Почему я?

Почему я?

Зима в этом году выдалась какая-то странная. Новый год был не за горами, а снег выпал только один раз, и то, не пролежав и суток, он съежился и растаял, не отстояв своего положенного права лежать до весны, покрывая землю, как простыней, белым саваном. Смешиваясь с ледяными косыми струями декабрьского дождя, он стыдливо сбежал, скатываясь ручьем в решетки городской канализации, оставляя после себя мокрый черный блестящий асфальт, в который были вкраплены своеобразным орнаментом последние опавшие в ноябре и не убранные нерадивыми дворниками листья. Казалось, что все – зима отступила насовсем и до весны нас ждет только пасмурная, нехолодная погода. Вот и скворец почему-то так подумал, возможно, посчитав, что справится со всеми превратностями такой зимы, а возможно, по глупости или из чувства полного несогласия с законами природы. Бунтарь, одним словом.

Каждый день утром, идя на работу, я встречал его за обычным для его популяции занятием – увлеченным копанием тонким, острым, черным клювом в пожухлой, свалявшейся, прелой листве в поисках пропитания. Завидев меня, он не убегал, на время останавливался, отвлекаясь от своего занятия и смешно вертя головой. Его глазки-бусинки смотрели на меня очень внимательно и сосредоточенно. «Почему ты не улетел, дурачок ты этакий?» – каждый раз я спрашивал его.

Этот скворец, пошедший наперекор всему, наплевав на все каноны, внушал мне чувство уважения. Понимая, что еду ему будет находить с каждым днем все труднее и труднее, я дал себе твердое обещание подкормить мужественного скворца – принести ему кусочек хлебушка, но каждый раз, собираясь бегом на работу, выскакивая в последний момент из дома, одновременно втискиваясь в куртку и застегиваясь на ходу, я забывал сделать это. Встречая скворца по ходу, задавал ему все тот же вопрос: «Почему ты не улетел, дурачок?» Скворец ничего не отвечал, только пронзительно смотрел на меня. Я же, не получая ответа от гордой птицы, торопился на автобус.

Ночью подул холоднючий, пронизывающий насквозь, до самых костей, северный ветер. Температура резко упала до минус девяти. Сегодня я не забыл о своем обещании – положил в карман заранее приготовленную горбушку черного хлеба. К сожалению, было поздно, скворец не пережил холодной ночи. Его небольшая тушка лежала на боку, вмерзшая одним крылом и скрюченной тонкой лапкой в ледяную лужу, голова неестественно вывернута. Ветер вовсю трепал пушистые перья, а черные глаза-бусинки смотрели поверх меня куда-то далеко в небо. Мне казалось, что наверняка этот храбрый, бесшабашный скворец, замерзая, в ожидании рассвета вспоминал в последние минуты перед смертью те летние денечки, когда он, резвясь, парил в высоком небе на уровне облаков, а теплые лучи солнца, ласково касаясь кончиков крыльев, согревали его ранним утром.

Странно. Я вроде никогда не был сентиментальным. Но тут смерть бунтаря скворца расстроила меня до слез. Теребя в кармане невостребованный хлеб, разрывая его пальцами на мелкие кусочки, я чувствовал свою вину. Казалось, подкорми птицу вовремя – и он пережил бы временную непогоду, благополучно дожил бы до следующей весны, доказав всем, что кто-то может быть сильнее обстоятельств и законов природы, стоит только сильно захотеть. Выкинув из кармана ставшие уже ненужными хлебные крошки, я достал наушники от мобильного, засунул их себе в ухо, включил музыку. Известная американская дива вкрадчиво пела о том, что она королева, в голову пришла мысль еще об одной королеве – Светке.

Познакомились мы почти два года назад на корпоративе по случаю наступающего Нового года, а заодно руководство приурочило к этому событию и открытие еще одного филиала. Ну ладно, не филиала, а так, филиальчика нашей фирмы. Чего я туда приперся, сам не знаю. Я не любитель шумных, увеселительных мероприятий, плавно перетекающих в обыкновенную попойку, разве что там присутствовала халявная, почти дармовая пайка и выпивка. Почему почти дармовая? Да потому, что на работе каждый день в течение года нас бессовестно эксплуатируют, требуя во что бы то ни стало результат. Мы вкалываем как волы, не разгибая спины и не покладая «копыт», а из нас беспощадно выжимают все соки, как из той кисоньки в анекдоте, которая, гуляя сама по себе, случайно поскользнулась и упала в чан с алкоголем, отчего собственно захлебнулась и утонула, бедолажка. Правда, кто-то говорит, что это достойная смерть, ну а «хрони», выловив труп бедной зверушки, долго выкручивали его над тазиком как полотенце со словами: «Ну кисонька, ну мурысонька, еще сто грамм».

