Подменыш. Духовидец. Кошмары. Одержимые. Пражский студент (сборник)

Эндри тоже попыталась. Поймала одну, потом другую. Увидала далее в траве пору больших яиц в жёлтых крапинках, нагнулась за ними.

Но кузен удержал её руку.

– Пусть лежат, Приблудная Птичка. Из них скоро выйдут молодые чайки. Почему ты не распрощалась раньше со своими монастырскими дамами? Весной я собрал дюжины две яиц, и Констанца изготовила мне из них яичницу.

Они позавтракали. Затем начался рпуск. Ян старательно обвязал её тело верёвкой, проверил крепость узлов.

– А не думаешь ли ты, что я могла бы и одна?

Он покачал головой.

– Подъём – детская игра, спуск же не так-то прост.

Снова он полз за ней, ставил её ноги в выбоины в скале. Наверху оба крестьянина держали её на верёвке. Она несколько раз соскальзывала и повисала в воздухе, когда ломались ветки или срывался камень, за который хваталась. Ничком она ползла по скале. Бесконечно медленно продолжался спуск. Ей казалось, что он вчетверо длиннее подъёма. Затем она услыхала, как кузен что-то крикнул крестьянам. Те натянули верёвку и разом её отпустили. Она потеряла опору, пыталась карабкаться руками, но тонкие ветки ломались. Тогда она полетела мимо Яна и упала в воду. Когда она снова поднялась наверх, то увидела, что он висит на скале над нею, и услышала его смех. Он спрыгнул за ней, развязал верёвку, мешавшую ей, и они вместе поплыли к берегу.

Вдали за Ишией солнце опускалось в море. В вышине разными красками пламенело небо. Эндри смотрела с террасы, стараясь глазом крепко схватить то, что нельзя было удержать.

«Внизу огненно-красные, – думала она, – а дальше кверху розовые краски. Там, где тянутся белые облака, ещё синие, а внизу – сернисто-жёлтые». Но все краски постоянно мешались и переливались: охряная делалась жёлтой, темно-фиолетовая – светло-голубой.

Пришёл Ян с письмом в руке.

– Я написал бабушке, – сказал он, – передал ей почтительный поклон от тебя.

Эндри испугалась. Если бабушка узнает, где она, не велит ли она доставить её обратно в монастырь?

Ян её успокоил.

– Этого она не сделает, Приблудная Птичка. Она не может этого сделать, потому что распорядилась объявить тебя совершеннолетней. Если бы ты сопротивлялась, она не могла бы даже поместить тебя в монастырь. Но и без этого она оставила бы тебя в покое. Полгода тому назад я был с нею вместе в Мюнхене. Она считала монастырь хорошей школой для тебя. Пока ты сама оставалась бы там, она, конечно, не брала бы тебя оттуда даже годами. А если ты ушла, думаю, и она довольна. Ты – сама себе госпожа, Приблудная Птичка.

Эндри навострила уши.

– Как же так? – спросила она его. – В Войланде я была у бабушки. Здесь живу у тебя. Если ты, как она, меня прогонишь – что тогда?

– Бессмыслица! – засмеялся он. – Ты забыла, что у тебя есть собственное имущество от твоей матери. Бабушка ещё кое-что прибавила – за твой отказ. Как раз по этому поводу я и написал ей.

– Сколько будет? – спросила Эндри.

– Не знаю точно, – ответил он, – четыреста-пятьсот тысяч будет наверняка. Достаточно, чтобы ты могла жить на них не без удобства.

С минуту они сидели молча.

– Ты должна бы немного работать, Приблудная Птичка! – начал он снова.

– А над чем ты работаешь? – пожелала узнать она. – Ради чего, в сущности, ты здесь?

Ян ответил серьёзно:

– Именно для работы. Разве есть на земле место более тихое и более солнечное? Оно точно создано для работы.

Она с изумлением посмотрела на него:

– А что же ты сделал?

