Подменыш. Духовидец. Кошмары. Одержимые. Пражский студент (сборник)

Глава 1. Таковы дела!

Эндри Войланд держала в руке чек и пристально смотрела на него: десять тысяч долларов! Подпись была ещё свежа. Эндри ещё слышала на лестнице шаги человека, подписавшего чек. Это был Паркер Эспинуолл Брискоу из Централ-Трест Банка. Брискоу, хозяин Амальгемейтед-Стиль, человек, контролирующий вольфрам и иридий целого света, называющий своими три железных дороги в Штатах, медные копи в Чили, платиновые рудники на Урале, нефтяные промыслы в Оклахоме, Мексике и Персии. Словом: Брискоу.

И эти десять тысяч – только начало. Она могла бы получить больше, много, много больше. Она имела бы миллион чистоганом в полном своём распоряжении. Имела бы, если бы… Да, если бы!.. И может быть…

Правда, за это она согласилась только что – две минуты тому назад, что она, Эндри Войланд, перестанет существовать.

Этого требовал от неё Брискоу, не больше и не меньше.

Она согласилась. Бог мой, что за ценность представляет собой эта женщина – Эндри Войланд? Она готова покончить со своею жизнью. Об этом она знает уже месяцы. Знала и год назад, даже раньше!

А теперь, с этой бумажкой в руках? Теперь, после всего того, что ей сказал Паркер Брискоу? Какие возможности!..

Как там дело ни пойдёт, у неё ещё пока есть время. Это делается не так-то скоро – останется ещё многое… Длительные приготовления, труднейшая подготовка разных мелочей. Как ни велики средства Брискоу, его влияние и богатство, – этого, конечно, он не сможет сделать быстро. Он сказал, что уж найдёт кого-нибудь, кто все для него устроит. Возможно, но пока ещё никто не нашёлся. Есть ли вообще в этой стране кто-либо, пригодный для такой задачи?

Теперь она должна ехать в Европу. Это следует из слов Брискоу. Это счастье – уж очень ей было жаль Штатов и города Нью-Йорка. И этой части города, в которой она жила, цыганского квартала Гринвич Виллидж, её квартиры со старой рухлядью, двух комнат с кухонной дырой, с грязной негритянской прислугой – её принадлежностью, очень ей всего этого жалко. Подумаешь!

Эндри Войланд провела рукой по лбу и усмехнулась.

– Ах, – кое-что она могла бы иметь уже сейчас! Уже сегодня, сию же минуту!

Она взглянула на часы: только что пробило полдень. Через два часа она могла бы уже быть в отеле.

Она слышала, как возится на кухне чёрная служанка, и позвала её.

– Складывать вещи, Дина! – приказала она. – Я уезжаю.

Не обратив внимания на болтовню старой негритянки, она прошла по комнатам, размышляя, что взять с собою. Ей принадлежали кое-какая мебель, платье, бельё и разный хлам. Но она решила оставить это как есть. С каждой минутой все меньше и меньше вещей казались ей достойными того, чтобы взять их с собой. В конце концов она заполнила только два ручных саквояжа и платяной чемодан. Последний был даже не полон.

Затем она вызвала отель «Plaza», заказала комнату и приказала сейчас же прислать служителя за вещами. Говоря по телефону, она вспомнила о молодом Россиусе из «Геральд Трибьюн», который уже давно мечтал о квартире в Виллидже. Там было нелегко найти комнату, да и страшно дорого. Вот он обрадуется! Её контракт будет иметь силу ещё целый год, а за нынешний месяц уже заплачено. Он может получить весь её хлам, которого она не отдаст Дине. Может взять и её – она ведь привыкла к этому хлеву! Эндри позвонила ему.

