Там, где молчит всё святое

Мой нос царапает запах вековой пыли, сухого камня и старого, рассыхающегося дерева, а в голову молотом бьют горькая полынь, сухая лаванда, дурманящие смолы и сухие коренья.

Глаза жжёт от грязно-жёлтого марева — сотни свечей танцуют в полумраке, заполняя зал горьким туманом, сквозь который батюшка кажется почти воображением.

Меня мутит.

Бетон везде. Вокруг постелей, тарелок с водяной кашей, вёдер с водой. Бетон и есть сам Монастырь.

Просто он прячется за иконами в потемневших медно-золотых окладах. Их многочисленные лики смотрят на меня, давят. Но они не так страшны, как потолок, выложенный мелкими тусклыми зеркалами. В них пляшет пламя свечей грязного цвета, расщепляются силуэты сестёр.

Меня скручивает ужас, когда я вижу двух отцов Иеремия.

Опустив голову, я смотрю перед собой, и моя сутулость исчезает, а шея вытягивается.

Рядом с батюшкой ещё один силуэт. Но это не он.

Длинная, широкоплечая фигура с тёмными волнистыми волосами. Острые черты лица и чёрные глаза. Первородный мрак, который будет виден, даже если залить его чёрной краской.

Моя голова вжимается в плечи, а осанка портится.

Он заметил меня.

Поймал мой взгляд.

Мне рассекут старые шрамы и выбьют кристальные слёзы, чтобы смешать их с оттенками грязи и алого.

Воскресный ритуал всегда вызывал во мне трепет, но сейчас мои мысли далеки от Господа Отца. Я не могу перебороть свой интерес к человеку, стоящему в тени медно-золотых икон, чуть поодаль батюшки.

Зал покорно склоняет головы перед настоятелем, а я не двигаюсь и поднимаю глаза.

Молодой мужчина, чем-то схожий с отцом Иеремией, смотрит только на меня и его беспросветный мрак оглядывает моё лицо, шею, ключицы, а затем доходит до пола и возвращается к моим глазам.

Я ощущаю чуждое покалывание в груди. Чувствую себя обнажённой и стыдливой, не замечая сорочки, из-под которой торчат острые кости щиколоток.

Искажённое раздвоение его первой формы прерывает меня и что-то тихо говорит. Теперь на меня смотрят четыре глаза.

Я опускаю голову и ёрзаю руками вдоль туловища, делая вид, что покорно отстаиваю службу, как и всегда.

Мой мятежный разум заставляет меня поднять взгляд на мгновение. Отец Иеремия улыбается, а его силуэт о чём-то угрюмо задумался, уставившись на меня.

Приклонив голову к полу уже десятый раз так точно, я с силой поджимаю пальцы ног, вдавливая их в твердую поверхность. Мой острый подбородок больно впивается в грудь, а щеки закрывают глаза.

— Свет впереди меня, защита позади меня, злой взгляд — мимо меня, — шепчу я.

Всю службу я стояла, не поднимая головы. Грудная клетка бурлит и кипит от острой боли.

Я не слышала ничего. И не хотела.

Я думала и думала о своём друге — Марте.

Мы собираемся в ряд, чтобы Гарри отвёл нас к Приюту и я вижу, как нн грубо хватает Марту и тащит к себе, чтобы она шла точно по его следам.

У меня закладывает уши, и я хочу, чтобы Гарри не существовало, чтобы его душа обратилась в невидимый пепел, а плоть — в воздушный прах. И все тут же должно развеяться по ветру.

Я чувствую на себе взгляд благолепного мужчины, и повернув голову я вижу, как он смотрит на меня, переводит взгляд на Марту, а затем снова на меня.

Он хмурится.

Ему тоже жаль Марту?

— Сестра Мария, — сухой и низкий голос кувалдой выбивает меня из тёмной дымки мыслей. — Оставьте Ариадну во святой обители. Сын мой, — он кивает на моего надзирателя, — изъявил желание духовно побеседовать с ней и познакомиться ближе. Она ведь у нас единственная из отроковиц, кто ещё не разделила с ним благочестивого общения. Ступайте все с Богом, а Ариадна пускай останется здесь.

Нет.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Я не смогу вырваться из рук двоих фарисеев. Глаза тёмные, злые. Волки в овечьей шкуре.

