Внеклассное чтение

– Так он – бабник?

– Вот я и говорю: у окружающих создавалось такое мнение. Однако на самом деле у него ни с кем не было ничего глубокого. Он был готов ублажать любую позволившую это женщину, потому что он любил их. Но любовь эта была странной. Кстати, замечали, что случаи влюбленности в «странные» объекты всегда сочетались с периодами эмоционального спада. Психологи вообще и психоаналитики в частности, вероятно, смогут дать объяснение такому поведению, но и невооруженным глазом было видно, что у парня не все в порядке в сексуальном плане. Отсюда и слабость к женскому полу.

– То есть он…?

– Он неадекватно воспринимал женщин и свои отношения с ними.

– Отношения?

– Общение. Простое общение, простой бытовой диалог, простая улыбка приветствия – все это переосмысливалось в его голове как какой-то намек на отношения. Женщинам такое внимание было приятным, но они, естественно, не замечали никакого намека на вероятность возникновения какой-либо проблемы. Наоборот, некоторые из них даже чувствовали себя неловко, зная, что основная доля его внимания, конечно же, достанется какой-нибудь незнакомой им стерве, а они у него просто время заполняют. Представь себе состояние молодой женщины, которая, показав ему свою фотографию, вдруг слышит: «Ах, вот она, вот она дикая первородная красота женского начала!». Знала бы она какой смысл он вложил в эту фразу… И вообще, знали бы они все, что происходило у него внутри в те частые минуты общения, какую подоплеку имели все эти подмигивания, сопровождающие каждодневные «приветы» и «добрые утра», вполне вероятно, что кто-нибудь да и воспользовался бы моментом. Но этого не происходило, и никто никогда не делал шаг навстречу. Кстати, в этом частном случае она не сдержалась и сказала ему: «Эх друг, твоими бы устами да…».

– А это ли не намек?

– Не знаю, может быть. Однако его так скрутило от такого ответа (а диалог этот происходил через Интернет, а не в реале), что он не смог его парировать. Он не льстил, он был искренен в своей оценке: на той фотографии она предстала в очень удачном ракурсе, ее полуобнаженное крепкое загорелое тело прекрасно контрастировало с лазурным небом, на фоне которого она стояла, приоткрытый рот обнажал здоровые белые зубы, легкий ветерок ласкал ее волосы и теребил полупрозрачную накидку, нежно покрывавшую ее плечи, а глаза горели страстным огнем. Несмотря на современную одежду, в которой она предстала на этой фотографии, он разглядел в ней обитательницу первородных ландшафтов, дикую Дочь Природы и воплощение жизни. Но он не знал, как воспринимать ее ответ. Поняла ли, правильно ли приняла она его комплимент? Почувствовала ли она как он ею восхищен и что он в состоянии сделать для нее сейчас? И вот он начинал думать, думать много, думать излишне, и когда ему становилось ясно, что все совсем не так, как ему это кажется – общаются для того, чтобы обмениваться информацией, улыбаться при встрече ненаказуемо и даже положено и естественно, и так далее – с ним случался мини-стресс, который он немедленно приписывал своей неполноценности. Ему советовали: «Пригласи куда-нибудь, назначь встречу, намекни хотя бы», на что он отвечал: «А вдруг ее это обидит? Вдруг она совсем не это имеет в виду? Вдруг она прилюдно меня опозорит?». Он очень боялся показаться бестактным, а еще больше боялся кого-то обидеть.

– Извини, перебью тебя. А может быть, у него когда-то состоялся бытовой диалог или ему кто-то улыбнулся при встрече, что и перешло в какие-то отношения? Не могло разве такого быть в прошлом? Я знаю немало случаев, когда ты видишь кого-то в толпе, кто внезапно привлекает твое внимание, резонируя с твоими внутренними желаниями и идеалами, как бы пробуждая тебя, говоря: «Вот этот образ был у тебя в сердце», или в мозгу, или в паху – неважно, «Вот с таким объектом тебе хочется общаться, проводить время» и так далее. Одна знакомая рассказывала о встрече с человеком, имени которого она так и не узнала, хотя встречались они аж две недели. Женщина она, кстати, очень претенциозная, часто переоценивающая себя, и, как она сама сказала: «Меня добиваются многие и подолгу, и настойчиво, и в основном безуспешно, а тут как будто что-то щелкнуло в голове – и все!».