– Ничего, – ответил он. – Никто не может здесь работать, работать по-настоящему. Только кажется, что здесь хорошо работается. Слишком красив этот остров – страна феаков! Днём здесь живут, а работу всегда откладывают на завтра и никогда её не делают. Когда это заметишь, проникнешься сознанием, насколько красивее жить, как полевая лилия, предоставив заботу обо всем остальном Господу Богу, – уже не хочется уезжать отсюда.

– Так ты хочешь остаться здесь навсегда? – спросила она.

Он отрицательно качнул головой.

– Я – нет. Я грежу, но когда-нибудь уж проснусь. Тогда уеду.

– Но ведь ты ничего не делаешь, – возражала она, – говоришь, что здесь нельзя работать. А утверждаешь, что я должна работать?

– Да, да, Приблудная Птичка, – воскликнул он, – всегда хорошо напоминать другим о добродетели. Выбиваться из сил тебе нет нужды. Делай только, что можешь, играя. Например, научись говорить по-итальянски. Завтра приедет мой учитель фехтования. Он был в отъезде. Обыкновенно он приезжает сюда из Неаполя дважды в неделю. Ты можешь учиться и фехтованию.

– Кажется, ты умеешь хорошо фехтовать, – сказала она. – Мне доставалось от тебя ещё в Войланде.

– На рапирах и тяжёлых саблях, как студенты. Это я могу. Теперь же я учусь обращаться со шпагой и с лёгкой саблей.

– Для чего?

– Господи Боже, Приблудная Птичка! – воскликнул он, – да для того же, для чего я карабкаюсь на скалы Фараглиони или каждые две недели пишу письмо. Надо ведь что-нибудь делать и в этой сказочной стране.

* * *

Хорошего роста и очень изящен кавалер Делла Торре. Чёрные волосы, миндалевидные глаза, чёрные усики над верхней губой. Бледное, точно из алебастра, лицо. Длинные, узкие белые руки. Фехтовал он как черт, далеко превосходя Яна и в выпадах и в ударах. Эндри смотрела на него с восхищением.

– А он действует лучше тебя, – уверенно заявила она.

Ян прищёлкнул языком.

– В фехтовальном зале – конечно! Но я не хотел бы видеть на поединке этого почтённого нейтиченца!

– Как? – спросила она. – Как ты зовёшь его?

Он, смеясь, продекламировал по-немецки:

«Дюжина евреев и девяносто цыган не справятся с одним нейтиченцем!»

– Он оттуда родом? – продолжала она расспрашивать. – И где это – Нейтичен?

– В пастушеской стране, в Моравии, – отвечал Ян. – Конечно, он родом не оттуда: он только по духу нейтиченец. Бравый рыцарь выдаёт себя за потомка романских народов, но я сильно подозреваю, что он – из левантинцев.

– Из левантинцев? – воскликнула она. – Это опять что за звери?

Ян засмеялся:

– Видно, Приблудная Птичка, что и в монастыре твоё образование было запущено. Ты не имеешь ни малейшего понятия о географии. Итак, слушай и запоминай! В Моравии цыган уложит крестьянина на обе лопатки. Еврей сдерёт кожу с цыгана, но его самого обернёт вокруг пальца нейтиченец. Поняла? Хорошо! Так на востоке, в Леванте, – и христианин, и еврей, и турок, и цыган, и сам ловчайший нейтиченец будут околпачены греком. Но теперь приходит почтённый левантинец – в сравнении с ним опытнейший армянин покажется бедной и слепой сироткой.

– А где живут эти левантинцы?

– Собственно говоря, нигде, но их встречают повсюду по берегам Средиземного моря. Они говорят на всех языках и на каждом – без ошибки. Что касается религии, они клянутся то Библией, то Кораном, то Талмудом – как выгоднее. Так же точно обстоит у них с национальностью. На самом деле у них нет никакой, но у каждого есть консул, который должен его защищать, так как по бумагам он является его соотечественником…

Делла Торре много работал с Эндри. Учил её не только фехтованию, но и языкам, он делал это всегда с любезной терпеливостью и полнейшим уважением. Для Яна она была только маленькой, глупенькой девочкой, над которой смеются и с которой по-товарищески возятся. Кавалер всегда обращался с ней как с дамой. Она поехала в Неаполь за покупками – он встретил её на пристани, целый день бегал с ней из одного магазина в другой. Яну было безразлично, как она одевалась. Кавалер обнаружил большой вкус, всегда удачно выбирал и понимал во всем этом гораздо больше, чем она сама. Он заботился о том, чтобы все было тщательно запаковано и своевременно Доставлено на пароход. Очень довольная, она вернулась со своими сокровищами обратно на Капри.

