слезы в супе.

И тоже ему мешочек кинул, уже свой.

Он икает, кивает и пулей вылетает через заднюю дверь. За ним вся кухонная челядь толпой.

Ну вот. Теперь можно и делом заняться.

Готовка

В кухне «Золотого Грифона» пахнет страхом и подгоревшим луком.

Не самое лучшее сочетание. Но это поправимо.

После такой стычки, пусть и короткой, нервы у всех на пределе.

Гроб зол. Олаф собран, но внутри у него тоже все кипит. Даже Сглаз дергается больше обычного.

Им нужна не просто жратва. Им нужна терапия. А лучшая терапия для воина — это хорошее, честное, основательное жаркое.

Я не стал искать чего-то экзотического.

В кладовой этой таверны нашлась отличная говядина. Задняя часть, большой кусок, с хорошей прослойкой жира. То, что надо. Нашлись и коренья — морковь, пастернак, несколько крупных луковиц. И, что самое главное, в погребе стоял бочонок с темным, густым пивом. Не просто выпивка, а полноценный ингредиент.

Первым делом — мясо.

Я нарезал говядину крупными, с мужской кулак, кусками. Никакой мелочи. Каждый должен чувствовать вес не только в руке, но и на языке. Раскалил на очаге большой чугунный котел, плеснул на дно немного масла. Когда оно зашипело, я бросил туда мясо. Не все сразу, а по несколько кусков, чтобы они именно жарились, а не тушились в собственном соку. Цель — не приготовить, а запечатать. Создать со всех сторон плотную, румяную корочку, которая не даст сокам вытечь во время долгого томления. Это основа основ.

Когда все мясо было обжарено и отложено в сторону, в тот же котел полетел крупно нарезанный лук.

Он тут же начал вбирать в себя все мясные соки, оставшиеся на дне, становясь золотистым и сладким. Следом — морковь, пастернак и несколько зубчиков чеснока, просто раздавленных плоскостью ножа. Еще несколько минут на огне, пока овощи не отдадут свой аромат.

А затем наступил черед пива.

Я влил в котел почти половину бочонка. Оно зашипело, запенилось, поднимая со дна все самое вкусное. Деревянной ложкой я тщательно прошелся по дну, чтобы ни одна частичка вкуса не пропала зря. Вернул в котел мясо. Оно почти полностью скрылось в темной, ароматной жидкости. Добавил пару лавровых листов, несколько горошин черного перца.

И вот теперь — терпение. Я отодвинул котел с огня почти полностью, чтобы варево в котле не кипело, а лишь лениво вздыхало, изредка пуская пузыри.

Накрыл крышкой и оставил. На пару часов. Не меньше.

Это не быстрая тавернская стряпня.

Это ритуал. За это время грубые куски мяса превратятся в нежнейшие волокна, пиво потеряет горечь, отдав блюду лишь свой глубокий, хлебный дух, а овощи растворятся, создав основу для густого, насыщенного соуса.

За полчаса до готовности пришел черед последнего штриха.

Я взял несколько кусков черствого хлеба, что остался от завтрака, срезал корки, а мякиш размочил в небольшом количестве горячего бульона из того же котла. Потом протер эту кашицу через сито. Этот простой, почти крестьянский прием, который местный повар посчитал бы дикостью, и есть секрет настоящего жаркого. Я ввел эту хлебную массу в котел. Она не просто загустила соус — она придала ему невероятную бархатистость и сытность.

Когда я снял котел с огня, в кухне стоял такой аромат, что мог бы успокоить даже разъяренного медведя.

Аромат дома, покоя и правильной, мужской еды.

Блюдо дня: Жаркое «Спокойные Нервы», из лучшей говядины, томленой в темном пиве с кореньями, доведенное до совершенства простым, как сама жизнь, куском черствого хлеба.

Глава 2: Гонец в Огне

21 день Сытня, 1103 год

Ночь. Таверна «Золотой Грифон».

Жаркое зашло хорошо.

После него в таверне тихо стало.