Сын отца Иеремии подходит вплотную ко мне, забирая кислород вокруг меня, и протягивает руку.

— Пройдём со мной, Ариадна.

Его голос напоминает мне гул набата. Он благозвучный, но суровый, утробный.

Я оборачиваюсь и вижу, что Марты уже нет, как и остальных девушек, а рядом со мной стоит сестра Мария, поглядывая то на меня, то на сына батюшки. Уходить её не тянет.

— Вы же помните, Люциан, о священном обете? — мягкий и бархатистый голос сестры Марии проходит струной вдоль моей плоти.

Священный обет?

— Сестра Мария, позвольте мне отпустить Вас. Ступайте с Богом.

Утробный голос отцовского наследника стал ещё глубже. Словно утробу можно было пробить и залезть ещё глубже, куда не ступит даже сама тьма. Побоится, не посмеет.

Не уходи, сестра… Умоляю, не оставляй меня здесь! Оглянись, посмотри мне в глаза — мне страшно…

Я тщетно надеюсь, что сестра Мария посмотрит мне в глаза, услышит мои мысли. Но она не смотрит. Она упрямо не смотрит, хоть и точно знает, что я в этом нуждаюсь.

Сестра Мария предала меня.

Та, что была мне родителем, омывала мои разбитые коленки, укрывала колючим одеялом в зимнюю пору, ласковым шёпотом учила первой молитве. Я верила каждому её слову и принимала её лёгкие улыбки как высшую благодать. Мария не просто уходит — она предаёт саму суть своего служения. Она исчезает.

— Нет!

Я вскрикнула так сильно, что на секунду мне показалось, будто тысячи зеркал бросаются по моему велению вниз и впиваются в моих хищников, а иконы темнеют и отворачиваются от стоящих здесь, живых.

Словно им стыдно за них.

Словно им жаль меня.

Я несусь к двери, открываю её и толкаю сестру. Старое тело не выдерживает собственного веса — ноги подкашиваются, и сестра Мария валится на сырую землю.

— Я ненавижу тебя! Продажная душа! Твои молитвы больше не поднимутся выше монастырских потолков!

Я хотела бы ещё и плюнуть сверху, но, выплеснув всю злобу ей в лицо, принялась бежать.

Камни впиваются в мои голые ступни, пытаясь остановить меня.

Те же лгуны. Предатели.

Я едва не падаю, заворачивая вглубь леса. Трава мокрая.

Трава плачет обо мне, как и обо всех нас.

В лесной жизни всегда темно — будь то утро, день, вечер и уж точно ночь. Я бы очень хотела, чтобы тьма прогнала меня, не пускала, отталкивала, но она словно зовёт, машет, втягивает, обещая уберечь. И я верю этой лесной тьме. Верю больше, чем холодному бетону в любом обличье. Верю больше, чем сплетённым моими руками венкам, деревянным корытам, колючему одеялу. Верю больше, чем сестре Марии.

Ненавижу. Бог тебе судья, гниль монастырская.

Я прижимаюсь спиной к толстому высокому дереву с приятной гладкой корой.

Я не знаю, где нахожусь. Это место неизведанно мне, но я точно понимаю, что забежала достаточно глубоко. Сплошной миртовый цвет смотрит на меня в ожидании объяснения: с чем я сюда пришла и от чего так бежала.

— Бог мой, Отец Всевышний. Разум мой сейчас в тумане, и я теряю путь. Сделай этот лес моим убежищем. Вели деревьям укрыть меня ветвями и спрятать от злых глаз. Приюти меня в моём беспамятстве и сохрани мне жизнь.

Шум листвы стих, а стволы перестали плясать. Прислушались к наказу Господа.

Марта. Моя бедная Марта.

Господи, что же мне делать? Как поступить?

Я топчусь на месте, оторвав спину от гладкой коры. Кора, может, и гладкая, но впилась в кожу, как второй её слой.

Уж лучше берёз Приюта, о которые меня били затылком несколько лет назад. Они клеймили меня за то, что я скормила свой кусок хлеба птицам.

А сами продали меня! За что хоть продали? За что отказались? Хуже птицы я?

Из моих прикрытых веками глаз текут слёзы и падают на грудь, но дорожки влаги уже не мутные, а лицо чистое, не измазано грязью.

