Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена

Глава 25. Немного о кофе

То ли Альберт замолвил о Филиппе слово, то ли Коллинз постарался, но никто из официальных лиц, ответственных за проведение сдачи дипломной работы, не пытался выяснить причину нахождения по сути дела постороннего человека на территории Молодежного театра. Его словно не замечали, и хотя это было всем на руку, чем ближе было двадцать пятое июня, тем более нервным становился Филипп во время работы с группой. Ему казалось, что он упускает что-то очень важное, самое главное, которое обязательно всплывет на поверхность в момент, когда времени на это уже не останется. Тем не менее он усердно работал и старался не терять ни минуты драгоценного времени.

Планировать свою работу и организовывать коллективный труд Филипп умел. Способность эту он обнаружил в себе еще на заре студенческих дней, когда им раздали их первое курсовое задание. Что-либо серьезное делать никто, естественно, не собирался, хотя работа могла получиться довольно увлекательной и обещала привести к интересным результатам. И тогда он решил попробовать развить ее, превратить во что-то, что будет стоить затраченных времени и энергии. В конце концов, проект провалился, потому что трое лоботрясов из девяти участников его подгруппы не восприняли его усилия всерьез и не выполнили своей части работы.

Но организаторская жилка в его характере не зачахла, и уже через год Филипп, умудренный ценными плодами первой ошибки, сам выбирал будущих участников очередного курсового проекта. Его никто раньше не учил как нужно собирать и передавать информацию, как правильно распределять нагрузки и что можно требовать от того или иного звена в сети, как контролировать выполнение работы и работать на опережение. «В университете вас в лучшем случае научат тому, как надо учиться, а непосредственно знания вам нужно будет приобретать уже самим», – говаривал он своим сокурсникам. Работа была признана лучшей на всем курсе, а номинальный руководитель проекта и декан с гордостью говорили: «Наши ребята, наша школа!».

Еще в те годы к Филиппу пришло понимание всеобщей апатии, которая жила в душах людей, душила и не давала развиваться никаким интересным начинаниям. Быть как все, не верить ни во что, не доверять никому, априори отрицать сам факт того, что что-то в этой жизни может быть интересно и этим стоит серьезно заниматься – со всем этим он не мог согласиться. Филипп был достаточно сильным, чтобы воплощать в жизнь идеи, которые посещали его. И почти во всех этих случаях Филиппу нужны были люди, из которых он мог бы собрать нужный рабочий коллектив. Исключением были лишь его интересы в области драматургии. В этом мире он жил в полном одиночестве, хотя, как уже отмечалось ранее, довольно прилежно относился к посещениям спектаклей и фестивалей. Он интересовался, он изучал, он делился – одним словом, на людях он был самым обыкновенным потребителем. Однако все это было лишь одной его частью. В эту область он никого не приглашал.

Может быть, именно поэтому он решил сам встать и у пульта управлением освещением, и у аудиомикшера, и хотя с первым у него не было никаких проблем, на настройку звука Филиппу пришлось потратить целых два часа последнего четверга перед сдачей спектакля. Ознакомление с техникой и пробное микширование звука должно было занять по его расчетам не более получаса, и теперь нужно было как-то нагонять потраченные полтора часа. К счастью, в своих планах он всегда в обязательном порядке выделял десять процентов от общего времени на форс-мажорные ситуации, поэтому в районе полудня все уже и думать забыли о технических проблемах, чуть было не омрачивших их репетицию.

Накануне Филипп посвятил группу в свои планы относительно костюмов, которые они сегодня принесли с собой и аккуратно сложили у входа. Сейчас же они все были одеты в темные обтягивающие одежды, и дружно прорабатывали отдельные сцены. Филипп давал редкие последние указания, а после окончания очередной сцены активно обсуждал результаты со всеми. Все были на взводе, все работали, им было интересно, они чувствовали и любили то, что делали. Во всяком случае, Филипп все видел именно в таком свете.

Во избежание каких-либо сюрпризов, способных помешать им прийти на встречу «ровно в три пополудни», Филипп объявил двухчасовой перерыв, во время которого они все вместе направились в салон Демиурга Всего, Чем Можно Рисовать.