Даже Гроб, завалился спать на лавке. Храпит как-то мирно. Громко, конечно, как всегда, но без злости.

Сглаз в углу шуршит своими амулетами.

Олаф наточил топор. Прикорнул у очага. Спокойно сидит, голову повесил. Но я-то знаю, он не спит. Никогда не спит.

Я убрался на кухне. Приятно, когда работа сделана. И сделана хорошо.

Сел в зале, сижу, смотрю на огонь, на своих.

Ляпота, спокойствие. Тишина да покой...

А потом грохот.

Дверь в таверну не открыли. Ее выбили. Просто вынесли к чертям, будто бык рогом боднул.

Внутрь ввалился мужик. Весь в кровище, одежа в клочья. Упал, попытался встать. Не смог. Только хрипит и кровью на пол плюет.

За ним в проем двое сунулись. Тихо, как тени.

Черная кожа, капюшоны натянуты. В руках кинжалы длинные, почти мечи. С них что-то черное капает. То ли кровь, то ли яд, хрен поймешь.

Гроб уже на ногах, рычит.

Олаф свой топор в сторону откинул, меч выхватил.

Раненый мужик голову поднял, глазами ищет кого-то. Олафа увидел, расслабился.

— Олаф… — хрипит. — Черное Отребье… Барон фон Штрудель… Дракон… Они за мной…

Те двое ждать не стали. Рванули вперед. Один на Гроба, второй на Олафа.

Профи. Двигаются быстро, без шума.

Зазвенела сталь.

Гроб первого на себя принял, дубиной своей отмахивается.

Олаф второго к гонцу не пускает, мечом отбивается.

— Брюква, воды и тряпок! — крикнул Олаф, а сам еле успевает кинжал отбивать. — Сглаз, не дай ему сдохнуть, он нам еще не все рассказал!

Сглаз уже у гонца, рвет на нем рубаху. Мазью какой-то вонючей раны замазывает, бормочет.

Я к бочке с водой. Только обернулся, а тот, что с Гробом дрался, кинжал метнул. Не в орка. В гонца.

Гроб развернулся, подставил грудь. Кинжал в ребра ткнулся, глубоко не вошел.

Орк взревел и кулаком убийце в харю заехал. Смачно так.

Тот башкой об стену шмяк и обмяк.

Второй хотел свалить, но его Олаф догнал. Ткнул мечем вдогонку. Убийца захрипел и развалился на полу. Из спины кровь хлещет. Весь пол залил.

Я к очагу. Там кочерга стояла. Здоровая, чугунная. То что надо.

Первый убийца, которого Гроб оглушил - в себя приходит. За ножом потянулся.

Ну я подошел и этой кочергой его по башке и приложил.

Звякнуло знатно, будто не по черепушке, а по котлу вдарил.

Но у него голова то не чугунная, лопнула. Тоже завалился на пол.

В таверне воняет кровью и потом.

И гонец на полу хрипит. Все тише и тише.

Готовка

Это не еда. Это лекарство.

Раненый на лавке лежит. Холодный, как лед. Сглаз своими припарками кровь остановил, это да. Но жизнь из мужика уходит с каждым вздохом, как вода сквозь пальцы. Ему нужно было тепло. Не от огня, не от одеял. Внутреннее. Ему нужна была сила, которую не дадут никакие бинты.

Я не думал. Я действовал. Знания, что вложил в меня Мастер, всплыли в голове сами собой, четкие и ясные, как рецепт в поваренной книге.

Цель: не набить брюхо, а запустить сердце, не утолить голод, а обмануть смерть.

В кладовой таверны, после нашего жаркого, остались кости. Большие, говяжьи, с остатками мяса. То, что нужно. В них — вся суть, весь костный мозг, вся глубинная сила животного. Еще я нашел куриные потроха, что местный повар отложил, видать собакам. Сердечки, печенка, желудки. Мастер учил, что в них — искра жизни, быстрая энергия.

Я раздул огонь в очаге до ревущего пламени.