Он может переехать ещё вечером, – сказала она, – Дина будет его ждать. Он найдёт чай, пару бутылок вина, разные запасы – Дина ему все покажет. Она? Нет, её уже не будет. Она уже больше не встретится ни с кем из обитателей Виллиджа. Ключи? Да, ключи у Дины…

Она усмехнулась и повесила трубку. Россиус – почему, собственно, он? Он или другой – как все это безразлично. Один или два раза она взяла его с собою поздно ночью из «Ромэни Мэри», где богема шумела и пила скверное виски. Она спала с ним, как с другими, как всегда. Теперь она его забудет, никогда о нем не вспомнит, как забыла и других.

Ещё раз она пробежала по комнатам. Взгляд её упал на письменный стол. Бумага, письменные принадлежности – все может остаться. Она взяла только вечное перо. Выдвинула ящик, вынула неоплаченные счета. Десять, двенадцать – однако! – всего наберётся на тысячу долларов. Теперь их оплатит банк. Письма она рвала в клочья и бросала в корзину. Пять штук было от Гвинни Брискоу, дочери Паркера. На одно мгновенье Эндри задумалась, но затем уничтожила и эти письма. Гвинни, Гвинни Брискоу – все вокруг неё вертится! От неё она получит ещё много писем, гораздо больше, чем ей бы хотелось. Получит их дюжины, сотни. Последний ящик – там лежали отдельно два письма от её кузена Яна Олислягерса. Она взглянула на даты: одно с Бермудских островов, писанное год назад, другое – уже трехлетней давности – из Пекина. Она вынула их, начала рвать, но вдруг рука остановилась, и, не думая, Эндри сунула эти письма в свою ручную сумку.

Прошла мимо зеркала, невольно бросила в него взгляд и быстро отвернулась. Нет, нет, она не желает знать, как она теперь выглядит. Ещё утром она стояла тут целый час, старательно приводила себя в порядок, готовясь к визиту Паркера Брискоу.

Но зеркала – зеркала были повсюду. И в отеле она сможет часами смотреться в зеркало, если захочет распрощаться с Эндри Войланд, с самой собой.

Она была готова. Дине даны деньги и последние распоряжения.

Сойдя по лестнице, она вышла из дома, прошла на улицу… Улицами вышла из Виллиджа и ни разу не оглянулась.

Итак, все это уже позади. Никогда больше не увидит она этого дома, никогда не увидит ни Менитта Лэйн, ни Гринвич Виллиджа. Слава тебе, Господи.

Бабьё лето, последние дни октября. Ясное солнце стоит над каменными громадами города-гиганта.

На подземке она поехала на Уолл-Стрит. Вышла на Вильям-Стрит, прошла через Пайн-Стрит, завернула в Нассау-Стрит. Там помещался Централ-Трест.

Она предъявила чек и открыла счёт. Дав распоряжение оплатить долги, взяла себе две сотни долларов. На все это ушло немало времени.

Выходя из дверей банка, она столкнулась с Брискоу. Кивнула ему, он снял шляпу.

– А, мисс Войланд! – воскликнул он. – Оплатили ваш чек?

– Да, – ответила она. – Я живу теперь в «Plaza». На случай, если вы захотите со мной переговорить.

– Хорошо, – сказал он. – Я скажу об этом Гвинни. Я был у неё дома, потому и пришёл сюда так поздно. Я передал ей ваше решение в общих чертах…

– А! – протянула Эндри Войланд. – Как она?

– Лучше, спасибо, значительно лучше! – оживлённо воскликнул Брискоу, потирая руки. – Известие, что вы соглашаетесь, скоро совсем поставит её на ноги. Опасности уже нет с тех пор, как доктор Низбетт своевременно промыл ей желудок. Но, конечно, ей предстоит ещё перетерпеть немало болей, пока все снова придёт в норму. Ни один человек не пьёт лизоль безнаказанно! Но, быть может, это было хорошим предостережением и теперь она станет разумнее.

Он вздохнул и вспомнил, что они все ещё стоят у открытых дверей.

– Простите меня, мисс Войланд, – сказал он, – я так невнимателен. Разрешите попросить вас зайти ко мне в личный кабинет.