Да и потом, за то время, что работаю в отделе обычной конторской крысой изо дня в день, а это не один год, я до тошноты насмотрелся на рожи своих коллег, наслушался их откровений, знал все их проблемы. Кто чем дышит, у кого какой головняк по жизни, кого от чего прет, кто кого трахнул или, наоборот, кого и как трахнули, плюс всевозможные сплетни, ну и так далее. Надоело все это до чертиков, ну и вообще – неинтересно. Я и так старался сводить все мои контакты с сослуживцами к минимуму. А участвовать в алкогольном марафоне, даже по случаю такого всеми любимого праздника, меня не «вставляло».

Единственный из коллег, с кем мне было интересно, – это приятель мой Сашка, что сидел за соседним рабочим столом. Но мы и так каждую пятницу с ним за шахматишками и пивом с чипсами встречаемся, коротая таким образом свой досуг. Так что я бы с удовольствием не пошел. Но шеф был непреклонен, твердым тоном, не терпящим никаких возражений, приказал, чтобы все сотрудники были на корпоративе, для, так сказать, сплочения коллектива, а приказы начальства, как знают все, не обсуждаются. У каждого из нас над компьютером висит листочек с кодексом правил, первое из которых выделено жирным шрифтом и гласит: «1. Начальник всегда прав. 2. Когда ты считаешь, что начальник не прав, смотри пункт первый».

Поскольку я считался ветераном в конторе, то это был не первый мой корпоратив, так что примерный сценарий, как все будет происходить, я уже знал заранее. Все такие красивые, напомаженные, чистые и вкусно пахнущие чинно рассядутся за накрытые столы, якобы внимательно слушающие (а на самом деле тайно мечтающие, чтобы вступительная часть побыстрее закончилась) доклад руководителя о том, какие мы все здесь молодцы и каких небывалых успехов наш коллектив достиг за истекший период, и если в следующем году мы будем так же прилежно работать, то успехи у фирмы (читай между строк: бабло в кармане шефа и увеличение благосостояния всех членов его семьи) будут еще более небывалые.

Потом, еле дождавшись, когда шеф уже наконец закончит свою витиеватую и достаточно нудную речь, все жадно потянутся наливать, заполняя до краев уже давно ожидающую посуду. Кто водочки, кто вискарика, а некоторые, почитающие себя эстетами, даже вина или игристого шипучего напитка. Пока, шумно звеня горлышками бутылок о краешки бокалов и рюмок, благодатно разливается алкоголь, нашими постоянными штатными тамадами тут же молниеносно опустошаются до дна тарелки с салатами и прочими нехитрыми холодными закусками. Такое впечатление, что мои сослуживцы весь год не ели и не пили, а только прилежно работали, наплевав на потребности организма, дожидаясь именно того момента, когда же наконец в конце календарного года можно будет оторваться по полной и утолить зверскую жажду и голод.

Так что все как всегда: намечалась рядовая корпоративная попойка со всеми непреложными атрибутами: пьяным Дедом Морозом, которого, как обычно, играл Алексей Михалыч – наш завхоз, мужчина бодрячок, только что перешагнувший пятидесятилетний рубеж. Набор его шуточек каждый год был одинаков, остроты с бородой сродни его возрасту, а юмор и анекдоты как правило ниже пояса, но народу, изрядно вкусившему веселящих напитков, нравилось. Пьяную компанию все устраивало, хохотали от души.

Дед Мороз имел репутацию не только не иссякающего источника словесности, но и завзятого ловеласа. Пьяно похохатывая, не переставая сыпать шутками, прибаутками и тостами, заставляя публику через каждые пять минут по случаю и без, чокаясь, поднимать бокалы, он не забывал при этом активно тискать Снегурочку – Алену Ивановну, достаточно грузную даму за сорок, имеющую одно несомненное достоинство – непомерно большую грудь. Она очень гордится этой частью своей достаточно монументальной фигуры. И действительно, когда Господь раздавал грудь, он очень щедро одарил Алену Ивановну, наверняка лишив как минимум десяток других дам этой восхитительной части тела, оставив их ни с чем, то бишь с нулевым размером. Ведь не зря говорят, если где-то прибывает, значит, в другом месте обязательно убывает.