– Он на самом деле кавалер, – докладывала она своему кузену. – Не только на визитной карточке. В обед мы были у Бертолини. Он меня пригласил и не позволил, чтобы я за себя платила.

– Ну, это уж зачтётся, – смеялся Ян. – В каждом магазине ему заплатят, по меньшей мере, двадцать процентов комиссионных, а их уже наложили на твои покупки.

Она возмутилась.

– Если ты это так точно знаешь, почему не поехал со мною сам?

– Я об этом думал, – ответил он. – Но, во-первых, я, наверное, потащил бы тебя в музей, затем на Везувий и в Помпею. Из-за этого ты не смогла бы сделать свои покупки, если бы мы даже пробыли в Неаполе с неделю. А с фехтовальщиком ты со всем управилась в один день. И ещё одно обстоятельство. Очутись я в Неаполе – боюсь, сел бы внезапно на первый поезд и уехал, чтобы покончить с этой жизнью полевой лилии на Капри. Это было бы, конечно, очень разумно, но я должен здесь остаться, по крайней мере, до тех пор, пока устрою твои дела.

– О! – воскликнула она, – я не хочу удерживать тебя здесь ни на один день, ни на один час!..

Он с изумлением посмотрел на неё.

– Остров удерживает меня, а кстати, и ты, и твои дела. Это ведь я говорил тебе постоянно.

Она вздохнула.

– Да, да, мои имущественные дела. Ты все для меня великолепно приведёшь в порядок. Но я – я сама… Какое тебе до меня дело?

Он двинул стулом.

– Ах, Приблудная Птичка, только не будь сентиментальна. Такие душевные извержения вызывают у меня зуд…

Она легко погладила его по руке.

– Ты – как бабушка, даже хуже. Вы хотите убедить всех людей, что в вас нет ни ласковости, ни душевности. Представляетесь каменными, чтобы никто не заметил вашей мягкости. Выдаёте себя за холодных, как мрамор, полубогов, а на самом деле только и жаждете выплакаться в тёплых объятиях матери. Такова бабушка – таков и ты, Ян!

Он отнял свою руку, посмотрел на неё широко раскрытыми глазами и медленно проговорил:

– Никто тебе этого, Эндри, не говорил. Значит, эти мысли выросли в твоём собственном мозгу. Быть может, ты и права. Но, если мы и таковы, как ты думаешь, то это потому, что хорошо знаем, что такой матери нет и никогда, никогда нам не поможет ни один другой человек. Ты думаешь, что бабушка и я, мы отрекаемся от своей души? Возможно, но обязаны ли мы после этого нежничать с душой другого? Мы не хотим её, не хотим ничего об этом слышать.

Эндри согласилась:

– Нет, вы её не хотите. Это – так. Ни души, ни тела, которое ей принадлежит.

– Что тут общего? – вспылил он.

Она сказала ему совсем тихо:

– Неужели ты совсем не замечаешь, как я тоскую по тебе?

Он встал, не ответив. Прошёлся несколько раз взад и вперёд по террасе и вышел, не обернувшись.

* * *

Ни в эту ночь, ни на следующий день Ян не пришёл домой. Вечером явился уличный мальчишка и доложил, что он наверху, на Анакапри, у своего друга художника. Только через три дня Ян вернулся. Он вёл себя так, точно ничего не случилось.

Ежедневно они плавали в море. Он заказывал где-нибудь лодочника, и они выезжали. Раздевшись в лодке, прыгали в воду. Сидели на скалах, грелись на солнце.