Она не могла отказаться, согласилась и пошла за ним. Они подошли к лифту, поднялись, вошли в его бюро. Она осмотрелась и подумала: отсюда, значит, правит Паркер Брискоу…

Но эта мысль не заинтересовала её. Ей хотелось переехать в отель одной – для себя самой. Она думала французской фразой: «Одна со своей душой». Кто это сказал? Робеспьер или некто в этом роде! Ах, она достаточно наслушалась сегодня утром. Теперь она сожалела, что поехала в Централ-Трест. Почему не в какой-либо другой банк?

Он подкатил ей кресло к письменному столу и затем уселся сам. Подняв телефонную трубку, дал приказ не беспокоить его в течение десяти минут.

После этого он обратился к ней.

– Я очень рад, чрезвычайно рад. То, что я говорил вам сегодня утром, было деловым разговором. Я обдумывал его долго, каждое слово. Он явился результатом моих переговоров с Эдисоном, Штейнметцем и – я уже говорил вам об этом. Вы можете себе представить, что я пережил за эту неделю. Сначала это покушение на самоубийство моей единственной дочери. Затем признание Гвинни, мотивы, почему она это сделала. Влюбилась – влюбилась в женщину! Господи Иисусе, я знаю, что это случается и что от этого не родилось пока ни одной былинки. Но и такие люди находят в конце концов своё счастье!

Она видела, как этот сильный широкоплечий мужчина брал себя в руки, приучая себя к мысли, которая была противна всему его существу. Видела, как задвигались его белые зубы и заработали жевательные мускулы, хотя во рту у него не было резинки. Рука его шарила по столу.

– Видите ли, мисс Войланд, – продолжал он, – я очень любил свою жену. Никогда не прикасался ни к одной женщине, кроме неё. И не сделаю этого никогда. И я вам говорю: теперь я рад, что она умерла, рад, что ей не придётся этого переживать. Я – я это понимаю, должен это понимать, но она ничего бы тут не поняла. Подумать только, её дочь – дочь Эвелины Брискоу – влюбилась в женщину и покушалась на самоубийство, потому что эта женщина не хотела ничего знать о таких чувствах!

Он замолчал. У Эндри было ощущение, что она должна что-то возразить.

– Откровенно говоря, – начала она, – я употребила все усилия. Гвинни очень красива, чистоплотна и умна. Даже слепой увидит, как она очаровательна. Она любезна и вкрадчива, она мне была приятна с первого взгляда. Я очень скоро заметила, что с ней творится, как она все больше и больше мучается, как её любовь ко мне растёт с каждым днём. Я пыталась отвратить её, по возможности, всеми способами уйти с её дороги. Но у Гвинни – своя воля, своя собственная воля, как и у вас, мистер Брискоу. Она не колеблется, идёт прямо к тому, чего хочет. Она объяснилась и…

Он перебил её:

– Да, и вы сжалились над ребёнком, я знаю, мисс Войланд.

– Да, и это, – возразила она. – Была, конечно, и жалость. В любви всякой женщины бывает немного жалости. Но, я этого не отрицаю, было и нечто большее. Было тщеславие – видеть у своих ног безнадёжно влюблённую дочь Паркера Брискоу. Было также и любопытство. Могло внезапно пробудиться глубоко дремавшее во мне незнакомое чувство. И, может быть, были возбуждение и страсть. Что-то волновало меня в ней, вероятно, что-то изящное и мальчишеское в её молодом теле. Короче, я попробовала, подумала, не наладится ли как-нибудь, но ничего не налаживалось. Я сделала все, что было возможно. Но случился провал, тяжёлый, гнетущий провал. Чем больше я принуждала себя отвечать на её чувства, на её ласки, тем более жалко все выглядело…

– Знаю, знаю, – перебил её Брискоу. – Гвинни мне все рассказала. Вы ведь настоящая женщина, совершенно… – как это говорится? – ну, совершенно нормальная женщина! Я отлично понимаю вас, вам становилось все противнее. В конце концов дошло до того, что вы не могли более видеть Гвинни, слышать её голос. А так как и она не отставала, по-прежнему была одержима любовью к вам, то – вы и сами знаете! Разразилась катастрофа, произошёл взрыв. Вы плюнули, выбросили её вон. И Гвинни поняла, что это конец и для неё не остаётся ни искорки надежды. Тогда-то она и выпила лизоль, лизоль… Как горничная!