Кости бросил прямо на угли. Не варить, нет. Сначала — обжечь. Огонь лизал их, вытапливая жир, запечатывая снаружи, «раскрывая» их душу. По кухне поплыл густой, тяжелый дух жареного мяса и кости. Это был первый шаг. Пробуждение.

Пока кости проходили крещение огнем, я готовил остальное.

Коренья — морковь, корень пастернака — почистил и нарезал крупно. Их задача — отдать свою земляную сладость и силу. И травы. Из своего личного, заветного мешочка. Не те, что для вкуса. Другие. Пучок сушеного «Кровостока» — жесткой, горькой травы, что, по словам Мастера, способна заставить кровь загустеть даже внутри тела. И щепотка «Зимогрея» — мелких, серых листьев, которые при варке отдают все свое накопленное за лето тепло. Это была почти алхимия.

Обжаренные, потемневшие кости я переложил в глубокий котел. Туда же — потроха и коренья. Залил чистой, холодной водой. Поставил на самый слабый огонь, на самый край очага. Бульон не должен кипеть. Он должен томиться. Часами. Медленно, терпеливо, вытягивая из каждого ингредиента его последнюю каплю сути. Это процесс не варки, а экстракции.

Через час жидкость в котле из простой воды превратилась в нечто иное. Она стала золотистой, почти янтарной. Сверху плавали мелкие капельки жира, как драгоценные камни. Аромат изменился. Он стал сложным, глубоким.

Пахло не просто едой. Пахло силой.

В самый последний момент я бросил в котел травы. Накрыл крышкой. Пять минут. Не больше. Чтобы они отдали свою силу, но не успели превратить бульон в горькое зелье.

Процедил его через несколько слоев чистой ткани.

Получился не бульон. Получился эликсир. Прозрачный, как слеза, золотой, как полуденное солнце.

С миской этого бульона я подошел к гонцу. Олаф поддерживал ему голову. Я зачерпнул ложкой. Осторожно, по капле, влил ему в рот. Он сглотнул. Раз. Другой. Третий.

С каждым глотком в его щеках, казалось, появлялось немного цвета. Дыхание стало ровнее. Глаза, до этого мутные, обрели толику осмысленности.

Он не был спасен. Не еще. Но я дал ему шанс. Я дал ему то, чего не могли дать ни меч, ни магия. Я дал ему толику жизни, сваренную на медленном огне.

Блюдо дня: «Бульон Спасения». Концентрированная жизнь, сваренная из обожженных костей и куриных сердец, с силой целебных трав, способная вытащить с порога смерти.

Глава 3: Сбор Авантюристов

22 день Сытня, 1103 год

Кнехт, таверна «Золотой Грифон».

Мужик очухался.

Ну, тот, гонец. Мой бульон, видать, и правда не просто вода с костями.

Сглаз еще его своими травками обложил, так что через пару часов он уже не хрипел, а вполне сносно говорил.

Слабый был, как котенок, но живой.

Рассказал. Про какого-то барона фон Штруделя. Про его земли, что на востоке. И про дракона, что там завелся. Тварь, говорит, огромная, летает, деревни жжет, скот ворует. Обычное драконье дело.

А барон, значит, платит. Платит столько, что у Гроба аж челюсть отвисла. А у Гроба челюсть крепкая, просто так не отвисает.

Гонец говорит, барон ищет лучших. И прослышал про «Черное Отребье». Вот и послал его. А по дороге на гонца эти, в черном, и напали. Недруги, видать. Или просто уроды.

Олаф слушал, не перебивал.

Желваки на скулах ходили. Я его знаю. Он не золото увидел. Он опасность почуял.

А где настоящая опасность, там и настоящая работа. И настоящие деньги.

— Хорошо, — сказал он, когда гонец закончил. — Мы беремся за дело. Но отряд у нас поредел. На дракона с такой оравой не ходят. Нужен добор.

Олаф вышел.

Вернулся через час. Сказал, что послал весточку, должны явиться новые ребята.

И они явились. К обеду. Двое.