Я пойду дальше, вглубь. Господь подскажет мне, как поступить. А если отвернётся из-за греха моего, то вернусь в свой богомерзкий дом. Выбора в жизни на меня не хватило.

Я разворачиваюсь вправо и врезаюсь во что-то лицом. В кого-то…

В жуткой тряске я поднимаю голову и встречаю глаза Люциана, который выше меня аж на полторы головы.

— Ты веришь в Бога, Ариадна? — шепчет он из глубины утробной.

Я — стены моей спальни, коридоры, Монастырь. Бетон, застывший в одно мгновение, без возможности растекаться дальше. Я смотрю в чёрные глаза и хочу уйти в землю корнями, да такими, что не вырвешь.

— Ты веришь в Бога, Ариадна?

Он задаёт мне этот вопрос ещё раз и, наверное, последний.

Я в ловушке. Как сказала бы сестра Мариам — в дерьме.

Мой кивок дает ему положительный ответ.

— А в какого?

Этот вопрос перекрывает мне воздух.

Могу ли я ему ответить? Разрешено ли мне? Но кто дал мне этот запрет? Сам Отец мой? Нет.

— В моего, — выдыхаю я.

На лице Люциана появляется улыбка, которая почти сразу переходит в басистый и задорный смех. Задорный, с нотами одержимости.

— Ты не имеешь и малейшего представления, перед кем падаешь на колени, лампада.

Какая дрянь летит из его рта!

— Вы хотите морок на меня навести? Вам не противно богохульство? Вы же…

— Кто? — перебивает меня сын святого отца.

Я мну землю ногами. Корнями я не стану, но, может, зарыться смогу.

— Кто же я, яркая лампада?

Лампада?

Его чёрная одежда начинает пачкать мою белую ткань одним лишь своим приближением. Силуэт, пропитанный монастырским запахом, нависает надо мной и смотрит мне в глаза.

Нужно бежать.

Бог видит меня. Бог слышит меня. Бог чувствует меня.

Ариадна, беги.

— Ты — блудник, как и твой отец. — Я сжимаю челюсть и с ненавистью выплёвываю ему в лицо всё то, что думаю о нём. — Поповский выродок.

Из меня льётся вся эта чернота, но у меня не хватает сил это остановить. Даже несмотря на то, как меня трясёт. Не от холода. От страха.

Меня убьют.

— В стенах нашего Приюта, в стенах Монастыря и даже среди хвойных и лиственных голов ты — прихвостень настоятеля.

Хватит. Остановись.

Беги!

Но лишь самая малая часть накопленного во мне вырывается наружу. Я бью его по лицу ладонью, чтобы преподать последнее благословение, но уже это делают не они, а я.

Его голова лишь слегка дёргается в сторону, а в глазах появляется новая краска. Чёрная, но ещё чернее.

Я отталкиваюсь ногами и зарываюсь ещё глубже в лес.

— Беги, моя яркая лампада! Я всё равно увижу твой свет!

Я бегу без остановки точно не меньше десяти минут. Меня не трогают деревья, ветки, камни и крохотные капельки дождя, которые уже становятся свинцовыми.

Лишь бы мокрая сорочка вниз не утянула.

Но как бы заступничество леса ни грело моё сердце, я всё чётче слышу хруст ветвей за своей спиной. Звук становится громче, ярче, ближе. Я бегу изо всех сил, но это не становится моим спасением. Оглянувшись назад, я понимаю, что кроме покровительства чащи и меня самой, никого нет. Но, повернув голову обратно, я резко торможу и сама, пусть и не по своей воле, падаю в объятия Люциана.

— Прости меня, моя яркая лампада.

Оглушительная боль в мгновение пронзает мою голову, проводя линии к плечам. Мои глаза смотрят на его руку, которая осторожно тянется к моей талии. Тьма забирает это касание. Не дав мне возможности даже почувствовать.

Глава 4. Люциан

Я тащу по сырой земле тело миловидной девушки. Я могу быть более нежным и романтичным, но ей явно не стоило бить меня по морде, как одичавшего пса.

Её волосы собирают грязь и цепляют маленькие ветки.

Это не совсем похоже на твои плетёные венки, да, Ариадна?

Её тело неестественно бледное. Я на секунду подумал, что случайно отправил её душу к Богу, но она всегда отражается мне ярким светом среди серых стен, лживых икон и тёмных людей. Даже когда она спит, её тело так ослепительно впивается в мои глазные яблоки.