– Он как раз подвернулся ей под руку, – сказала Эндри.

Он покачал головой.

– Нет, нет, у неё под рукой ничего не было – она сама лично купила это снадобье. Вероятно, прочла об этом в газетах – излюбленное средство в таких случаях. Гвинни говорит о вольной смерти. Вольная смерть! Словечко голодающих литературных юношей. Точно это чем-либо отличается от самоубийства! Ещё одно, мисс Войланд, не думайте, что я вас упрекаю. Вы поступили вполне правильно, сделали больше, чем следовало бы для моей дочери, но дело вот в чем. Я люблю Гвинни. Она – единственное, что у меня есть, подарок моей жены. Я должен за неё держаться. А я привык видеть вещи в подлинном свете, как бы они ни были для меня неприятны. Я не признаю никаких глупых надежд, никаких неясных сентиментальных чувств. Я никогда не тёшу себя ложью – из этого никогда ничего не выходит. Говорю вам прямо.

Брискоу взял лежавшую возле него небольшую трубку.

– Разрешите курить? – спросил он.

Она кивнула в знак согласия. Он молча набил трубку, зажёг её и раза два быстро затянулся.

– Мысль, которую я вам предложил, – продолжал он, – постепенно росла в моем мозгу, мисс Войланд. Когда-то я читал об этом в газете, не помню, в какой. Вероятно, это было в подземке. Это произвело на меня впечатление, застряло, а теперь всплыло в уме. Я стоял перед фактом: Гвинни такова, как есть. Тут уже ничего не изменишь! Со времён Сафо на этом – простите меня! – проклятом Богом острове Лесбосе… Гвинни влюбилась в женщину так страстно, так безнадёжно, что из-за этой женщины приняла яд! Гвинни заявляет, что будет любить только эту женщину, только её, а не другую. В конце концов, так говорят каждый и каждая из несчастных влюблённых, но Гвинни – моя дочь. Я ведь вам уже сказал, что и сам любил один только раз в жизни. Только одну женщину! Поэтому я верю и тому, что говорит Гвинни. Это – наследственное.

Он потёр свои руки одна о другую, точно мыл их. Его голос стал тише:

– Кто такая Гвинни? Моё дитя, дитя моей жены – её плоть и кровь и моя. Ответственна ли она, Гвинни? Нет, ответственны родители, то есть я! Что я должен поэтому сделать? Я хотел бы видеть её счастливой.

И если для этого предоставляется малейшая возможность, я хочу за неё ухватиться. Вот мне и пришло на ум. То, что я когда-то читал в какой-то газете. Я отправился к моим друзьям. Думаю, вам не надо объяснять, что это – самые светлые головы в штатах. Я говорил с Томасом Эльва Эдисоном, с Гирамом, П. Максимом, с Протеусом Штейнметцем и с Маком Лебом из Рокфеллеровского Института. И они не высмеяли меня. Они мне сказали, что то, что я хочу испытать, теоретически, по крайней мере, не выходит за пределы возможного. Тогда я отыскал вас, сделал вам своё предложение. Вы его приняли!

– Да, я приняла его, – сказала Эндри Войланд.

Она не понимала, куда он клонит. Все это, но, конечно, в более холодной, деловой форме, нашпигованной соблазнительными цифрами долларов, он уже высказал ей сегодня утром.

