Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена

Глава 1. О Любви

В переводе с древнегреческого языка имя Филипп означает «любящий коней». Если покопаться в истории древних народов, то можно найти такое обилие символизма, связанного с конями, что об этом можно написать отдельный том (что, может быть, кто-то уже и сделал). Плодородие, мужество, бег времени, хаос космоса и гармония природы, связь как с реальным, так и с потусторонним миром, различные космические и солярные атрибуты – все это приписывалось коням в древних культурах.

Однако, на самом деле, на конях попросту ездили, как в прямом, так и в переносном смысле. Их использовали в тяжелых работах, в битвах, их хлестали, шпорили, били, загоняли, ели, приносили в жертву богам, покупали и продавали. Отсюда и происходит весь этот широкий спектр символизма. Где-то между всем этим была, конечно, и любовь, но человек склонен любить и боготворить лишь некие идеалы, а когда дело доходит до реального объекта любви он начинает его использовать. От использованных и ненужных объектов избавляются. Любовь же достается неодушевленным предметам и механизмам. И лишь неисправимые романтики продолжают петь песни о временах, когда нефтяные хранилища иссякнут, ночи станут холодными, и мы снова воззовем к нежной и благородной конской силе, зная, что они не откажут. Будет ли после этого человек их эксплуатировать или нет нам сегодня, конечно же, трудно предположить, но пока что такой перспективы мы не наблюдаем, продолжая ездить на всем, на чем только возможно.

Это в целом. А так, конечно же, в человечестве есть созидательная сила, иначе этот мир давно бы уже канул в Лету. Сила, дающая надежду тем, кто по всем показателям должен был уже окончательно отчаяться; сила, ведущая будущих великих творцов дорогами опыта и коридорами ошибок; сила, призывающая поднять свои мечи тех, кто рожден для боя с серостью и бездушием. Некоторые именуют эту силу Любовью.

Так вот и ходил наш «любитель коней», «дерзкий самоучка», или просто Филипп много лет по улицам города, населенного закостенелыми дикарями, злыми орками, выкрашенными куклами, ряжеными манекенами и запуганными узниками. Ходил и искал любое возможное воплощение этой силы, подавая ей сигнал своей легкой улыбкой.

То ли дело было в возрасте, то ли в затянутости и неопределенности результата процесса поиска, но в последние годы Филипп заметно изменился. Пройди он сегодня мимо вас на улице, вы бы вряд ли узнали в нем того самого Филиппа, который восемь лет назад вышел из здания редакции с картонной папкой в руках. Нет, он не стал сутулым, но осанка говорила о некоем грузе, давящим на его плечи. Шаг его был таким же ровным, но казалось, что в любой момент он может оступиться, чего не было раньше. Высокий и широкоплечий, он тем не менее казался маленьким и уязвимым. Но всего сильнее нынешнего Филиппа от прежнего отличало отсутствие улыбки.

Лицо Филиппа одновременно и скрывало, словно под некой маской, горячее сердце и ищущую душу, и предательски выдавало нелегкий жизненный опыт, который он приобрел в прошлом, идя по однозначно негладкому пути. Какими бы благородными ни были черты его лица и как бы ни позволял его глубокий взгляд предположить о достоинстве, с которым он справлялся с выпадавшими на его долю испытаниями, отсутствие искренней счастливой улыбки с легкостью лишало его своей уникальности, и вместе с остальным электоратом Филипп продолжал ходить по улицам города.

Он уже почти забыл, чего именно он искал…

Глава 2. Появляются Драконы

Проснувшись ранним апрельским утром, Филипп полежал еще какое-то время в постели, рассматривая нелепые узоры на потолке комнаты. В его понимании они полностью гармонировали с духовно-интеллектуальным уровнем, который хозяева квартиры смогли достичь в течение многих лет своей жизни. Тем не менее жизнь распорядилась именно так, а не иначе, и именно он должен был ежемесячно отстегивать определенную сумму и быть благодарным судьбе за то, что платит именно столько, и именно они были хозяевами, обладающими правом напоминать, если он забывал об очередной дате выплаты, и ставить свои условия.