Она — само совершенство.

Она просто другая.

Также считает и мой отец, который решил оставить ей метку, как на скотине, чтобы трахнуть и продолжить свой святой род. Он мог продать какую-то из девушек, отдавал честь Гарри, чтобы он смог полакомиться запретным куском, но даже при живой матери он решил, что эта девочка будет взращиваться для него. Он выбрал её сосудом для его наследников, а когда мать ушла к Богу, он абсолютно сошёл с ума.

Дряхлый, старый отец решил, что я, как единственный сын, должен привести её к нему добровольно. Чтобы она сама захотела его морщины, седую голову, скрипучие суставы. Я должен внушить ей, что её вера чиста и Господь выбрал её.

Она святая. Она Чистая.

Невинная блять.

Что я ей скажу, когда она очнётся? Что она должна съесть всю святую жидкость и наполниться ей, потому что так велел сам Бог?

У меня сводит мышцы от чувства омерзения и тревоги. Я много раз видел принятие в глазах отцовских рабынь, некоторым из них даже нравилось извиваться на Гарри и моём отце, прыгая на них по очереди.

Я наследник монстра, дающего лжеверу чистым и прозрачным сосудам, но они сами вкушают её, всасывают, облизывают и глотают. Никто из них ещё не осмелился украсть и всадить в глотку батюшки остриё. Или, например, отравить его травами. Может, даже удушить, пока он их трахает. Почему-то я чувствую, что не стану оплакивать эту потерю.

Действительно…

Я оборачиваюсь и опускаю бледные ноги Ариадны на землю.

Она и правда меня ударила, сучка.

Я хочу сломать ей что-нибудь, но мой гнев и ярость исчезают, когда я вижу её лицо. Длинные чёрные ресницы, которые местами осыпались из-за боли прожитого. Россыпь веснушек, пухлые губы и острые как клинки ключицы. Отдельное внимание забирает её девичья грудь. Крупные формы с острыми сосками почти прорезают ткань её длинной рубахи.

Я сглатываю. Во мне возрастает странное и теплое чувство жалости к её хрупкому притягательному телу.

Она безумно красива, нежна и напугана. Она светится, как лампада, не только снаружи, но и внутри. Я понимаю, что её наполнят чёрной жижей, испортят её, испачкают.

Светлое породит тёмное.

Чувство злости наступает на глотку чувству жалости. Хочется ногами вбить тело Ариадны в землю, чтобы закончить этот лживый путь. Чтобы быть единственным наследником отца своего. Я поднимаю Ариадну на руки, и её тело впитывает мои ладони, доказывая мне в очередной раз, насколько оно до стояка аппетитно. Но она умудряется быть достаточно лёгкой, несмотря на свою женскую силу.

Я заношу её в свой дом. Старые половицы скрипят на всю небольшую одноэтажную площадь. Я думаю, куда класть её тело, пока оно не вышло из морока. Даже не собираюсь оставлять её здесь, она не заслуживает очнуться на мягком диване.

Я решаю нести её в погреб, потому что на чердаке есть маленькое окно. Если она включит свой мозг и прижмёт свою грудь вместе с задницей, то спокойно вылезет из него.

Пока Ариадна, как желе, болтается на моём плече, я одной рукой поднимаю тяжёлую крышку. Отверстие в погреб узкое, как и лестница, ведущая вниз. Прогибая и вдавливая пол ногами, я поднимаю вроде бы живое тело за ноги, а затем опускаю его в тёмную яму. Когда я чувствую, что её голова и плечи коснулись бетонного пола, я окончательно отпускаю ноги. Она слегка ударяется, но кости останутся целыми. Я закрываю погреб и задвигаю небольшую, но крепкую щеколду.

Надеюсь, лампада не сможет осветить себе путь. Неизвестно, чем обернётся мне эта оплошность.

Я иду в гостиную к своему личному святому углу. Мой рот медленно открывается, чтобы помолиться Богу. А затем я резко закрываю его. Аккуратно положив иконы лицом вниз, я улыбаюсь и выхожу из дома.

Глава 5. Ариадна

Я отрываю свой липкий затылок от холодного пола. Алые корки разрывают мою кожу, частично оставаясь на бетоне.

Мне кажется, я не могу шевелить ногами, а от головокружения и агонии во всем теле к горлу подступает желчь.