«По пятнадцать минут максимум на дорогу туда и обратно, часа полтора в салоне, не больше…»

– Я так и думал, – печально заявил художник, когда вживую увидел то, что ранее пришлось Филиппу по вкусу. – Кто в лес, кто по дрова, а мне это исправлять.

Филипп хотел было еще раз обозначить свои цели, не такие уж на его взгляд и высокие, но не успел. Если он и умел планировать, и понимал в этом деле больше всех, кто находился в тот момент в салоне дизайнера одежды, то последний обладал способностью иного рода. Он всегда мог сделать, как он любил выражаться, конфетку из любого безнадежного сырья, и работать он начинал сразу после того, как его осеняла идея. «Понимаешь, если лучше этой идеи ко мне в голову все равно ничего не придет, зачем тратить время? Чем быстрее сделаю, тем быстрее всем это понравится», – объяснял тот. На этот раз идея, вероятно, посетила его еще до того момента, когда он вынес свой вердикт по вкусовым критериям Филиппа, потому что, обронив свои последние слова, он вскочил со своего кресла и метнулся к рабочему столу. Попросив стоящего рядом с ним Аарона назвать своего персонажа и еще раз показать костюм, он совсем ненадолго закрыл глаза, а открыв их незамедлительно начал что-то рисовать на заранее разложенных листах бумаги.

– Таким должен быть наш Тибальт. Следующая – вы. Кем будете, красавица? – обратился он к Зои, а через пару минут уже говорил: – Вот такой фартук будет у кормилицы… А вы у нас кто? – переключился он теперь на стоявшую рядом Сюзанну.

– Джульетта.

– Так, Джульетта… Джульетта?

На секунду все застыли, а потом снова все зажужжало и помчалось в прежнем темпе.

Он закрывал глаза и работал сначала в своем воображении. Скорее всего, там все происходило с еще большей скоростью: анализировалось сырье, критически отвергалось все ненужное и суетное, сопоставлялось с образом и с самим актером, выявлялась сердцевина, и лишь после всех этих процессов глаза открывались, и обработанная идея выдавалась на всеобщее обозрение. Он рисовал и приговаривал, заканчивал один набросок, откладывал его, предварительно перевернув, и сразу приступал к другому.

– Кто там еще у нас есть?

– Аптекарь, – во второй раз предстала перед ним Я'эль.

Художник перевел взгляд на Филиппа, тот молча кивнул.

– Опасный, кстати, человек, носящий в душе обиду на всех. – Я'эль посчитала уместным сделать это добавление к образу аптекаря, того аптекаря, которого она увидела и которого она собиралась показывать.

Демиург остановился. Он внимательно посмотрел на девушку и на тот костюм, который она держала в руках.

– Это не твой костюм.

– Ну, это просто костюм аптекаря, который…

– Это костюм не твоего аптекаря, – прервал ее он, и убедительно добавил: – Твой я покажу тебе завтра. Кто еще?

– Три музыканта, – помогла Сюзанна.

– Ну, это вообще в точку. Вооот… это раз, второй – с лютней, и вот… третий. Кто еще?

– Кузен Капулетти, – важно сказал Саад.

– Кто? Кузен? А да ладно, главное, что не кузина. Человек в возрасте?

– Не меньше шестидесяти лет, – не менее важным тоном уточнил Саад, за что Филипп одарил его снисходительной улыбкой.

На каждый эскиз Демиург тратил не более двух минут, а когда закончил, он словно вышел из какой-то маленькой рабочей кабинки, в которой находился в процессе рисования эскизов. Видно было, что он устал.

– Мы сейчас будем пить с вами кофе, – радостно объявил он и сделал быстрый жест рукой кому-то в глубине салона. Через пару мгновений оттуда вышла просто, но стильно одетая девушка с большим подносом, на котором стояло два больших кофейника и две вазочки с конфетами. Сам художник открыл дверцы шкафчика и начал доставать изящные кофейные чашки. – Давайте, девочки, повесьте ваши костюмы на вешалку и помогите мне с чашками.

Чашек хватило на всех, а вот с креслами и стульями было напряжно. Кое-как разместив гостей, Демиург начал расхваливать сорт кофе, который он только что им предложил.

– Вы чувствуете глубину вкуса? Нет, не чувствуете?

По выражениям лиц его гостей было понятно, что они не чувствовали глубины вкуса. Только Пан, Роберт и Дэйвид довольно промычали в ответ, осторожно отпивая и обжигая губы, а потом смачно причмокивая.