Вволю потискав раскрасневшуюся от выпитого алкоголя и исключительно непрозрачных намеков, уже на все готовую Снегурочку, возрастной ловелас, воодушевленный таким успехом, был очень доволен собой, но, окинув нетрезвым взглядом остальных присутствующих на вечере представительниц прекрасного пола, он удивляется, сколько вокруг еще не охваченных его чуткой заботой и вниманием прекрасных див, ярко ощущая в себе дополнительный прилив сил и неограниченных возможностей для покорения сердец всего остального женского электората. Одной Снегурочки ему становится мало, он явственно начинает осознавать, что увядающая сказочная фея вовсе не предел его мечтаний, это не совсем то, чего бы ему хотелось, потребности его организма гораздо шире и глубже, и он достоин в этой жизни лучшего – кого-нибудь помоложе, да позабористее. Вон их тут сколько!

Дед Мороз, поверив в себя, переживая вторую молодость, начинает свой поход за совершенством. Исподтишка, как Мальчиш-Плохиш, возрастной донжуан, подкрадываясь к жертвам бенгальским тигром, будет как бы между прочим поочередно лапать остальных дам из нашего отдела, при этом пьяно икая и предлагая им немедленно уединиться для плотских, так сказать, утех. Дамы, не достигшие еще нужной кондиции, как правило, отказывают ему. Но Дед Мороз не сдается. Его упорству может позавидовать любой сказочный герой, даже сам Иван-царевич. Заканчивается, впрочем, все это достаточно предсказуемо: не добившись взаимности от других дам, он возвращается к Снегурке. Та – в гневе, она оскорблена скотским поведением Деда Мороза, но под мощным напором озабоченного северного старца, наконец, сдается. Шумное соитие между двумя сказочными персонажами происходит в ближайшей подсобке. Оба довольны.

Дальше танцуют все. Особенно стараются наиболее продвинутые и экзальтированные девицы из нашего отдела. Людка с Маринкой, от избытка чувств и хорошо подогретые алкоголем, напрочь забыв о таком качестве, как женское целомудрие, под всеобщее улюлюканье высоко задрав юбки, взбираются на стол, чтобы удивить и сразить наповал всех чудо-танцем. Эти две весьма нетрезвые особы пребывают в полной уверенности, что исполняют стрип-пластику, но, поскольку имеют весьма отдаленные и крайне поверхностные познания об этом виде танцевального искусства, ничего кроме дерганных, скомканных, конвульсивных и ни фига не эротических движений, больше напоминающих извивающегося в предсмертных муках червяка, оказавшегося на крючке, показать не могут. Но народу опять нравится, народ взбудоражен, он неистовствует. Праздничный вечер продолжается – шоу маст гоу он!

Обычно все заканчивается под утро, кто-то успел, сильно покачиваясь как во время шторма, удалиться домой, кто-то нет, уснув за столом с перепачканным майонезом лицом в своей тарелке, не сумев донести свое туловище до домашнего очага, а кто-то, не справившись с обилием выпитого, стоя как кающийся грешник в коленопреклоненной позе, склонился над белоснежным унитазом в три погибели вовсю пугает Ихтиандра, пытаясь побыстрее освободить свое бренное тело от немерено выпитого и съеденного на халяву. Каждый год одно и то же.

Наутро у всего коллектива жуткое алкогольное похмелье, переходящее в не менее жуткое моральное похмелье. В офисе висит, как смог над Токио, кошмарный бахус перегара. Кулер с водой популярен как никогда, к нему, как на водопой во время летней засухи, выстроилась живая очередь полуживых людей, все пытаются залить бушующий пожар в желудке животворящей жидкостью. Отовсюду слышны нервные смешки по поводу того, кто, что и как сотворил в пьяном угаре, и тут же клятвенные обещания, что никогда и ни за что больше. Впрочем, как показала практика, все обещания, данные с похмелья год назад, как перед Богом на Страшном суде, успешно забываются и все повторяется, как заезженная пластинка, снова и снова.

Вот и два года назад все шло по извечному сценарию. Чтобы побыстрее почувствовать себя в теме и особенно не выпадать из общей обоймы, я заливал себя сладким шипучим напитком, который с легкой руки какого-то идиота у нас называется «шампанским». Хлебал я шампусик не потому, что зрил себя эстетом, просто я втайне полагал, что если закидаться слабоалкогольным напитком, то и похмелье меня ждет слабоалкогольное. Заранее предупреждаю всех: это глубокое заблуждение, повторять или брать на вооружение данную концепцию не рекомендуется, опасно для здоровья.