Законы тьмы нарушает тонкая полоска света на моём животе. Я лежу на полу в каком-то подвале или погребе.

Мне кажется, мои кости ломаются, пока я перекатываюсь на живот, ощущая каждый кусочек своего скелета.. Благодаря Господу, что дал мне сил, я отталкиваюсь руками и встаю на ватные ноги.

Даже несмотря на абсолютную темноту, я чувствую, как меня кружит во все стороны, а в глазах эта тьма разделяется на мелкие воздушные водовороты. Остаётся меньше минуты до падения на задницу, но я успешно ухватываюсь за какую-то деревянную палку.

Мне нужно выбираться, где бы я ни была.

— Бог мой. Враги окружили меня, и я оказалась в западне. Силы мои на исходе, и путь к спасению закрыт. Стань моей крепостью в этот час. Разрушь сети, разорви… Да не могу я молиться Тебе сейчас! Неужели Ты не поможешь? Я уже не могу, всё вокруг сплошное дерьмо. Где Твоя милость? Я же всегда была верна Тебе. Услышь голос мой и яви милость Свою! Хоть раз!

Мой рык перемешивается с болью и злостью. Я бьюсь головой о дерево и случайно цепляюсь свободной рукой за палку чуть выше моих плеч.

Это лестница. Почему-то очень узкая и хрупкая.

Собрав все свои силы, я аккуратно поднимаюсь по лестнице, прощупывая каждый свой шаг и напрягая всю боль под кожей. Пихая рукой крышку своего гроба, я медленно упираюсь лбом в колючие от заноз ступени.

Конечно, он же не идиот совсем.

Я возвращаю ноги на пол, но они не выдерживают моего тела и совершают предательство. Завалившись на бок, я обхватываю руками свои острые колени. Покачиваясь, я не могу сомкнуть своих уст, из которых льётся напев:

Ой, зайчишка мой белёсый,

Что же ты в капкан попал?

Лес стоит кругом безмолвный,

Бог тебя не услыхал.

Не грызи, зайчишка, прутья,

Не зови зарю напрасно.

Коль судьба свела с железом —

Тут сбежать уж не удастся.

Я смеюсь, пропитывая бетон своим режущим весельем. А веселье моё сухое и глухое, как хруст костей. По моей щеке стекают слюни, перемешиваясь с пылью и землёй.

Я превращаюсь в беса?

Господь оставил меня после криков моих?

Почему мне сегодня так больно?

Почему не было так мучительно раньше?

Моё лицо впивается в пол, а плоский холод впитывает моё нытьё.

— Бог мой… Господи… Ты же слышишь? Господи, Отец… Тут темно. Спаси, Всевышний, Твой агнец… Я… Кости сестры Марии хрустнули, Господи. Боже, помоги мне! Защити… Западня, кругом волки, Господи, волки в рясах… Ты видишь их, Бог мой? Не оставляй меня, Боже… Разум мой в тумане, Господи, хвойный мрак… Боже, Боже, Боже, не отдавай меня ему! Защити Всевышний… Господи… Боже мой, Творец… Творило захлопнулось, Господи! Услышь, Боже… Отец мой… Помилуй… Я брежу, мой разум покидает меня.

Покинул бы точно в следующую секунду, оставил совсем одну, но я вспоминаю о Марте.

Марта.

Я резко встаю на ноги и растираю слизь по всему лицу, волосам и шее. Танцы рук в темноте помогают понять, насколько велико пустое пространство. Ноги болезненно нащупывают картофель, морковь и какое-то острое зерно. Господь прощает меня за мерзкие визги и приводит почти за руку к железному лому в углу пространства.

Нет. Всё-таки идиот.

Боже, спасибо!

Я шустро хватаю лом и возвращаюсь к крышке гроба, совершенно забыв о своей агонии, как физической, так и душевной. У меня есть цель, и смысл моей цели — мой друг Марта.

Моя дорогая Марта.

Я бью железным крюком в потолок, но его будто что-то назло держит с другой стороны. Не хочет пускать жителей изнанки наружу, словно я нечисть какая-то проклятая. Крюком на конце у меня получается залезть в щель, что освещала мне подсказку, и зацепиться за доску. С силой повиснув на железке, я отрываю кусок сухого дерева, едва успевая захватиться другой рукой за тонкую ступеньку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.