Однажды под утренним солнцем они пошли на гору Тиберио. Прошли мимо Арко, спустились по ступеням вниз к гроту Митрас. Затем, карабкаясь с отвесного утёса, сползли к морю. Внизу сидели на узкой полосе прибрежного утёса и ждали лодочника с их купальными костюмами. Затем Ян вспомнил, что сегодня велел подъехать лодочнику с другой стороны, в маленькую бухту при Фортино.

– Тогда нам остаётся только купаться в таком виде, – воскликнул он. – Твои монахини нас не увидят, да и вообще ни один человек. Солнце высушит нас и без простынь.

Они плавали между скал. Он собирал маленькие устрицы, раскрывал их и давал ей есть. Потом нырнул и достал большого фиолетового морского ежа… Разбил его камнем и показал ей оранжевоокрашенные яйца.

– Их тоже есть? – спросила она.

– Конечно, ешь, – уговаривал он её. – Это – лакомство. Так как Карло Спадаро катается с нашим завтраком у Монте-Михеле, то уж я должен что-либо поискать для тебя. Сыта ты, конечно, едва ли будешь…

Море было совершенно спокойно. Ни малейшего ветерка. Рак-пустынник и крабы бегали среди камней. Внизу на дне виднелись маленькие рыбки. Там были черно-белые в полосках с большими головами и другие – с длинными плавниками, красные с жёлтыми полосками.

– Они выглядят, как твои купальные штанишки в Войланде! – воскликнул он. – Помнишь, Приблудная Птичка?

Затем он вспомнил, что где-то поблизости должен быть грот, которого он ещё не видел. Его лодочник часто показывал ему это место, но туда нельзя было попасть на лодке, а для того, чтобы пуститься вплавь, море всякий раз было слишком бурным.

– Далеко? – спросила он.

– Быть может, с полчаса, – ответил он. – точно не знаю. Но мы уж его отыщем.

Они поплыли, обогнули мыс. Вдали виднелись выступающие из моря скалы Фараглиони. Он держался около скалы, искал и ничего не находил. Время шло, и Эндри уже чувствовала себя несколько уставшей.

– Как долго мы уже плывём? – спросила она.

Он посмотрел вверх на солнце.

– Может быть, час, – ответил он, – или ещё больше. Ты устала?

Она ответила отрицательно и поплыла за ним. Она хорошо знала, что он не вернётся. Более сотни гротов знал он на острове. Если найдёт наконец и этот – покажет ей: вот он! Больше ничего! Но пока он его ищет, этот грот кажется ему самым важным на свете.

Вода была тепловатая, но Эндри становилось холодно. А он все подгонял и настаивал.

Вблизи, под отвесным утёсом, выдвинулась в море ровная каменная площадка.

– Здесь ты можешь передохнуть, – сказал Ян.

Они поплыли туда. Но площадка поднималась на два метра над водой. Не было никакой возможности вскарабкаться на неё. Он прислушался и вдруг услыхал какое-то клокотание и шум.

– Он тут! – воскликнул Ян. – Подержись за камень, а я поплыву туда внутрь.

Она схватилась за грань камня и крепко держалась. Ей казалось немыслимым проплыть обратно столь длинное расстояние.

Спустя некоторое время он вернулся обратно. Глаза его сияли.

– Поторопись, Приблудная Птичка, – торжествовал он, – чудесный грот, чудесный.

Они обогнули край камня, и Ян указал ей место в скале. Она не видела, однако, ни намёка на отверстие. Только вода немного подымалась и опускалась, а сверху временами из узкой дыры брызгала небольшая струя.

– Ты должна нырнуть, – сказал он, – вход под скалой. Возьми меня за ногу и следуй за мной.

Он не дал ей времени на раздумье, нырнул с головой, выбросив ноги в воздух. Автоматически она схватила его ступню и нырнула за ним. Затем поднялась под водой, ткнулась головой о скалу, выпустила ногу. В тот же момент почувствовала, как её схватили за плечи, толкнули вниз, потянули вперёд. При этом она глотнула солёной воды.