– Я сейчас закончу, – продолжал он. – Простите, пожалуйста, если задерживаю вас. Я должен сказать вам ещё одно. До сих пор я смотрел на все дело только с точки зрения моей и Гвинни. Только наш интерес и занимал меня. Потом я говорил с вами. Конечно, я к вам присматривался, но я не знал хорошо, кто вы, что вы, как вы на это смотрите. Эти вопросы пришли мне в голову, только когда я уже был на улице, только по дороге от Гвинни в банк. Я думал о вас, а не только о Гвинни, когда там внизу у дверей столкнулся с вами.

Он спокойно и испытующе взглянул на неё.

– Вы, – сказал он медленно, – красивая женщина. Красивая, быть может, умная и, несомненно, высокоценная.

Она сделала движение, но он не дал ей сказать ни слова.

– Людей надо судить только по первому впечатлению. Я всегда так поступал и редко ошибался. Чувствуешь, каковы они, – если, конечно, обладаешь соответствующим дарованием, – чувствуешь, хотя, конечно, нельзя подвести под такое чувство достаточные основания. Поэтому, мисс Войланд, мне приятно вас видеть. Я хочу вам сказать, что, быть может, не должен требовать от вас такой жертвы. Может быть, я уговорил вас нынче утром. Обо мне говорят, что я лучше кого-либо другого в этой стране умею уговаривать людей и что здесь – причина моих успехов. Не нужно ли вам время на размышление? Не хотите ли вы ещё раз основательно обдумать моё предложение? Быть может, ваше доброе сердце, ваша жалость к бедной Гвинни сыграют с вами дурную шутку и вы когда-нибудь горько раскаетесь, что так легко…

Мисс Войланд поднялась.

– Вы ошибаетесь, мистер Брискоу! Ни один человек не мог меня когда-нибудь уговорить сделать то, чего я не желала. Мне не нужно времени на размышление, я не хочу ничего обдумывать и даю вам слово, что не стану раскаиваться. У меня нет нынче никакого сострадания к вашей дочери. Что же касается моего сердца… – она со смехом оборвала фразу.

Он положил в пепельницу свою трубку и подошёл к Эндри.

– Не будете ли вы столь добры сказать мне, чего ради вы приносите эту жертву?

– Да, скажу, – спокойно ответила она. – Я приношу вам эту, как вы называете, жертву потому, что для меня она вовсе не жертва. Ваше предложение я принимаю ради денег. Поймите меня правильно: только поэтому.

Он прислушался к глубокому альту её голоса, молча посмотрел на неё и очень решительно сказал:

– Это неправда, мисс Войланд!

Это смутило её. Она нервно начала застёгивать свои перчатки.

– Это половина правды, – прошептала она.

Брискоу кивнул головой.

– Хорошо, – заметил он. – Вы не хотите мне сказать больше, и я не имею права требовать большего.

Он вырвал листочек из блокнота, взял карандаш, написал.

– Вот номер моего личного телефона. Вызывайте меня, когда захотите. Все, что вам нужно, – в вашем распоряжении. Если вы мне ещё раз разрешите послать вам при случае, разумеется, от имени Гвинни…

Он споткнулся и потёр руки, как муха потирает свои передние лапки. Она поняла и быстро пришла ему на помощь.

– Да, да, – сказала она с жёстким смехом, – можете посылать сколько вам угодно! Я не буду оскорблена! Позволяю вам, а также и Гвинни. Можете посылать мне сколько хотите цветов, фруктов, сластей, книг, мехов, драгоценностей – всего. И денег также – не забывайте этого, – и денег, чем больше, тем лучше.

Брискоу улыбнулся, покачав головой.

– Благодарю, – сказал он. – Вы не обманете меня насчёт себя. Впрочем, Гвинни уедет во Флориду, к моему тестю, у него там дача. Она уедет, как только встанет с постели, и не будет вас больше посещать. Думаю, так будет лучше. Она как будто тоже с этим согласна, обещала мне.

Эндри одобрительно кивнула головой. Это была приятная новость.