– А как и где они встретились?

– К ним в учреждение приехала какая-то комиссия, и когда они толпой проходили по коридору, она встретилась взглядом с одним из членов комиссии. Оба замерли, точнее она продолжала разговаривать с сотрудником, а тот продолжал свой путь мимо ее рабочего места вместе со всеми остальными членами комиссии, но реально они были где-то там, наверху, далеко. То же самое произошло еще два раза в течение рабочей недели комиссии (не знаю, может быть он специально проходил перед ее кабинетом), а потом они каким-то образом оказались вдвоем в лифте. Она не знает, как они уложились в такой короткий период времени, но он успел улыбнуться, поздороваться, поинтересоваться ее настроением и попросить дать номер ее телефона. Ну и так далее, понятно уже как и что. И вот, прошло почти две недели, дней, кажется, двенадцать, в течение которых они встречались по полной, но так и не узнали имен друг друга. Может это и к лучшему, потому что расстались они так же быстро. Знакомая не жалеет ни о чем, не знаю, как он…

– Да, конечно же, такое случается, не отрицаю. Но ждать всю жизнь и надеяться только на такой случай? Вероятность – минимальная. Но никто не понимал, что же мешало ему знакомиться с кем-то в реале, а не провожать увиденные образы в воображении, а потом укорять себя за свою слабость. Кстати, он во всем такой: музыка, литература, искусство, кино – все, что он любил, обязано было само появиться в его жизни. Он сам никогда ничего не искал, не копался, но то, что находило его, зачастую оставалось в нем навсегда, и в это он уже сам погружался на все сто. Если ему кто что да и советовал, он сразу отвечал, что смысла в этом нет, потому что книгу он читать не будет, музыку не послушает, фильм не посмотрит. Если же вдруг потом он сам доходил до этого фильма, альбома или книги, и ему это нравилось, его восторгу и желанию «отдать должное» изначально предложившему не было предела. Он делал это искренне, однако всегда получал в ответ: «А почему ты не послушал (посмотрел, прочитал) это когда я тебе говорил?!». «Тогда бы я ничего этого не понял, не увидел, не услышал бы». Он мне сам приводил уйму примеров из своей практики… Ты знаешь, вот я сейчас рассказываю тебе о нем и перебираю у себя в голове все то, чему он всецело себя посвятил, что он любит, в чем он действительно великий специалист и глубокий знаток. Знаешь, абсолютно все из того, что стало частью его мира, так или иначе само его нашло по воле случая. Есть только одно исключение.

– Должно было быть. И что же это?

– Куп, писатель такой. Ему как-то раз его дядя Мелхиседек предложил почитать самую популярную из его повестей, на что он сразу согласился. В эпоху Всемирной Паутины сделать это совершенно просто, и он не поленился и выкачал текст книги, которую проглотил за два дня. После он скупил все книги Купа, прочитал каждую из них, и по сей день перечитывает их и пополняет свою коллекцию. Как я сказал, он всегда лезет вглубь и вширь того, что любит и знает, и сегодня, если тебе нужно получить информацию о Купе, тебе либо нужно поискать ее в Интернете, либо расспросить об этом нашего героя. Последний может даже и быстрее ответит.

– То же самое и с Миллером, да?

– Да, то же самое. На сегодняшний день он, наверное, самый крупный и глубокий знаток творчества Миллера, Купа и некоторых других творческих личностей во всем регионе. К нему часто обращаются за помощью в тех или иных вопросах, связанных с Миллером, люди со всех концов глобуса.

– Говорят он виделся с ним лично.

– И не один раз! И не только с ним. Фотография рукопожатия с Купом стоит у него дома на почетном месте. В общем, хочу сказать, что он, наверное, очень счастливый человек, потому что знает то, что любит, и то, что он любит, его никогда не подводит. Но как Мастер противоречий он несчастлив, потому что он абсолютно не знает того, что любит, что он любит настолько страстно, что эта страсть могла бы породить в нем шквал творческой энергии. И история с этой женщиной ничему его не научила.