Шеф только что произнес свой новогодний спич, поздравив коллектив с наступающим, заодно представив нам трех сотрудников из вновь открытого филиала, правда, тут же посетовав, что не все в сборе – две сотрудницы еще запаздывают, но в скором времени обещают быть. Я скинул из общего блюда в свою тарелочку пару упитанных, истекающих маслом шпротин и, одну из них уже насадив на вилку, попытался отправить себе в рот. Не успел. Рука застыла на полпути. Входная дверь в зал, где творилось торжество, широко распахнулась средь шумного бала, на пороге, переминаясь в нерешительности, стояли две девушки, одна из которых сразу завладела моим вниманием. Сногсшибательная, высокая блондинка, в облегающем, выше колен серебристом платье, очень выгодно подчеркивающем ее тугие, словно отлитые из бронзы известным скульптором, формы. На длинных стройных, как из рекламы колготок, ногах черные туфельки на высоченной шпильке – дух захватывает. На голове какая-то немыслимая прическа, копну волос цвета спелой пшеницы, поднятых кверху, поддерживает легкомысленный черный бант, мраморная лебединая шея – мечта не только вампиров и вурдалаков там разных, но и любого гетеросексуального мужчины – оголена, умело наложенный макияж приковывает и уже не отпускает взгляд от голубых, как два колодца с чистой родниковой водой, глаз, пухлые ярко-алые губы, улыбаясь, обнажают белоснежные идеально ровные зубки. Таких девушек причисляют к особой касте, называя их породистыми. Я всегда мечтал о такой. Именно так, по-моему глубокому убеждению, должна была выглядеть моя будущая избранница, с которой я пойду по жизни.

Эта девушка казалась мне из другого мира, словно спящая принцесса ожила и материализовалась, выбравшись из самых потаенных уголков моего подсознания, она являлась олицетворением всех моих тайных мечтаний и ночных грез. Шеф, поднявшись со своего места, представил девушек.

– Знакомьтесь, друзья, Любовь Фролова и Светлана Костромская.

Блондинка, ослепительно улыбаясь, сделала легкий кивок головы, этот жест получился у нее по-королевски грациозным.

– Эти две опоздавшие очаровательные девушки, – продолжил шеф, – теперь ваши новые коллеги. Прошу любить и жаловать.

Жирная шпротина, так и не дождавшись, когда ее съедят, соскользнула с вилки и рухнула обратно в мою тарелку, забрызгав скатерть маленькими масляными брызгами, мой рот, не поглотив рыбку, так и остался открытым.

«Можно ли доверять своим глазам, а вдруг мне эта девушка всего лишь привиделась?» – пронеслось в голове.

– Ущипни меня, – попросил я сидевшего рядом Сашку.

Сашка с удовольствием и с удивительной для него проворностью, обычно он не такой резвый, исполнил мою просьбу и со всей дури, как лошадь Пржевальского, ущипнул меня за ногу.

– Больно, дурак! Что ты делаешь? – взвился я.

– Сам просил, – ухмыльнулся Сашка. Затем, проследив глазами за моим взглядом, он покачал головой: – Одумайся, Олежек, не твоего полета птичка, вы не два сапога в паре.

– Иди к черту! – Я не хотел его слушать. Я был зачарован и околдован. – Какая девушка… – прошептал я не в силах оторвать от нее взгляда, как загипнотизированный. – И имя у нее какое красивое – Света.

– Угу, а главное редкое, – ехидненько поддакнул Сашка.

Девушки присели на свободные места, за дальний угол стола. Я теперь мог видеть только ее профиль, но, боже, какой это был профиль, с ума сойти можно. Дождавшись, когда же наконец заиграет музыка, приглашавшая собравшихся оторваться от поглощения так называемых яств и потанцевать, а объевшийся народ начинает, выползая из-за стола, разбредаться – кому покурить, кому обменяться последними новостями и мнениями, кому просто подышать свежим воздухом, а кому по естественной надобности, я понял, что надо действовать.

– Сашок, пожелай мне удачи, – бросил я товарищу.

