Дымит Сибирь

…и всё же, пока дышим – живы.

Я не стар ещё, нет – но душа утомилась,

Как изношенный путь под осенним дождём.

Дымит Сибирь

В белой палате решетки на окнах,

Блеклые образы прожитых дней,

Кто-то у Бога просил чтобы сдохнуть,

Да только Он равнодушней людей.

Пишешь стихи на клочке из тетради,

Вспомнишь Сибирь, как тяжелый табак,

Как папиросы дымятся у лада,

И как базар провожал твой зигзаг.

Гнилью от окон тянет иконной,

Крест на стене – будто след от руки.

Свобода – слово, отлитое в стоне,

Которым кашляют здесь старики.

А за окном – беспросветная трещина,

Люди идут, растворяясь в метель.

Храм недостроен, но с виду – обещанный.

Значит, и ты тут как будто живой.

Только что мимо окна прошёл парень – молодой, куртка с иголочки, руки в карманах, а в голове, наверное, никакой войны. Ни с собой, ни с кем-то еще. Я подумал: завидую. Я бы тоже так шёл – если бы знал, зачем.

Окно не закрывается. Спал в шапке, в носках и в пальто. Дышать тяжело.

Воду грел в кружке, глотнул – ожёгся, выругался. Потом посмеялся: до того ярко на фоне серости ощутил свой обоженный язык, что стало аж хорошо от боли, живу еще значит, раз чувствую. Или не так там было у какого-то философа?

Сосед по койке кашляет, как будто внутри у него завёлся трактор.

Я лежу, слушаю. Думаю: всё, что мы называем правдой – просто то, что не смогли оспорить.

Сосед этот, кстати, интересный мужик. Православный чеченец Булат. Сторчался еще в 90-е, с тех пор как-то дотянул до 20-х на героине и тюремных пайках. Говорит, убил кого-то за женщину. Как в последний раз откинулся с зоны, решил завязать и ушел в монастырь. Так и живет при храме, работает, помогает по хозяйству.

После ужина рассуждаем с Булатом о Достоевском и Толстом. Булат, оказывается, преподавал философию и литературу целый год для каких-то студентов на краю мира.

Интересный факт: у Булата рак легких, вроде излечимый, а еще он любит морских свинок. Вот такой человек.

Оргия пятниц

Оргия пятниц – всё как всегда:

офисные стада

блюют на асфальт,

орёт диджей о грядущем спасенье.

А за углом – бывшие с флагами,

дым и беда —

и каждый, понятно,

почти экстремист

в коротком мгновеньи прозренья.

Пропитые тела бредут сквозь хмарь —

город умоется только к июлю.

Кто-то орёт про любовь и Париж,

но в ответ лишь:

люблю, не целую».

И я бы сказал: «живём»,

да язык не поднимется.

Город наш – не детдом,

но, кажется,

всё же сиротствует.

Один пацан орал другому на остановке: «Я ща сука порву тебя!». Глаза у него максимально тупые. Голова раскалывается, он еще хуже делает. Порвать бы тебя, сука, за такое.

Не люблю пятницы. Словно всё, что в человеке гнилое – выходит наружу с гудением, с паром, с криком. А в понедельник ходим, будто ничего не было. Мир – это похмелье после вчерашнего праздника.

Чтоб вы все, кто включает музыку на полную в доме… Чтоб вы ощутили тишину – не как покой, а как приговор.

Купил воду, хлеб, сигареты. Пальцы дрожат. В груди – как после драки.

Ты спишь

Ты спишь. А я сижу и не касаюсь —

ни кожи, ни ресниц, ни простыней.

В окне, как будто дым и Кемерово тает.

И я – не я. И ты – не ты. Не смей.

Не плачь во сне. Пусть стиснуто твое

немое горло – сдерживай тоску.

Я не возьму ни писем, ни браслетов,

ни фотографий – память не в вещах.

Но ты останешься – в снегу, в трамваях,

в табачном свете утренних вестей.

В глазах прохожих. В слове «всё, прощай».

В январской горечи пустых ролей

Я помню: дом, панель, девятый, вечер.

Твой голос. «Не молчи. Мы не враги».

Я не молчу – я просто всё запомнил,

чтоб ты жила внутри души моей.

Мысли не дают спать. Не потому что тревожно, просто мозг – как собака, которой не дали пройти по следу. Она уже и не рычит, и не лает, но всё ходит кругами, будто там что-то важное зарыто.

Иногда ловлю себя на фразах, которые хочу сказать человеку, которого давно нет рядом. Так и живём.

Все эти разговоры о любви, верности, смысле – утомили. Нет, я не разочарован, я просто не верю в громкие слова, они лезут туда, где надо молчать. Быть с кем-то – это не только про чувства, это ещё и про совпадение пауз. Если ты можешь молчать с человеком и не чувствовать неловкости – оставайся. Если он может уйти в себя и ты не обидишься – оставайся. Даже если вместе бывает скучно, но тепло и спокойно – оставайся. Это и есть близость. Всё остальное – вспышки. Вспышки хороши только в темноте. А в темноте – всё кажется большим, чем есть.