– Мне уже показалось что нить разговора никогда не приведет к этой женщине.

– Все это время наш разговор целенаправленно приближается к этой женщине, которая появилась в его жизни так же внезапно, как и Миллер, как Куп, как все то, что еще может появиться. Произошло это, как говорят, на небесах и давно – у нее явно тоже есть какая-то своя история, иначе как бы они встретились?

– Думаю, рано или поздно они встретились бы. Если предначертано судьбой, то случай обязательно подвернется, не один так другой… Опять противоречие!

– Какое?

– Случайность и закономерность. Встречаются случайно, хотя это все происходит далеко не случайно.

– Хм… Верно. Но это уже, наверное, не противоречие, а такое единство противоположностей. Ладно, забудем про всякие там определения и пойдем в историю. Сколько у нас еще есть времени?

– Времени предостаточно.

– Окей. Как-то раз, во время их выступления с предыдущим составом в «Яме» к ним на сцену вышла танцевать с бутылкой пива в руках какая-то незнакомая девушка. После фотография этой сцены попала к нему, и он буквально влюбился в нее, в девушку на фотографии. Это происходило в период его эмоционального подъема, и, естественно, она действительно заслуживала похвалы, как и сама фотография. Черно-белая, кстати. Так вот, он поместил ее на своей страничке, приписав стих, который я запомнил наизусть:

«Кто ты, Незнакомка, и где ты сейчас?

Ах, если б смог я вернуться в тот час,

я б умолил тебя бросить бутылку,

взять вместо пива вишневую скрипку

и заиграть на ней так, чтобы кровь

в венах вскипела бы, чтобы Любовь,

Музыкой вдруг обернувшись, родилась

и равновесие б восстановилось!»

– И часто у него так?

– Как?

– С поэзией.

– А, стихи? Не так чтобы очень, но всегда экспромтом и всегда искренне. Тут еще момент неопределенности есть, ведь он действительно не знал, кем она была, где она находилась, в городе ли она вообще, в стране ли, зайдет ли она на его страничку. Наверное, поэтому он подсознательно вложил в эти восемь строчек довольно много своего: желание любить, страсть к музыке, сожаление об упущенных моментах вообще и об этом в частности, плюс к этому фигура и сама поза девушки на фото действительно были очень красивыми, а значит здесь есть и восхищение красотой, да и его поэтические способности также налицо.

Наконец – скрипка! Этот инструмент не давал ему покоя с детства, притягивал его к себе; может быть это происходило потому что он оставил скрипку в раннем возрасте, а после уже познал ее красоту через музыку Миллера (и не только его). Может быть она символизировала какое-то грустное, но величественное одиночество. Не знаю, не могу судить… Знаю, что он предложил как-то взять в группу скрипку, но ему отказали. Одним словом, он вдруг признался в своем желании. Очень скоро к этой фотографии был добавлен комментарий, которого уже нет, как и нет последовавшего за ним недолгого диалога, который, скорее всего, перешел на приватную переписку. Мне довелось прочитать тот диалог прежде, чем он был удален. Было это примерно так.

«Ты действительно этого хочешь?» – гласил тот самый комментарий.

«Кто же этого не хочет?»

«Я серьезно: ты действительно этого хочешь?»

«Хотелось бы…»

«Если хочется, то надо делать, иначе желание уйдет внутрь, а там уже эта энергия превратится во внутреннюю. Если с ней не совладать, то все, что должно функционировать, как положено, но не делает этого, начнет портиться и приносить вред. Отсюда все людские болезни. Они суть невоплощенные желания, неизрасходованная энергия и недостигнутые цели»

«Согласен»

«С чем согласен?»

«С теорией о происхождении болезней»

«Это не теория, а реальность, но я говорила о скрипке, призванной восстановить равновесие. Ты разве не этого хотел? Кстати, я – женщина.»

«Можно мы перейдем в приват?»

На этой реплике диалог и обрывался.

– И вот так они и познакомились?