Но Филиппа давно уже не беспокоила материальная сторона своей жизни. Он прекрасно справлялся с расходами на еду, знал где можно купить добротную одежду и обувь и когда именно это нужно было делать, и обладал необходимой технической базой в виде старенького, но вполне устраивавшего его нужды лэптопа, доставшегося ему от старшего брата. Тот, не видя никаких перспектив в развитии своей страны, эмигрировал лет десять тому назад, и, к своему же счастью, довольно скоро нашел себе работу на другом полушарии. Сейчас он редко выходил на связь, да и Филипп не был особо разговорчив перед экраном монитора. Он предпочитал живое общение в каком-нибудь клубе, кафе или баре.

Наконец, он решился вылезти из-под одеяла и подойти к окну. Было воскресенье. Дождливое пасхальное апрельское воскресенье. Гражданские и духовные праздники в этом году объединились в четырехдневный уикэнд, и весь город вдоволь нагулялся.

– Они еще после пятничной гулянки не пришли в себя, а тут еще и суббота дозу добавила, – сказал он вслух, стоя у окна и слегка улыбаясь, когда увидел, как двое мужчин, видимо совсем недавно проснувшихся после пьянки и вышедших наружу, сначала пытались сориентироваться на местности, пошатываясь и протирая глаза, а затем вместе направились куда-то.

С высоты своей квартиры, арендуемой на восьмом этаже элитного здания, Филипп созерцал этот город, с которым была связана вся его жизнь. Здесь он родился, вырос, получил образование, вкусил прелести молодости и горечь ее же ошибок. Здесь он услышал музыку, на которой вырос и которую лет через пятнадцать с упоением играл сам. Здесь он выучился писать буквы и цифры, а лет через тридцать написал свой первый корявый рассказ. По улицам этого города он ходил и продолжает ходить, хотя сам уже не знает, чего ради. Раньше он хотел сделать этот город счастливее, и улыбка не сходила с его лица. Многие считали это признаком легкомыслия. Некоторые даже говорили ему об этом, после чего оба погружались в интересную (с точки зрения Филиппа) дискуссию. Но годы безответной любви взяли свое, и дух его в какой-то момент надломился.

С того дня, когда Филипп в последний раз отложил ручку в сторону, потянулся в кресле и сказал самому себе вслух «Хорошо!», после чего отхлебнул давно уже остывший кофе, о котором лишь только вспомнил, прошло уже лет шесть. Несмотря на увеличившиеся объемы выпиваемого им кофе, все дальнейшие попытки что-то создать летели в мусорное ведро, а одобрительные заключения сменились на тихие вздохи.

Несмотря на то, что все еще моросил вчерашний дождь и потолок хмурых облаков разной степени серости пропускал лишь рассеянный солнечный свет, картина мокрого и пустого города, открывавшаяся взору Филиппа, манила его на прогулку. Через стекло закрытого окна он чувствовал этот весенний аромат, способный с легкостью одурманить разум любой творческой натуры.

«Воскресенье. Утро. Дождь. Пустой город. Сегодня не будет ни концерта, ни Пасхи, ни чего-либо другого, что заставит этот день засесть в памяти, – размышлял он, оправдывая созревшее решение прогуляться. – Я не любитель мокнуть под дождем просто так, но грех будет не дополнить собой такой ренуаровский пейзаж!»

С этой мыслью он отошел от окна, наспех собрал постель, оделся. Среди висящих в шкафу курток Филипп специально выбрал такую, которая непременно промокла бы после часа прогулки в такую погоду, но не дала бы ему замерзнуть.

– Позавтракаем где-нибудь в городе, – вслух поделился он мыслью с самим собой, надевая кепку.

Самые ранние кафе открывались лишь часа через два. Находились они неподалеку от того места, где он снимал квартиру, а посему было решено нагулять аппетит, совершив долгую прогулку по самым длинным в городе улицам и проспектам.

«Телефон, ключи, бумажник, музыку в уши… Нет, сегодня пусть будет без музыки», – словно что-то подсказало ему, с чем он мгновенно согласился и вернул наушники обратно на стол.

Сегодня Филипп слушал музыку падающих капель, пение поющих птиц, шорох трущихся о мокрый асфальт покрышек автомобилей, когда те время от времени проезжали мимо. Через всю эту утреннюю симфонию красной линией проходила монотонная тема его каблуков. Сконцентрировавшись на ней, он пару раз не углядел шатких мозаичных плиток, которыми был выстлан тротуар, и, наступив на них, немедленно был обрызган собравшейся под ними грязной водой. Но это не расстраивало его, даже несколько веселило.