Прежде чем подать ему руку, она сняла перчатку, но на его пожатие едва ответила. Она спрятала своей взгляд, и Брискоу понял: эта женщина хорошо знает, что делает. Что бы он ей ни давал, никогда это не будет подарком. Он навсегда останется её должником.

Он вернулся в свой рабочий кабинет. Его личный секретарь Тэкс Дэргем ждал его. Молодой человек, синеглазый блондин, только что кончивший Гарвардский университет. Он вышел к нему навстречу в сильном возбуждении.

– Наконец-то вы здесь, мистер Брискоу, – воскликнул он. – Я должен с вами переговорить.

– Сначала подайте почту, Тэкс, – распорядился Брискоу.

– Лежит на письменном столе, как обычно, – воскликнул молодой человек. – Вы её ещё не просматривали? Там есть одно письмо, – я хотел бы с вами поговорить раньше, чем вы его прочтёте.

– Боже мой, Тэкс, что с вами? – засмеялся Брискоу. – Разве вы не можете подождать с полчаса? Так спешно?

– Очень спешно, – отвечал Дэргем. – Если бы вы только знали, – моя жизнь зависит от этого, а может быть, и вашей дочери, мисс Гвендолин.

Брискоу снова засмеялся.

– И чего вы не наговорите! Так это важно! Не будете ли вы любезны сначала объяснить мне, почему вы заговорили о моей дочери как о мисс Гвендолин? Это звучит несколько комично! Никто не зовёт её иначе как Гвинни, почему вы, Тэкс, – исключение?

– Гвин… Мисс Гвендолин мне запретила, – сказал секретарь. – Она определённо приказала мне и думать, и говорить о ней, и обращаться к ней только как к мисс Гвендолин. Могу я говорить?

Брискоу утвердительно кивнул:

– Ради Бога, если уж это необходимо!

Тэкс Дэргем подошёл к письменному столу, взял одно письмо и выложил его наверх.

– Это письмо от Ральфа Уэбстера. Он тоже влюблён в мисс Гвендолин. Он, конечно, ревнует, поэтому-то он и пишет. Это пошлость. Он был моим лучшим другом, был со мной в школе, затем в Гарварде.

– Да, да, – торопил Брискоу. – Я это знаю. Короче, Тэкс. У меня, на самом деле, нет времени.

Молодой человек начал новую атаку.

– Все, что написано в письме, совершенно верно. Конечно, это не все. Всего Ральф не знает. Но будет лучше, если я вам расскажу. Когда-нибудь вы все равно узнаете. Итак, слушайте: я втёрся в ваш дом, навязался вам на эту должность, потому что…

Брискоу перебил его.

– Не говорите, пожалуйста, столь поразительных глупостей, Тэкс. Я предоставил эту должность вам, потому что она была свободна. Как вы знаете, вашего предшественника я отправил в Мексику. И взял вас на работу потому, что покойный ваш отец был моим старым другом, вы – из хорошей семьи и хорошо воспитаны, из университета у вас наилучшие аттестаты. Далее, потому, что вы мне нравитесь и я иной раз люблю посмеяться над вашей бестолковостью. И, наконец, потому, что я вообразил: вы нигде так хорошо не выучитесь делу, как у меня.

– Но я ведь не хочу ничему учиться, – вскричал Дэргем. – Это меня не интересует! Я увлекаюсь гольфом, семейными благами, моим аэропланом! Я вам солгал, мистер Брискоу. Я втёрся к вам – это действительно так. Ральф тоже это знает. И сделал я это из-за Гвендолин. Как мог я иначе поближе подойти к ней, чем в должности вашего личного секретаря? Конечно, я использовал это в полной мере. Я мог почти каждый день узнавать, куда она идёт. Там бывал и я. В Опере, в театре, на концертах, во всех магазинах. И, конечно, у вас дома – нигде она не могла уйти от меня. Гвендолин обо всем этом знает. От неё у меня нет секретов. Она над этим смеётся. Но вы – так ли легко вы отнесётесь к этому?

Брискоу уселся за письменный стол и снова набил себе трубку.