Я вспоминаю не по привычке и не по любви, а потому что некоторые люди – это как дверь без ручки: случайно открыл, зашёл, а выйти – уже нельзя.

Иногда вспоминаю, как она сидела, подворачивая ноги. Почему-то запомнилось именно это. Не голос, не запах. Будто боялась занять лишнее место в мире. Она говорила тогда: «Я тебя не люблю, но с тобой неплохо». Я ответил, что и сам себя не люблю, так что мы – квиты.

Всё было просто. Она рассказывала, что не умеет варить суп, я отвечал, что бутербродов будет достаточно. Иногда мне кажется, что она была последним человеком, с кем я говорил честно, не потому что была «та самая», а потому что мне тогда было наплевать, каким я выгляжу. Пожалуй, это единственное настоящее, что у меня было. Никаких обещаний, ни клятв, ни будущего. Просто комната, окно, ее ступни на батарее и чай, который мы забыли выпить.

Я не знаю, помнит ли она что-нибудь. И, если честно, мне всё равно. Память – вещь эгоистичная, она не для них, она – для нас. Для тех, кто остался наедине с пустыми вечерами и пытается объяснить себе, зачем всё это было. Хотя, может, и не было ничего. Может, я просто додумал. Иногда мне кажется, что всё, что я действительно прожил, – длилось не больше двадцати минут. Остальное – дорога до. Или возвращение после. Вот и с ней так. Мы были вместе… сколько? Месяц? Полгода? А в голове – пара вечеров, мокрая куртка, запах старого дивана и фраза: «Ты, когда молчишь, кажешься лучше». Она умела так говорить, что вроде бы не обидно, но потом ходишь с этой фразой, как с занозой под ногтем. Время – странная штука. Когда молод – тянется. Когда ждёшь – стоит. Когда боишься – мчится. Сейчас оно просто… уходит. Никуда не спешит, не шумит, просто уходит.

Я уже не тоскую и не жду. Скорее, просто запоминаю, как устроено одиночество. Вот, например, она. Она не снится, она не пишет. Но иногда – я вспоминаю, как она держала ложку, и это, почему-то, кажется важным. Я стал спать в обнимку с подушкой. Не из-за нее – просто так легче лежать. Иногда просыпаюсь – и кажется, что кто-то рядом дышит. Но это просто сердце работает в ребрах, оно громче стало. Я не пишу ей, не ищу, не потому что гордый, а потому что она тоже не пишет. У нас всё было честно, без истерик, без драм. Просто разошлись, как с вокзала – на разные маршруты. Она на трамвай, я пешком. Я всегда больше любил ходить.

Если бы она вошла сейчас, не знаю, что сказал бы. Наверное: «Проходи. Чайник кипит». Мы бы снова молчали. Она бы рассказала, как не спит по ночам, я бы пожал плечами, а потом она бы ушла. И всё. И это было бы нормально. Мы всё равно не знали, как жить друг с другом, мы только умели быть рядом, а потом разучились. Время не лечит. Оно просто даёт другим ошибкам стать главными. Она была не «самая». И я был не «тот». Но в каком-то коротком промежутке между декабрём и февралем мы оба были живыми.

Зимний блюз

В том кафе всё играет блюз,

А в рюмочной ещё наливают.

В этот вечер обнимусь не с тобой,

Постоянно тебя вспоминая.

Не возьму я такси, не поеду домой,

Как бомжара, людей сшибая,

С душой нараспашку, бродить по Москве

Отправлюсь с кем-то, мечтая.

Забреду с ней в безлюдный парк,

Улыбаясь её намёкам.

И утону, как в болоте, в тоске

И привычных своих пороках.

А потом я очнусь на скамейке, замёрзший.

Пройду пару метров, споткнусь, упаду.

Подниматься не стану, тебя вспоминая,

Проснусь я весной.

Ушёл в ночь. Взял «талку», сигареты и, неожиданно, кефир. Думал – погуляю. На третьей лавке понял: я не иду. Я разваливаюсь. На куски. Кефир не помог.

Что ты себе доказываешь? Что ещё можешь быть живым? Ага. Ты – как радио с оторванной антенной: шипишь, но ничего не ловишь.

Позвонила бывшая. Сказала: «Ты когда-нибудь вылезешь из этой ямы?» Смешно. Я – яма.

Говоря откровенно, пьянство тоже труд и, кстати, очень непростой. Пить несколько дней подряд – уже непросто, а неделями вообще невыносимо. Не пить еще хуже. Получается замкнутый круг, в котором главное – уснуть и проснуться дома. По возможности, не забыть, где ты оставил тапки и не растерять последние остатки друзей.

На снегу – шаги. Но не мои.

Я как-то сидел у батареи и слушал, как течёт вода. Не капала – а текла. Сквозь трубы, сквозь стены, сквозь глухоту. Подумал: вот это и есть моя жизнь. Не боль, не страх. А постоянная течь. Без шума. Без повода. Без спроса. Раньше я думал, что всё ещё можно починить. Потом – что можно забыть. Сейчас думаю, что всё уже было, и я просто иду за своим эхом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.