– Этот кофе не лезет со своим лейблом и сопутствующей рекламой и не пытается сразу забить ваши вкусовые рецепторы грязной массой. С самого начала он подготавливает вас к себе. Кстати, не торопитесь сразу все вылакать, это гавайский кофе мауи, а не водка какая-то! Некоторые плантации располагаются на вулканической почве, что придает кофе особый вкус. Деревья должны расти как минимум несколько лет, чтобы начать давать плоды. Тут у нас многие ведь не знают, что кофейные деревья считаются фруктовыми, и плоды их могут быть довольно сладкими. А вот косточки… Косточки потом надо обрабатывать, сортировать по размеру или по плотности, а жарят их в специальных машинах. Засыпают определенное количество в барабаны, которые вращаются и в течение пятнадцати минут прожаривают их до четырехсот семидесяти градусов. Вы представляете! После зерна высыпаются в специальный продуваемый резервуар, в котором их начинают перемешивать. По сути это – процесс охлаждения, хотя прожарка все еще продолжается, зерна как бы доходят, поэтому охладить их надо быстро – минуты за четыре. Иначе зерна потеряют свои качества и это уже будет не кофе мауи. Давайте-давайте, слушайте и пейте.

Гости были очарованы картинами, которые в их воображении рисовал этот художник. Отпив кофе, они попытались ощутить необычность этого напитка, начали переглядываться, причмокивать, согласно кивать и улыбаться.

– А ведь многие даже не будут знать, что это – кофейное дерево, если пройдут мимо него. Пройдут и не увидят, и не оценят. В искусстве дизайна одежды все происходит по тем же законам. Кто-то видит, кто-то нет. Наша с вами задача – вынуть это зерно, прощупать его, изучить, прочувствовать, прожарить сколько потребуется, охладить, перемолоть и сварить из него настоящий кофе мауи. На вас – варка и угощение, на мне – все остальное.

Демиург широко улыбнулся, показав два ряда иссиня-белых зубов, и подмигнул им, а после, словно вспомнив о чем-то, быстро встал и, хлопнув в ладоши, объявил:

– Так, ваша миссия сегодня здесь еще не закончена. Я живой человек и могу все забыть. Чтобы этого не было сейчас каждый берет свой костюм, показывает его моей камере и называет своего персонажа. А потом я попрошу вас допить кофе и очистить помещение: у меня работы невпроворот. Завтра придете ко мне к вечеру, в без пяти минут шесть!

Глава 26. Настоящий творец

Я'эль с интересом смотрела на то, что Демиург Ножниц и Иглы представил ей как «костюм ее аптекаря». На вид это одеяние, доходившее ей до ступней, было словно отлитым из свинца, хотя на самом деле оно почти ничего не весило.

– Можно примерить? – скромно попросила Я'эль.

– Нужно! Пока вы здесь вы просто обязаны примерить все ваши костюмы сегодня. Возможны доработки. Так, вон там у меня примерочная. Бери и бегом туда! А следующим костюмом у нас будет… – Демиург вытянул вешалку с легким, но строгим костюмом, навевающий мысли об эпохе хиппи. – Бенволио. Роберт?

– Да, я здесь.

– Бери и жди Я'эль у примерочной. Или же пройди в ванную комнату. Смотри, как удобно. Так, Меркуцио в исполнении Дэйвида…

Все с неподдельным интересом разглядывали творения Демиурга и особо радовались, когда он называл их имена и выдавал вешалку с их персональным сценическим облачением. Работы – а иначе это было не назвать – были скроены и сшиты на редкость искусно. Конечно же, костюмы, которые они делали своими руками, явно уступали новым, но в большинстве случаев они узнавали элементы их старых вариантов в том, что они сейчас с любопытством разглядывали.

– Ну, где же эта девица? Аптекарь, ты где? – озорным голосом выкрикнул Демиург, после чего он вдруг замер: стоя в дверном проеме примерочной комнаты, испепеляющим взглядом глядел на них человек средних лет, знавший о тяготах жизни не понаслышке и, казалось бы, готовый было при первой возможности выплеснуть накипевшую злобу на первую попавшуюся жертву. Все присутствовавшие здесь, включая рабочий персонал, замолкли и боялись нарушить тишину, от чего атмосфера стала еще более жуткой. Выдержав должную паузу, аптекарь низким голосом ядовито выплеснул:

– Кто еще там орет?