Первая — гномиха. Коренастая, широкая, как бочка. Волосы каштановые в сложную косу заплетены, а в косе шестеренки какие-то, кольца медные. Руки мозолистые, сильные. За спиной арбалет чудной конструкции, а на поясе — целый набор инструментов. Смотрела на всех исподлобья, будто мы все — механизмы, которые плохо смазали.

Форга, дочь Грома.

Второй — полная ей противоположность. Человек. Худой, сутулый, как знак вопроса. В рясе какой-то поношенной, но чистой. В очках с толстыми линзами, за которыми глаза большие, вечно обеспокоенные. Нервный, пальцы в чернилах, все время что-то в книжечку свою царапает.

Брат Корнелий, алхимик.

Олаф на них посмотрел, как на товар на рынке. Потом кивнул на сломанную лебедку у входа в подвал. Ее еще рыцари эти доломали, когда их вышвыривали.

— Слова — ветер, — сказал он гномихе. — Вот сломанная лебедка. У тебя час.

Форга подошла, пнула механизм ногой.

— Кто это делал? Орк-одноручка? — проворчала она. — Тут все менять надо!

Но достала инструменты и принялась за дело. Без лишних слов.

Потом Олаф бросил на стол кинжал одного из убийц. Тот, с ядом.

— Ты, — сказал он Корнелию. — Что это?

Корнелий, брезгливо взяв кинжал тряпкой, поднес его к носу. Понюхал.

Глаза за линзами на миг расширились от… восторга?

— Яд Гнилой Тени… — прошептал он, будто стихи читал. — Некротический агент. Очень редкий. Очень дорогой.

Пока он рассказывал, Форга уже управилась. Лебедка скрипнула, но заработала. Корнелий уже расписывал в своей книжке противоядие, которое, по его словам, сделать почти невозможно, но он попробует.

— Неплохо, — сказал Олаф. — А теперь проверим, как вы работаете вместе. Гроб!

Орк поднялся, хрустнув костяшками.

— Вы двое. Против него, — Олаф кивнул на новичков. — Бой учебный. Но если он вас достанет — лечить буду я. Кочергой.

Гроб оскалился. Форга схватилась за арбалет. Корнелий побледнел и полез в свою сумку за склянками.

Началось.

Гроб попер на них, как бык. Форга выстрелила. Не в орка, а в пол перед ним. Болт, ударившись о камень, разлетелся на мелкие осколки, которые брызнули Гробу в лицо. Тот взревел, заслоняясь. А Корнелий в этот момент кинул под ноги орку склянку. Та разбилась, и на полу растеклась какая-то скользкая, маслянистая дрянь. Гроб поскользнулся, потерял равновесие. И пока он пытался устоять на ногах, Форга уже перезарядила свой арбалет и целилась ему в колено.

— Достаточно! — рявкнул Олаф. — Хватит. Приняты.

Новички перевели дух. Переглянулись. Один — мозг. Вторая — руки. Может, и сработаются.

Готовка

Новички прошли проверку Олафа. Но не мою.

Сила в бою, ум в голове — это хорошо. Но отряд — это не механизм. Это котел. В нем все должно вариться вместе, а не лежать отдельными кусками. Надо было понять, что они за «ингредиенты». Поэтому к ужину я решил сварить не просто еду. Я решил сварить им тест.

Решил сварить похлебку.

Я взял жирную свинину, что дает сладость.

Курицу — мясо нейтральное, впитывающее другие вкусы.

И говяжьи почки, которые, если неправильно приготовить, дадут горечь и жесткость.

Овощи тоже подобрал с умыслом: сладкая морковь, землистый пастернак, простой картофель.

И, конечно, специи. Целый оркестр. Острый перец, чтобы жег. Душистый тмин, чтобы дурманил. И щепотка горьких трав из моих запасов, тех, что обычно кладут в лекарства, а не в еду.

Процесс был сложный.

Каждый вид мяса я обжаривал отдельно, доводя до нужного состояния. Почки долго вымачивал в соленой воде, потом быстро обжарил с луком, чтобы убрать лишнюю горечь, но оставить характерный привкус.