– Да. Он, как всегда, рассказал мне о случившемся, но было это несколько позже. В разговоре с ним всплыла тема поэзии, и на вопрос о том, что он недавно написал, он сам ответил: «Восемь строчек под той фотографией с девушкой на сцене клуба вместе с нами; кстати, после состоялся диалог с одной особой, который я потом удалил, потому что в этот момент я решил наконец начать делать то свое, к чему я шел все эти годы». Мне пришлось признаться в том, что этот диалог уже был мною прочитан, на что он отреагировал абсолютно спокойно. Он даже рассказал о том, что произошло после, и это я берусь сейчас пересказать тебе.

– Дай угадаю: оказалось, что она играет на скрипке, и он предложил ей играть вместе с ним, верно? И это переросло у них в любовь, в страсть, скажем так, которая и привела их в этот тупик. То есть, энергия ушла куда-то внутрь и разрушила… – поверь мне, это я уже вывожу неожиданно для себя, честное слово! – и разрушила то, что они успели создать?

– Что-то в этом роде. Поэтому мне и не хочется утверждать о достоверности моего рассказа, также содержащего некую долю предположений. А предположения в основном экстраполированы – это когда бывает известно, как себя ведет функция в определенном интервале значений и можно сделать предположение о том, как себя будет вести эта же функция вне этого интервала. А что мы знаем о нем точно?

– ?

– Он – Мастер противоречий. Так вот, в приватной беседе выяснилось, что она действительно играет на скрипке, и что она не раз была свидетельницей его выступлений в той самой «Яме», и что ей известно о его поэтических способностях. Он не знал о ней ровным счетом ничего. Конечно же, он представлял себе ту девушку с фотографии, и его мозг более не силился додумать детали ее реального образа. Он был бы рад, если бы это оказалось именно так. Они договорились о встрече, и она попросила его принести с собой гитару. «Где встретимся?» – спросил он. «В «Porton Down» будет самое то», – ответила она.

– Но ведь «Porton Down» закрылся где-то в начале прошлой весны.

– Тогда он уже практически не функционировал, и его нередко использовали как репетиционное место. Да, именно тогда и произошла их встреча.

– То есть события, связанные с последней сменой группы, предшествовали этой истории? Что за чем происходило? Напомни, пожалуйста.

– Да, это было раньше. Сначала он решил уйти из трио, после принял решение играть соло, пару раз успешно сыграл в «Off»-е. Где-то в это время у него возникла идея о третьем, секретном проекте, а уже после ему предложили этот эстрадно-коммерческий проект, в котором он сейчас и сочетает сомнительно-приятное с несомненно-полезным. Скрипка пришла к нему где-то год тому назад, и за этот год все и произошло.

– Теперь ясно. Ладно, продолжай. Они встретились в «Porton Down» …

– Как он мне сам рассказывал, придя в «Porton Down», он увидел там молодую женщину, образ которой практически ничем не совпадал с той воображаемой черно-белой Незнакомкой, с которой он мысленно общался в течение последних суток. Но это никак не помешало очень скорому установлению контакта, сопровождавшемуся обменом улыбками и взглядами. Говорили они негромко, не желая резко вклиниваться в тишину предаваемого скорому забвению места, только шуршали полы ее длинной юбки да постукивали его каблуки. Разговор сразу зашел о том, что им предстоит сейчас сыграть, но оба уже давно почувствовали, что это лишь честная ширма того, что происходит между ними в реальности, что, вообще-то, уже давно произошло между ними в реальности, что они, сами того не зная, создавали годами. К его великому удивлению, она сама предложила сыграть несколько вещей с гитарного альбома Миллера, на котором единственным инструментом, отличным от гитары, была скрипка.

«Ты знаешь Миллера?»

«Я люблю Миллера, и поэтому я играю его песни», – с улыбкой ответила она. «Играй!»

Играя эту музыку уже много лет, ему не нужно было заглядывать в листок с расписанными аккордами, обращаться к шпаргалке с текстами, смотреть на гитару во время игры. Поэтому он заиграл сразу и непринужденно, и, скорее всего, это и были те последние секунды на счетчике обратного хода времени, который был запрограммирован на три с лишним десятка лет. Еще несколько тактов, и вот вступает Скрипка, его Скрипка, та, которую он оставил в детстве чтобы встретить здесь и сейчас. Нередко он сожалел о том, что невозможно склонировать себя, посадив одну копию за рояль, другой дать гитарную партию, а самому взять бас-гитару и подойти к микрофону: он знал все партии той музыки, которую считал своей, но играть он мог лишь одну из них. Но он никогда не мог представить себя играющим партии скрипки. Он слушал все эти партии уже много лет, но сейчас Его Скрипка играла в двух метрах от него.