Уже час прошел с тех пор, как метроном каблуков начал отсчитывать секунды его утренней прогулки. Филипп завернул на неширокую улицу, пересекающую два параллельно идущих проспекта. Пора было ему начинать обратный путь.

Вся эта гармония утренней меланхолии оправдывала сегодняшний утренний выход на все сто. Филипп был бодр, свеж, он нагулял аппетит и начал было предвкушать то, как уже где-то к концу текущего часа он зайдет в одно из своих излюбленных кафе и закажет себе омлет со шпинатом, на который настраивался последние пару дней, и чай с большим круассаном. Или же нет: он пойдет в другое заведение – их пирожные особенные, они…

Ведя такую вот гастрономическую беседу с самим собой, Филипп на какой-то миг потерял зависимость от метронома жизни, озвучиваемого его каблуками. Что-то заставило его оторвать взгляд от тротуара и поднять голову. Он обнаружил, что снова легко улыбался. На какую-то долю секунды он подумал: «Как восемь лет назад!».

В тот же момент краем глаза он почувствовал какое-то движение справа, на противоположной стороне улицы. Неторопливо повернув голову, он начал было фокусировать взгляд на молодом человеке, который глядел на него и махал ему рукой, идя в противоположном направлении. Мозг Филиппа уже начал было вспоминать личность приветствовавшего его, а рука начала инстинктивно подниматься в ответном приветствии, но вдруг словно что-то ударило его в грудь, заставив застыть на месте перед перекрестком, раскрыв от удивления рот. На самом деле никакого удара не было. Его прямолинейный, равномерный, спланированный мирный ход был резко прерван внезапно появившейся из-за угла смуглой девушкой лет двадцати, перебежавшей ему дорогу в сантиметрах от того места, куда должна была ступить его нога, завершая очередной шаг. Видно было, что она куда-то торопилась, потому что, обронив вежливое «Ой, простите!», она, нетерпеливо теребя завившиеся от дождя длинные волосы, стала ждать, пока проедут один за другим шесть автомобилей, преграждавших ей путь к противоположному тротуару.

Казалось бы, ситуация не выходила за рамки бытовых, но Филипп продолжал стоять, как вкопанный, с удивлением изучая ту, из-за которой его планы на первую половину дня в миг рухнули. Голода не было, как и не было дождя, изрядно пропитавшего собой куртку, не было также и губительных бесплодных шести лет. Был он, была она, и был шестой автомобиль, физическое присутствие которого все еще удерживало ее в непосредственной близости.

Боковым зрением девушка почувствовала, что Филипп продолжает разглядывать ее, но она не оглянулась на него явно, а лишь улыбнулась, стоя в пол-оборота к нему и зная, что ее улыбка не ускользает от его взора.

Филипп видел эту улыбку и узнавал в ней себя самого. Он вдруг почувствовал в себе рост каких-то неведомых ему ранее сил, вероятно населивших его только что, а может быть и существовавших в нем с самого рождения, но ждавших определенного стечения обстоятельств, чтобы проявиться. Словно длинные драконьи тела циркулировали они в нем, грея кровь и показывая неведомо откуда пришедшие картины. Вот его улыбка, которая оказалась у другого человека, и он этому рад. Вот он сам, идущий по мокрому тротуару в мокрой куртке и забрызганных грязной водой джинсах. А вот его старый рабочий стол с лежащей на нем раскрытой тетрадью. Вот кто-то хлопает в ладоши и говорит: «Так, собрались! Начинаем!», и он узнает свой голос. Кто-то машет ему с противоположной стороны дороги, к которой уже приближается девушка, остановившая метроном его каблуков…

Он смотрел ей вслед, видел, как она удаляется в сторону проспекта. Очередная мысль – на этот раз о том, что он может никогда больше ее не увидеть – вывела его из ступора, и он пошел вслед за ней, ускоряя свой ход и незаметно превращая его в легкий бег. Тут только он заметил, что в руке у нее было что-то напоминающее костюм на вешалке и в прозрачном полиэтиленовом чехле, но костюм этот был, скажем так, немного староват. Веков эдак на пять.