В голосе звучал укор: «Кто осмелился? Звать его, когда он сам того не хочет, да еще так громко! Все же ночь как-никак».

– Подойди поближе… Да ты же… ты бедняк. Держи, сорок дукатов, продай на них мне яду, но чтобы действие его было б настолько скорым, чтоб рухнул замертво отпивший хоть один глоток, который потечет по его венам, а дух его чтоб, как ядро из пушки, незамедлительно покинул свое лоно.

– Да, есть у меня такое зелье, но, знаешь, по законам Мантуи повинен буду смерти, коль его продам.

Как раз сегодня они прорабатывали эту сцену, когда живущий в полной нищете аптекарь торговался за жизнь. Но в его ли ситуации бояться смерти? Нет, он задумал какую-то комбинацию. Он не будет мириться со своим положением в обществе, а, наоборот, будет стараться всеми силами мстить представителям различных его слоев. Он согласен просто так убить, но чем-то, видимо еще большей своей безысходностью, Ромео убеждает его и деньги взять, и разрешить наложить на себя руки.

Никто не смел прервать чтение, пока Филипп сам не остановил эту сцену.

– Аплодисменты!

Они хлопали и улыбались. Сиял Филипп, наслаждался увиденным и услышанным Демиург, который даже немного засмущался, когда Филипп указал руками на него, призвав всех должным образом оценить и его заслугу.

– Ну все, хватит! Сколько можно хлопать? Отбиваете себе все ладони, а у нас дел невпроворот, – призывал он всех к порядку, но у Филиппа все было под контролем. Прошло всего минут пять, а работать им вместе предстояло целых два часа.

Конечно же, после этого эпизода сцены наши актеры уже не разыгрывали, ограничиваясь парой-другой реплик, но каждый из них восхищался своим костюмом и пробовал все глубже ощутить себя в нем. Поначалу немного замешкались те, у кого было по два костюма, но, обговорив друг с другом, они решили сначала продемонстрировать второстепенные костюмы, чтобы потом уже погрузиться в своих основных персонажей.

К концу первого часа их визита Филипп смотрел на своих актеров и пытался найти все, что могло показаться ему неубедительным или требовавшим объяснения. Художник дал ему двадцать минут на то, чтобы тот все проверил и оценил в более спокойной ситуации, а сам ушел заниматься приготовлением кофе.

– Вы как вчера? Мауи?

– Да! Да, мауи! – согласно ответили все присутствующие.

Вернувшись, он услышал, как Филипп давал какие-то указания Ариадне и Сюзанне. Его слуху польстило то, что суть этих указаний основывалась на том, какими костюмами теперь обладали актрисы.

– Вот эти прямые линии ворота здорово дополняют твою властную, прямолинейную, эгоистичную натуру. Решения, которые ты принимаешь, неоспоримы. Идеи, которые ты вынашиваешь, не могут не претвориться в жизнь. А ты еще самый настоящий чистый ребенок, конечно же уже почувствовавший критичность своей ситуации. Ты в момент принятия решения находишься в очень даже незавидном положении. Ты провожаешь Ромео, но желаешь ему неудачной судьбы на чужбине, что позволит ему вернуться на родину. У тебя даже узоры на платье такие, что у смотрящего все время возникает желание увидеть их с другой стороны.

– Ну как, есть какие замечания? – начав разливать кофе по чашкам, спросил Демиург. – Девочки… – Агнесса, Зои и Ариадна инстинктивно подались вперед. – Сидите спокойно, вы же в костюмах. Сегодня я вас обслуживаю.

Когда же все отпробовали угощение и мыслями удалились на гавайские плантации, Филипп заговорил.

– Перво-наперво, я хочу в присутствии всех собравшихся лично поблагодарить – и представить – нашего дорогого друга за его работу. Я знал, что не ошибаюсь в выборе специалиста, но что все получится настолько успешно я не рассчитывал. И это притом, что все было выполнено в такие короткие сроки. Марк Эго, ты – настоящий творец! Спасибо тебе!