– Олежек, не будь идиотом, – вместо напутствия ответил мне Сашка. Он попытался еще что-то сказать, видимо, хотел облагоразумить, но я его уже не слушал. Выдув одним махом для храбрости подряд два бокала с игристым и взяв еще два полных бокала с шипящим напитком в руки, уверенный, что разобьюсь в доску, но во что бы то ни стало познакомлюсь с самой очаровательной девушкой на свете. Подойдя к ней, не зная, что сказать, как представиться, ну и вообще, как завести разговор, я словно пулемет выпалил:

– Прекрасная незнакомка, разрешите вами восхищаться! – Я слышал эту фразу в каком-то кино. Глупо, конечно, но ничего лучшего я не придумал, был бы на моем месте какой-нибудь соблазнитель-волокита, он бы преподнес все изысканно и утонченно, но я – обычный парень, и потом, кто был по-настоящему одурманен женскими чарами, тот меня поймет: вначале ты теряешь голову, потом все остальное, и разум в том числе.

Наверное, вступительные слова я произнес неожиданно для девушки и достаточно громко. Она поперхнулась, чуть не подавившись, потом недоуменно подняла на меня свои чистые голубые глаза.

– Вот шампанское, – протянул я ей бокал. – Меня Олегом зовут.

Думаю, что девушка в этот момент посчитала меня полным идиотом.

– Света, – представилась она в ответ, приняв у меня бокал и поставив его на стол. Я отметил про себя царственную красоту ее рук.

– Очень приятно, – продолжил я. – Не хотите потанцевать?

Света удивленно повела головой, пожала плечами.

– Ну, давайте потанцуем, – сказала она неуверенно.

Девушка поднялась из-за стола. На каблуках она была выше меня и вблизи еще красивее и привлекательнее. Я опять ушел в ступор.

– Вы так с бокалом и собираетесь танцевать? – улыбаясь, поинтересовалась она. – Будет неудобно.

– Ах да. Да, конечно, – вернулся я на землю, поставив свой бокал рядом с тем, который только что протянул ей. Мне показалось, что два бокала прекрасно смотрелись вместе, и я посчитал это хорошим знаком. Гордо вывел девушку на середину зала, она мягко положила свои руки мне на плечи, мы медленно заскользили в танце в полумраке зала. Я упивался ароматом ее тонких со свежей ноткой духов, моя ладонь, обвивавшая ее гибкую талию, слегка взмокла. Тихая, еле слышная музыка, что-то шепча, окутывала как туманом. Наши тела соприкасались. Возможность чувствовать ее упругую грудь, сильные тугие бедра опьяняла, сводила меня с ума. Желание раствориться в ней, слиться в одно целое было непреодолимо, став почти маниакальным. То и дело небольшая прядка ее пшеничных волос, выбившаяся из-под банта, поддерживающего чудную Светину прическу, щекотала мою щеку, и для меня это было невообразимо приятно. Сердце колотилось как бешеное.

«Только не молчи! – мысленно приказал я себе. – Не молчи, а говори, иначе упустишь ее». Обычно меня нельзя обвинить в словоохотливости, но тут понесло. Очень хотелось произвести впечатление на девушку своей мечты, заставить ее обратить на себя внимание, заинтересоваться мной. Боже, что только я не нес, откуда, из каких темных закоулков моего сознания все это бралось. На следующей день мне самому было очень стыдно вспоминать, но близость умопомрачительный красавицы, сердце которой во что бы то ни стало я был обязан покорить, плюс изрядная доза алкоголя, вылаканного мной перед этим, помогли снять тормоза и развязать мой язык. Я был неудержим. Распустив хвост как павлин, самозабвенно врал о себе напропалую, не стесняясь. Самое страшное, что когда рассказывал ей всевозможные небылицы якобы из своей незаурядной и чрезвычайно увлекательной жизни, то и сам был уверен, что все это стопроцентная правда.

Поздно вечером мы оказались не только у меня в квартире, но и в моей постели. Не могу сказать, что Света была особо темпераментна. Никаких ложных стонов и вскриков, но в постели она сумела сделать так, что мне было очень хорошо, даже безумно хорошо. Она как будто заранее знала, чего и как я хочу, предугадывая все мои желания, но правда взамен была очень требовательна ко мне и желала получить в обмен свое в полной мере и в полном объеме, а я старался как мог, чтобы быть на высоте, не ударить в грязь лицом, и изо всех сил ублажал богиню, которую уже считал своей.