Немедленно вслед за этим она снова появилась над водой. Фыркала, кашляла, отплёвывалась. Почувствовав дно под ногами, она встряхнулась. Её окружал полумрак. Ян взял её за руку и повёл. Они вступили на тонкий песок. Стало яснее и светлее. Над их головами скала несколько раздалась: лучи солнца падали в грот. Дно медленно подымалось. Их принял мягкий песочный берег. Она легла, спустившись с ногами до подбородка в тёплую воду. На её груди играл тёплый солнечный луч.

Она скоро отдышалась, поднялась и села. Перед ней, наполовину в воде, лежал Ян. Его кожа, там, где её омывала вода, походила на синий, как глетчер, мрамор. А над водой была коричневой и тёплой.

– Ну, как тебе нравится здесь? – спросил он её.

Она осмотрелась кругом. Наверху, в крыше из скалы, была узкая дыра, к тому же зубчатая. Один лишь дрожащий солнечный луч наклонно проникал через неё. Почти белым блестел внизу песок, а воздух казался темно-синим. Над ней скала отсвечивала красно-коричневым блеском, дальше казалась жёлтой и чёрной. Вода под расщелиной в скале была зелёная, а там, где омывала её ноги, светло-голубая. А сзади она была темно-синей, почти фиолетовой, наконец, совершенно чёрной.

Ей все ещё было холодно. Она слегка дрожала. Он подошёл к ней, стряхнул воду с тела: светясь, попрыгали серебряные капли в синеву воздуха. Он сел возле неё, растёр её руки и ноги, плечи и бедра, все тело. Она улыбалась ему, чувствовала, как тепло пульсирует в её жилах кровь.

Он отпустил её и только держал её руку.

– Теперь мы уже не люди, – тихо говорил он. – Мы – водяные существа, дети солнца.

Взор его мечтательно покоился на красках.

– В этом гроте живёт морское чудовище, говорят рыбаки. Так, впрочем, думают только самые просвещённые, вроде Карло. Набожные утверждают, что вовсе не морское чудовище живёт здесь, а демоны, языческие морские боги. Голоса их, говорят они, можно слышать через дыру сверху.

Он сидел рядом с ней и обнял рукой её плечи. Ей становилось тепло, и она чувствовала, как эта теплота, исходя от неё, окутывает его. Она прильнула к нему.

– Если какой-нибудь рыбак, – сказал он, – взберётся на скалу и услышит наши голоса, он подумает: тут боги тихого грота.

– А разве это не так? – прошептала Эндри.

Он провёл рукой по её волосам. Она сняла повязку и вынула гребни. Косы упали. Она их расплела, и длинные волосы окутали её плечи. В темноте, в синем воздухе блеснули красноватые волосы.

Они тесно прижались друг к другу. Когда он наклонился над ней, она протянула ему свои губы.

– Ян! – прошептала она.

Они лежали на белом песке, наполовину покрытые водой. Глубоко в скале, глубоко в море. Только луч солнца видел, что было между ними.

* * *

В этом гроте она оставила свою повязку, гребни и шпильки.

– Следуй за мной, – сказал он, – нырни и широко раскрой глаза. Где увидишь свёт, туда и плыви.

Он проделал это перед ней раза два, выплыв наружу и снова вернувшись в грот.

Она последовала за ним. Скоро они снова были под палящим солнцем. Мимо проплыл рыбак. Ян окликнул его, и они взобрались в лодку. Эндри сидела у борта и мечтательно смотрела назад – там находилось место, где она была счастлива. Оно навсегда, пока стоит земля, останется таким же. Только там было её брачное ложе – и нигде больше!

Они подъехали к малому берегу, нашли свои платья и поднялись в грот Митрас. Поднялись дальше по всем ступеням, мимо Арко, вокруг горы Тиберио. Они медленно шли под руку, не говоря ни слова. Чувство блаженства охватывало Эндри: если бы так было всегда и не могло быть ничего другого!

Если она чего-то желала, если о чем-либо мечтала на этом блаженном пути, так только об одном: чтобы сюда, им навстречу, пришла бабушка. Если бы она могла быть здесь, где они идут рука об руку…

Дни были однообразны и все же один, как другой, полны счастья. Они бродили по горам, плавали в море, скрещивали шпаги друг с другом и со своим учителем фехтования.