– Не вздумайте только хлопать, еще разольете свой мауи! – вовремя предвидев неловкость ситуации, остановил их Демиург.

Он представил, как они прерывают процесс наслаждения божественным напитком и ищут, куда бы поставить чашки, случайно проливают кофе на себя или на соседа, портя костюмы и мебель, вон кто-то уже закончил хлопать, а кто-то так и не нашел куда бы поставить свою чашку.

– Скажу вам сразу: мне помогли не столько ваши оригинальные костюмы, сколько вы сами и то, как вы представляли их на том видео, что мы вчера с вами сделали перед уходом. Мне нужно было, чтобы вы сами себя описали, и вашего имени и того, как вы показывали мне костюмы было достаточно. Мне интересно было бы посмотреть на те костюмы, которые бы вы сами создали сейчас, нутром чувствуя своих персонажей. Ранние варианты были шаблонами, а шаблонов нам в жизни и так хватает. Вы не согласны?

– Согласны! – радостно отвечали персонажи драмы, которую молодым актерам предстояло разыграть меньше, чем через каких-то четыре дня. Однако сначала им всем предстояло достойно провести следующий день.

Глава 27. «Начали!»

Суббота выдалась на редкость загруженной. Филипп назначил было встречу на десять утра, но после выяснилось, что все курсы должны были собраться в здании института чтобы утрясти кое-какие организационные вопросы, включавшие в себя заполнение каких-то бланков в учебной части, сбор денег и визит в библиотеку чтобы уточнить, не осталось ли у них на руках каких-либо книг.

И работники, и сами студенты приходили с опозданием, и если опаздывал студент и опоздавший просто занимал место в нужной ему очереди, то опоздание работников усугубляло задержки, что добавляло к нервозности ситуации. Вообще, все было организовано на редкость плохо, словно никто не был заинтересован в том, чтобы побыстрее отделаться от этих изнурительных процедур. Лишь к половине второго последний студент с курса Роберта Коллинза вышел из здания и подошел к довольно сильно потрепавшей свои нервы группе студентов. Им оказался Фред. Он сам предлагал остальным пройти вперед, тем самым отодвинув себя в самый конец.

– Фред, у тебя не нервы, а проволока. Как ты в этой духоте высидел все три часа? И зачем пропускал всех вперед? – недоумевали сокурсники. – Мы же торопимся!

Они договорились встретиться как можно скорее, чтобы отправиться в «Кинопус» и к вечеру перенести все необходимое для спектакля в Молодежный театр. Но перед этим Филипп попросил их попробовать сыграть один раз весь спектакль целиком и, желательно, в костюмах. Ему самому эта идея с самого начала показалась опасной. При чем тут «Кинопус»? Но что-то внутри него хотело этого. То ли это было его капризом, а может испытанием чего-то, что не давало ему покоя. Студенты сами не понимали этого, но охотно вверили себя в его руки, и сейчас очень переживали из-за своего опоздания.

– Мне надо было задержаться там до последнего, – начал Фред. – Я хотел узнать, что они собираются после делать с этими бланками, бумагами и деньгами.

– Фред, что значит «что с ними будут делать»? Какое твое дело? Какое вообще наше дело?

Сокурсники дали выход своим эмоциям, повысив голос на Фреда, который спокойно выслушал всех до последней их реплики. Когда они утихомирились и либо просто смотрели на него в недоумении, либо отвернулись в непонимании, он улыбнулся и сообщил:

– Ну я все же выяснил: никуда их не уносят. Складывают на стол в аккуратные стопки и там же и оставляют. А деньги уносят. Куда – не знаю.

– Открытие сделал, тоже мне, – буркнул Симон. – И что, они встали и сказали: «Все Фредди, мы оставляем эти бумаги здесь, а сами уходим, но берем с собой все деньги», да?

– Нет, просто, когда подошла моя очередь, бумаги лежали там, и они явно будут там лежать довольно долго. А в них – наши данные!

Говорил он это с какой-то легкой напряженностью в голосе, чем еще больше злил собеседников.

– Сдались тебе эти данные… – начал было Пан, но Мартин прервал его.

– Ой, хватит! Пошли уже. И так уже опаздываем.

Обычно Филипп приходил в «Кинопус» к ожидавшим его там актерам, но в этот раз он сам приветствовал их, когда они начали входить в помещение.