Ей тоже не нужны были ноты, в отличие от той скрипачки из столичной консерватории, пробовавшей как-то с ним сыграть пьесу «Оставь меня». Она играла, как говорится, нота в ноту, уставившись в пюпитр, но дважды сыгранная фальшивая нота – она сама ее неверно записала на бумаге – так и не была замечена ею, хоть она и резала слух, что было видно по его лицу, а когда сквозняком вдруг сдуло ноты с пюпитра в самый кульминационный момент ее партии, она прервала игру, бессильно подняла глаза, улыбнулась и нагнулась за нотами.

– О! Да в «Оставь меня» же нота ноту порождает, а гармония такая, что играешь как будто на всем готовом!

– Именно! Это сразу и отбило у него охоту продолжать репетировать с той дамой. Вдобавок он еще почувствовал себя виноватым в том, что навязал частичку своего мира другому человеку, а он всегда болезненно воспринимал такого рода контакты.

А здесь же они играли и играли, наслаждаясь самой музыкой, смотря не в нотный стан, а друг другу в глаза, будто утоляя некую жажду. Напоив друг друга, взгляды их переходили на стены, на запылившуюся утварь, на затененные фотографии на стенах угасающего клуба, а потом снова встречались и снова насыщали и насыщались. К середине третьей песни они с удивлением обнаружили, что прекрасно обходятся без его пения. Это заставило их синхронно взорваться смехом и временно приостановить репетицию.

«Звучит отлично!» – сказал он.

«Очень даже хорошо! Я знала, что так и должно быть.»

«А я и не мог об этом мечтать! А ты играешь «Оставь меня»?» – спросил он, как бы производя контрольный выстрел.

«Играю. И люблю ее», – ответила она и заиграла партию скрипки.

– Но в оригинале же две скрипки, вернее скрипка и альт.

– Он мгновенно переложил недостающий пласт музыки на гитару и сходу подыграл ей. Когда они собрали инструменты и направились к выходу, скучающий бармен, все это время слушавший их, сказал им:

«Если бы я мог предположить, что у нас в городе появится такое вот явление как ваш дуэт, я бы всеми силами противился закрытию «Porton»-а!».

«А разве можно было что-то сделать?» – ответил он на сожаление бармена.

«Нет, но я бы знал, что бьюсь за что-то стоящее, пусть это и бесполезно».

– Красиво! Одновременно красиво и печально… А что произошло потом?

– О, потом начали происходить куда более интригующие события. Я все еще пересказываю историю с его слов. После первой встречи, хотя нет, правильнее было бы сказать, после этой первой репетиции…

– Так получается, что не совсем с его слов ты рассказываешь: репетиция произошла во время их встречи. Встреча – более общее событие, репетиция – более специфичное. Он сам как говорил, ты не помнишь?

– «Встречи». Он сказал «после первой встречи», хотя, наверное, он имел в виду то, что происходило во время этой репетиции.

– Неважно.

– Да, скорее всего, хотя после репетиции они вполне могли пойти куда-нибудь посидеть, чтобы обговорить дальнейшие действия, или они могли вести разговор, просто шатаясь по городу. Неважно. Но общение в тот день у них однозначно продолжилось, потому что на следующий день они провели два часа в заранее зарезервированной репетиционной у Мюзик Мэна.

– Почему именно у него?

– Потому что он очень надежный в плане нераспространения информации, и, если с ним это обговорить, не будет никому говорить о том, кто у него в студии был и чем занимался.

– Так они репетировали у самого ММ?