– Один вопрос, Тэкс. Знаете ли вы, что Гвинни больна?

– Конечно, я это знаю, – огорчённо сказал Дэргем. – Ваш буфетчик Джерри вызывает меня каждые два часа, чтобы дать отчёт о ходе болезни. У неё расстройство желудка, вероятно вследствие злоупотребления ледяной водой.

– Да, да, расстройство желудка, – подтвердил Брискоу, потирая руки. – Ещё одно: имеют ли хоть какой-нибудь успех ваши ухаживания за Гвинни?

Тэкс кивнул утвердительно.

– Конечно, имеют, даже очень. Мисс Гвендолин прямо мне говорила, и не один раз, что она не обращает ни малейшего внимания ни на Ральфа, ни на кого другого. Она ничего бы не имела против, если бы их всех завтра утром хватил удар. Так и сказала! И больше того – изо всех её ухаживателей я для неё, вообще говоря, самый приятный и удобный.

– Так, так, – заметил Брискоу. – Самый приятный и удобный. Скажите мне, случалось ли вам приблизиться к Гвинни? Я имею в виду, брали ли вы её за руку, целовали, обнимали?

Молодой человек покачал отрицательно головой:

– Нет, этого не было, этого ещё не было! Мисс Гвендолин не любит, когда к ней прикасаются. Она говорит, что боится щекотки. Но, поверьте мне, будет и это!

– Вы полагаете? – усмехнулся Брискоу. – Тогда, Тэкс, я действительно не понимаю, на что же вы хотите жаловаться?

Секретарь устремил на него свои невинные голубые глаза.

– Жаловаться? Мне жаловаться?! Да я думал, что вы выкинете меня вон!

Брискоу покачал головой.

– Я ставлю одно условие. Вы вначале что-то болтали, что ваша жизнь зависит от этого! Так вот, у меня величайшее отвращение к самоубийствам, вольным смертям и ко всему с этим связанному. Даже разговоров об этом я не перевариваю. Предоставим решать Гвинни. В конце концов, она – сама себе хозяйка. Она сама знает, кого хочет, а кого – нет. Вы же, Тэкс, будете довольны, каково бы ни было её решение. Обещаете ли вы мне это?

Он протянул молодому человеку руку, которую тот крепко потряс.

– Конечно, – воскликнул он, – без сомнения и от всего сердца! А вы, хозяин, вы ничего не имеете против?

Брискоу засмеялся, но смех его прозвучал до чрезвычайности серьёзно.

– Я говорю вам, Тэкс, что ничего бы я так не желал. Вы можете быть вместе с Гвинни и днём и ночью, понимаете: днём и ночью. – Его голос поднялся и звучал угрожающе, но вместе с тем отдавал отчаянием. – Если бы это только от меня зависело, Тэкс.

Я хотел бы принести её голой к вам в кровать, даже сегодня же ночью, мой дорогой мальчик!

Он провёл по лицу обеими руками, точно хотел стереть горячий пот. Затем снова взялся за трубку.

– Не будем больше об этом говорить! – сказал он. – Дайте же мне наконец почту.

В этот день Тэксу Дэргему некогда было похохотать в Централ-Тресте. Ему не дали ни минуты отдыха. Только в пять часов Брискоу отпустил его.

Что ему предстояло делать теперь, было для него вполне ясно. Конечно, он ничего не понимал в мотивах, двигавших Брискоу. Не было у него и времени об этом подумать. Одно он понял, что со стороны отца не встретит ни малейших препятствий. Поэтому он купил сначала большой букет орхидей, а затем поехал в Парк-Авеню в дом, где жила Гвинни. Джерри, дворецкий, проводил его прямо наверх. Наверху пришлось выдержать борьбу с сестрой милосердия, которая его не знала и не хотела пускать в спальню. Но мужество Тэкса Дэргема одолело бы сегодня и более страшных врагов. Скоро с сияющей улыбкой он стоял перед кроватью Гвинни.