– Приятной всем субботы, друзья – последней вашей студенческой субботы! Проходите быстрее, чего-то вы долго сегодня. Пять минут вам на то, чтобы перевести дух, десять – на переодевание.

Его голос шел откуда-то из глубины зала, а точнее от стойки бара, у которой он стоял в компании двух незнакомцев. Один из них отделился и направился к первым рядам, где находились актеры, а другой, держа что-то в руках, начал активно что-то объяснять Филиппу.

Сам зал сегодня был погружен в темно-синий свет, а сцена пребывала в полной темноте. Филипп явно постарался в их отсутствие создать здесь некую атмосферу, и ему это удалось. Правда, получилась она несколько гнетущей. В медленно спускающемся к ним из глубины зала незнакомце они узнали Марка Эго.

– Приветствую вас, наши будущие дивы и мэтры! Вы тоже считаете, что черный с синим – это слишком?

Студенты друг за другом соглашались, но скорее всего по причине неподготовленности к происходившему.

– Ничего-ничего, сейчас вы увидите, как все преобразится. Они уточняют последние моменты по управлению звуком, так что вы давайте не теряйте-ка времени и готовьтесь. Хочу видеть вас всех в костюмах!

Щелкая переключателями на пульте, один за другим зажглись все имеющиеся в зале «Кинопуса» осветительные приборы. Из глубины зала вышел вперед и поднялся на сцену второй незнакомец – парень в темно-серой майке и такого же цвета кепке, надетой задом-наперед, в потертых джинсах и не под стать всему новеньких белоснежных кроссовках. Он встал в центре сцены, повернулся к залу лицом, поднял руку и скомандовал:

– Пускай!

Снова провалилась в черноту сцена, затем почернел зал, и только в баре продолжали дарить тусклый свет две маленькие лампочки. Как только глаза начали привыкать к темноте и из нее стали проступать очертания людей и предметов, зал начал наполняться тихими звуками музыки, доносившейся из динамиков. Ксилофон тихо переговаривался с вибрафоном, их подслушивала скрипка, которая через минуту подала голос, тем самым внушив причудливым перкуссионным инструментам уверенность в своевременности их появления. В течение всего времени на сцене происходила не менее интересная коллективная игра света, которая дополняла музыку, одновременно используя ее как основу, а человек в кепке активно ходил по сцене, словно пытаясь оказаться во всех ее углах одновременно, после чего он спустился в зал.

Вскоре краски сгустились: в музыке это отразилось появлением мощной ритм-секции из барабанов и бас-гитары, уплотненных электрогитарами, а в свете стал преобладать густой красный, сконцентрированный в дальнем правом ее углу; синий сформировался в ближнем левом. Ярко вспыхивали и гасли какие-то лампы у края сцены, и создавалось впечатление, будто их никак не могут включить. В этот момент музыка остановилась, зажегся общий свет, человек в кепке вышел в краю сцены.

– Так, Филипп… – начал он говорить, но прервался, чтобы поздороваться с актерами. – Ой, всем привет!

– Ребята, это – Ласло, мой старый друг, Магистр Звука, Голова На Плечах, и прочая, и прочая, – говорил в микрофон Филипп. – Ласси, этот микрофон, кажется, немного в высоких частотах проигрывает.

– Есть такое, – ответил человек со сцены зычным голосом. – Значит, что я хочу сказать. Звучит все, к моему удивлению, неплохо. Можно и доработать кое-что, может и по железу, но не так, чтоб кровь из носу и прямо сейчас. В первых рядах зала басов многовато – сабы, как я и думал, – но разберемся. А тебе как было с пультом и планшетом работать, удобно вместе?

– Привыкнуть надо, – прозвучал в ответ голос Филиппа.

– А вот со светом жопа кой-какая выходит. Иди-ка сюда…

Дождавшись Филиппа, Ласло взял его за левый локоть и стал водить по сцене и под разными углами указывать на что-то, тихим голосом доводя до его сведения свои соображения. Когда они вернулись к краю сцены Филипп соглашался с замечанием по поводу вспышек света.

– Я понимаю, это было не к месту. Может потом еще чем-нибудь оборудуем. Здесь вообще нет ни штанкетов, ни лебедок, ни фурок, ни тем более плунжеров под сценой, но это нам пока что и не нужно.