«Актриса!» – засело в голове Филиппа. Костюм и здание Театрального института, который был совсем недалеко от места их встречи и в который она, скорее всего, и торопилась, не оставляли шанса ни одной другой версии. Драконы его сознания готовы были его разорвать, если бы он ошибся, и сам он мог бы пойти на спор, что все именно так и обстоит.

Красный свет на перекрестке сократил расстояние между ними, но лишь настолько, чтобы Филипп смог увидеть, как девушка проходит в открывшуюся на ее звонок дверь служебного входа в Молодежный театр, располагавшийся в здании института, и исчезает внутри.

Филипп стоял на перекрестке, криво улыбаясь уголком рта. Он не знал, что будет дальше, кто и какую роль сыграет в его дальнейшей жизни, но был уверен, что здесь ему суждено было оказаться лишь пройдя через все эти бесплодные годы.

Драконы внутри него напомнили о том, что он все еще имеет шансы вовремя совершить ритуал принятия вожделенного завтрака в любом из объектов, о которых он думал ранее. Еще раз посмотрев на закрытую дверь, Филипп продолжил свой путь вверх по проспекту в сторону «омлетного царства».

Прошло еще два часа, прежде чем он зашел в свою комнату, повесил куртку рядом с радиатором, умылся, подошел к окну, что-то вполголоса пробормотал, после чего сел за стол, достал из ящика и осторожно раскрыл толстую тетрадь в твердом переплете, будто пытаясь не вспугнуть написанные там слова. Беглым взглядом пробегая по попадавшим в его поле зрения наброскам и тщетно пытаясь вспомнить те условия и ситуации, в которых они были созданы, он в конце концов отлистал несколько чистых страниц. Сосредоточившись, Филипп взял ручку и начал записывать слова, которые открылись ему примерно в тот момент, когда закрылась дверь служебного входа в театр. Он не боялся упустить что-то или вдруг подобрать неверные слова: их ему диктовали изгибающиеся и набирающие силу Драконы.

Говорят, город – это люди, живущие в нем.

Мой город не вытерпел моего счастья, он изъел себя завистью и захотел уничтожить меня. Для этого он использовал все возможные средства, основные из которых – ложь, лесть и деньги – он использовал с особым цинизмом. Ни одно из Животных Шэн-Сяо не избежало участи видеть меня униженным и осмеянным, и почти никто из близких мне людей не устоял перед соблазном пнуть обессиленное, павшее тело.

Но Дух так и не был выбит из него. Он держался, укреплялся с каждой новой пощечиной и каждой новой раной. В какой-то момент я почувствовал некое успокоение, как будто кто-то или что-то сообщило мне о скором изменении в равновесии сил. Мне было дано время на то, чтобы я привел себя в порядок, залечил раны, красиво оделся и встал в полный рост.

В это самое время Город и сломал свои зубы, и у меня появилась возможность вернуть себе свое счастье.

Он отложил ручку, перечитал написанное, потянулся в кресле и уверенным голосом сказал:

– Хорошо!

Глава 3. «4-2»

Имя Филиппа Сэндмена не входило в число тех популярных имен, которыми пестрели городские афиши, газетные развороты и обложки журналов, и оно, скорее всего, ничего бы не сказало случайному прохожему, если бы вы остановили и спросили о нем. Однако в кругах, связанных со сценическим искусством, его уже успели услышать немало актеров, режиссеров и музыкантов.

В свое время Филипп был в курсе происходивших в городе интересных театрализованных мероприятий и посещал по возможности их все. Он ненадолго расстраивался, когда выходило так, что два интересных спектакля игрались в одно и то же время на разных сценах, но, выбирая одну из них, он погружался в атмосферу вечера и забывал о потере.

Конечно же, у него были свои предпочтения, были любимые театры и постановки. Какие-то из них он смотрел на протяжении многих лет, так что даже большинство актерского состава успевало смениться (что иногда положительно сказывалось на спектакле), но бывали случаи, когда интерес Филиппа к определенным спектаклям начинал ослабевать. Тем не менее он продолжал их посещать (конечно же, если в это самое время не было чего поинтереснее) до тех пор, пока они не начинали раздражать его. Тогда он делал для себя некоторые выводы и оставлял эту постановку в прошлом.