– Да. В первые часы после первой встречи ему не верилось, что он встретил Свою Скрипку, и решил устроить еще один сеанс. Она беспрекословно согласилась. Она вообще соглашалась на все его предложения и поддерживала любые озвученные им в тот вечер идеи, что ему показалось несколько странным. «Зачем такой скрипачке нужно было находить меня чтобы исполнять все, чего бы я ни захотел, когда она сама могла бы выбрать кого угодно?» – недоумевая говорил он мне в те дни. Сам он пребывал в состоянии какой-то тревожной эйфории.

– Выходит, что в принципе, он был прав…

– Ты имеешь в виду его вопрос или состояние?

– Вопрос, недоумение.

– Хоть я тоже считаю, что это так – не торопись с выводами. Мы имеем дело с очень тонкой материей. Все достаточно хорошо скрыто и обнажено одновременно.

– Противоречия опять?

– Не совсем. Ладно, я продолжу, а то мы можем не уложиться по времени. В силу сочетания удачной первой совместной игры с нюансами своего характера он уже видел в ней чуть ли не прекрасную богиню, безупречную во всем. Скорее всего, он ее вожделел, но для начала он хотел убедиться в том, что здесь нет никакого подвоха, и что это «реально вообще». Для этого он сразу позвонил Мюзик Мэну, и, получив подтверждение на двухчасовой отрезок времени, договорился с начальником об отсутствии до начала следующей недели. Помню точно, как он отметил, что это был вторник, после которого шли два рабочих дня, последний из которых был укороченным в силу последующего праздника, попадавшего на пятницу, плюс суббота-воскресенье. Короче, до понедельника он, как Винни-Пух до пятницы, стал совершенно свободным.

В среду же утром он тщательно готовился к предстоящей встрече: составлял список обязательного материала, желаемого его расширения, сам пытался сыграть то, что не играл уже давно и даже то, что сам никогда не играл от начала до конца, хотя он сам создавал транскрипции аккордов и выкладывал их в Интернет. В основном это был материал из репертуара Родни Миллера, и на четверть – классические и популярные хиты.

К часу они встретились перед главным входом в здание, в котором располагалась репетиционная, как и договорились. Оба были готовы к действию, и когда они достали инструменты и расположились в комнате, было решено не терять времени.

«С чего начнем?» – взяв ведущую роль, обратился он к ней.

«С чего хочешь. Выбери сразу несколько песен, и мы начнем», – ответила она.

«Давай сделаем «Песню песен», «Кровь на лице», «Облако», «Оставь меня» и «Осколки», пойдет?»

«Отлично! Начинай играть, а я буду заполнять это собой».

– Оуууу! Она так и сказала?

– Да, я повторяю его слова, слово в слово! В этот момент он уловил двоякий смысл этой фразы и спроецировал ее на себя самого. Совместная их игра, ясное дело, получалась превосходно, он же все думал и думал о сказанном ею.

«Я воспринял эти слова как предложение заполнить мою жизнь; я очень хотел, чтобы это было на самом деле, и я старался как мог, чтобы показать, как хорошо звучит наша совместная игра, а через это – как здорово будет, если мы будем вместе».

Закончил он примерно такими словами: «Не знаю – и, если честно, уже не хочу знать – какую цель преследовала она и как она к этому пришла, но она полностью отвечала всем моим требованиям (как бы неуместно это слово здесь не звучало), создавая впечатление, что она будто читала мои мысли».

Он добавил несколько описаний того, как она играла, из чего мне стало ясно, что она, скорее всего, также является большим знатоком Миллера, и что она прекрасно владеет инструментом, но что самое интересное – она, как он и говорил, будто читала его мысли. Такие детали, как одежда, взгляды, акценты игры – все импонировало его желанию видеть и слышать то, о чем он мечтал.

– Ясно одно: он по уши влюбился в нее.

– Тут двух мнений быть не может: такой почитатель женщин, как он, да еще и в сочетании со своей любимой музыкой и удивительным чувством друг друга не смог бы попасть в какое-либо другое состояние, отличное от влюбленности. К концу репетиции он осведомился о ее согласии играть с ним и, если она не против, дать концерт на следующей неделе, на что она, опять-таки, сразу согласилась, не спросив даже где и на каких условиях он собирается устроить этот концерт. Это было не безразличие, а скорее какое-то абсолютное доверие и согласие.