Овощи закладывал в котел в строгой последовательности, чтобы одни успели развариться в пюре, дав густоту, а другие остались чуть твердыми, создавая контраст.

Это была не просто похлебка. Это была ловушка для языка. Намеренный вкусовой диссонанс.

Первое, что чувствуешь, — это мясная, сытная основа.

Потом приходит сладость от свинины и моркови.

А за ней — легкая, почти незаметная горечь от почек и трав.

И в самом конце, когда уже проглотил, в горле вспыхивает острое послевкусие перца.

Блюдо-загадка.

Я разлил похлебку по мискам и молча наблюдал.

Форга, гномиха, схватила ложку и принялась есть. Быстро, методично, не обращая внимания на вкус. Для нее это было топливо. Калории. Энергия для работы. Она доела, отодвинула пустую миску и принялась чистить свой арбалет. Практичная до мозга костей.

Понятно.

А вот Корнелий… он замер после первой же ложки. Поднес ее к носу, понюхал. Снова попробовал, но уже чуть-чуть, перекатывая на языке. Его глаза за толстыми линзами задумчиво сузились.

— Интересно… — пробормотал он, скорее себе, чем кому-то. — Горечь корня… похоже на мандрагору, но слабее… она смягчена сладостью, возможно, меда или пастернака. Но острота перца… она здесь не просто так. Она здесь, чтобы скрыть третий, едва заметный вкус… это… грибы? Какие-то лесные, с ореховым привкусом?

Я молча кивнул.

Он не просто съел. Он понял. Разобрал мое блюдо на части, как Форга свою лебедку.

Этот худой, нервный мужик был не просто теоретиком, который читает книжки. Он был мастером. Такого же склада, что и я. Только его котел — это реторта, а его специи — яды и минералы.

Мы с Олафом переглянулись и криво улыбнулись друг другу.

Да. С этими можно и на дракона.

Блюдо дня: «Похлебка Оценки». Сложное, многослойное варево из мяса и овощей, не для насыщения, а для проверки ума и характера.

Глава 4: Первые Тени на Тракте

25 день Сытня, 1103 год

Тракт на восток.

Выдвинулись.

Дорога на восток. Пыль, скука.

Новички, Форга и Корнелий, держатся особняком. Она все время возится со своим арбалетом. Что-то крутит, мажет смазкой.

А Корнелий идет, уткнувшись в свою книжку, спотыкается о каждый корень.

Странная парочка. Но дело свое, вроде, знают.

Шли два дня. Ничего. Только пыль да редкие деревни, где на нас косились, как на чуму.

А на третий день потянуло дымом.

Мы тогда как раз из низины выходили.

Впереди, за поворотом, что-то чадило. Вонь стояла… не как от костра. Горелое дерево, да. Но еще что-то. Жженая ткань. И мясо. Сладковатый, тошнотворный запах.

Олаф дал знак. Мы за оружие. Двинулись вперед, осторожно.

За поворотом караван. Точнее, то, что от него осталось.

Пять телег, догорают. Лошади лежат в упряжи, перерезаны глотки.

И люди. Купцы, охрана. Их немного, человек десять.

Но дело не в этом.

Они… странные. Не просто убиты. Будто из них всю влагу высосали. Кожа сухая, пергаментная, обтягивает кости. Как будто не вчера их убили, а год они тут на солнце лежали.

На бортах повозок, там, где не сгорело, кто-то вырезал знаки. Кривые спирали, закрученные внутрь.

— Плохие духи! Очень плохие! — зашипел Сглаз, отступая на шаг. Он вытащил какой-то оберег из когтей и перьев. — Не звери это уже!

Корнелий, наоборот, подошел ближе. Нагнулся над одним из тел, но не дотронулся. Присмотрелся, что-то пробормотал.

— Их плоть… она нестабильна, — говорит, и очки так на нос задвигает. — Это некротическая энергия.

И тут из леса донесся вой.

Не просто вой. Голодный, злой. А потом еще один. И еще. Целая стая.

Мы в круг. Спина к спине.