На следующий день, пока она еще спала, я приготовил свой фирменный завтрак – омлет с сыром и зеленью, заварил ароматный кофе. Сидя на краешке кровати, терпеливо, как верный пес, дожидался, пока она проснется, наслаждаясь видом спящей небожительницы. После прошедшей ночи я, как дурачок, испытывал чувство неописуемого, щенячьего восторга и ощущал себя полностью счастливым, думая, как мне повезло. Наконец-то в моей жизни что-то сдвинулось в лучшую сторону, и теперь уже будет все хорошо.

Когда она проснулась, то как должное приняла от меня готовый завтрак в постель. Для себя я уже все решил, поэтому, не откладывая в долгий ящик, предложил ей жить вместе вот прямо здесь, в моей трех комнатной квартире, оставшейся мне по наследству от моих погибших много лет назад в автокатастрофе родителей. Квартира мне очень нравилась, я гордился ею, она казалась мне образцом уюта. Мама была дизайнером и со вкусом переделала рядовую трешку, удачно скомбинировав несколько, казалось, несочетаемых архитектурных стилей и направлений – модернизм, лофт и хай-тек.

Весь на нервах, затаив дыхание, я ждал, как отреагирует Света и что ответит на мое предложение. Она, допивая кофе, обвела взглядом квартиру, недолго думая, без какого-либо жеманства согласилась. Я был на вершине счастья. Ее вещи из общаги, где она ютилась, мы перевезли в этот же день. Каждый день после работы я, забыв обо всем на свете, летел домой как на крыльях, потому что хотел побыстрее увидеть ее. Я был влюблен как мальчишка и очень счастлив, а счастье, как известно, застилает глаза, делая человека на время слепым, заставляя не замечать, казалось бы, очевидные вещи.

Светлана по-королевски, щедро позволила мне восхищаться ею – это было само собой разумеющееся, ведь она царица, а царицами положено восхищаться и падать перед ними ниц, ползать у них в ногах, вымаливая милость. Она давала мне эту милость, но взамен постоянно что-нибудь требовала. Прекрасно осознавая, какую неограниченную власть она имеет надо мной, Света манипулировала мною как игрушкой, я был в ее руках послушным плюшевым зайчиком. Она так и называла меня – Зая. Казалось, не бывает таких преград, которых я ради нее не преодолел бы.

– Зая, – говорила она, гипнотизируя меня своими голубыми чистыми глазами, – мы с тобой никогда не были в Париже. Говорят, это очень романтичный город, он создан для влюбленных, то есть для нас с тобой. Давай слетаем туда в следующем месяце.

– Наверное, не получится, Светик, у нас сейчас проблема с денежкой, – пытался я ей объяснить, казалось бы, прописные истины. – Вот подкопим и полетим.

Но Света не хотела копить, не хотела ждать, она хотела сейчас и сегодня.

– Зая, – она начинала ластиться ко мне как кошечка, а голос ее становился масляно-плаксивым, – мы же можем взять кредит в банке, тебе дадут: ты уже давно работаешь на одном месте и у тебя хорошая кредитная история, ты сам говорил. Нам обязательно надо слетать в Париж. Ну пожа-а-алуйста.

Свое пожалуйста она произносила по-особому, тянула слоги, одновременно гладя меня своими нежными, волшебными руками. Если ей с наскоку не удавалось выпросить то, чего она хотела, она злилась, надувалась, поджимая губки, и могла несколько дней со мной не разговаривать. Сама при этом тяжело вздыхала и как будто смахивала слезу, как обиженный ребенок, и я сдавался. Она всегда добивалась своего – будь то Париж или новые супермодные, а значит, невероятно дорогие сапожки из бутика, потому что она считала, что это все положено ей по праву рождения, ведь она достойна. Потом в награду я получал секс и был полностью уверен, что чувства у нас настоящие и все у нас взаимно.

Но потихоньку все начинало меняться, я явно не успевал за ее хочу, она стала все чаще раздражаться. Мы не разговаривали уже неделями. Я, считая, что ее дурное настроение – это временно, пытаясь хоть как-то достучаться до нее, твердил ей, что надо чуть-чуть подождать, меня повысят на работе, а это повлечет за собой солидную прибавку к жалованию и мы сможем многое себе позволить. Сам-то я, конечно, не верил в то, что говорил, думая, что это поможет, лаской старался компенсировать отсутствие финансов. Не помогало. Она, не слушая меня, отворачиваясь, не давая шансов сблизиться. Света стала все чаще задерживаться на работе, приходя домой поздно, даже не пытаясь хоть как-то объяснить причины своих задержек. Подспудно я понимал, что мы на пороге краха наших отношений, но не хотел в это верить.