Созревал виноград. Пришла и ушла осень. Но солнце продолжало смеяться, и лето оставалось на их острове. Эндри жила, как Ян, дышала и чувствовала, как он. Как полевые лилии, которые все ещё цветут среди скал…

Она осталась спокойной и тихой, когда наступил конец. Однажды утром он получил письмо. Прочёл его и взволнованно вскочил:

– На, читай! – крикнул он ей. – Я должен встретить их в Каире, Диди Гранштеттена и маленького Гальдена, – наконец-то! Мы хотим подняться к Голубому Нилу – поохотиться на слонов, львов, гиппопотамов, и кто там ещё живёт. – Он смеялся, как школьник.

– Когда ты собираешься ехать? – тихо спросила Эндри.

– Завтра! – воскликнул он. – Нет – уже сегодня. Я могу ещё успеть на последний пароход в Неаполь. Все равно я должен экипироваться в Каире, так что мои вещи могут остаться здесь. Возьму с собой лишь ручной чемодан.

Она согласилась. Помогла ему уложить вещи. Проводила его к Большой Набережной.

– Я напишу тебе, – сказал он. – И приеду сюда, когда все кончится. Расскажу тебе обо всем.

Он не заметил, как она была разбита. В этот день она и сама не заметила этого.

Она медленно подымалась с набережной к городку через Соборную площадь, через узкие улицы, между заборами садов. Тихо говорила себе:

– Теперь он уедет в Египет. К Голубому Нилу на охоту. Затем вернётся и снова будет как раньше.

Но она хорошо знала, что этого никогда больше не будет.

Она жила на их вилле. Антония и старая Констанца прислуживали ей. Ян распорядился перевести её состояние в один мюнхенский банк. Оттуда она ежемесячно получала деньги – гораздо больше, чем расходовала. Она совершала прогулки, бродила по острову, взбираясь на горы и спускаясь с них, как делала с Яном. Закрывая глаза, она думала, что он идёт рядом с ней.

Все, что она хотела бы сказать ему, она тихо говорила себе самой. Писать – не знала куда…

Да и то, что она думала, не могло быть написано. Об этом можно лишь сказать, да и то в редкие минуты.

К ней пристала изголодавшаяся собака и всегда бегала рядом с ней. Она относилась к ней хорошо потому, что Ян любил собак. Эндри понимала взгляд собаки: что будет со мной, если ты уедешь? Разве она сама не была брошенной собачкой?

Учитель фехтования приезжал к ней дважды в неделю. Он оставался на целый день, фехтовал с нею, давал ей уроки языков. И приходил в восторг от её быстрых успехов, засыпал её похвалами. Она была этому рада. Думала: может быть, и Ян будет этим доволен.

Когда пришла весна, она послала за крестьянами с гор, Пеппино и Натале. Она поехала с ними к скалам Фараглиони, велела обвязать себя верёвкой и карабкалась вверх. Ловила травинкой голубых ящериц, как учил её Ян, играла с ними, а затем отпускала их. Как-то раз она нашла одиннадцать яиц чаек и отнесла их старой Констанце, которая должна была приготовить из них яичницу, как готовила для Яна.

Иногда она вынимала его вещи, оставленные им костюмы и бельё. Осматривала их почти с нежностью и снова запирала в шкаф. Или же гладила его шпагу и саблю, фехтовальную маску. Каждый день говорила о нем с обеими женщинами.

Иногда приходила весточка. Открытка, а порой и письма. Сердечные, тёплые, но в них не было ни одного слова любви.

Нет, он ей никогда и не говорил, что любит её. Как и бабушка никогда ей этого не говорила. Она гладила её по волосам, по лбу и по щекам. Это была её единственная ласка. Ни разу она даже её не поцеловала.

Ян – Ян её целовал. Он обнимал её руками. Она лежала с ним в укромных местечках на берегу в скале, под каменными дубами и каштанами на склоне Монте-Михеле. Столько ночей она делила с ним его ложе, пока солнце, смеясь, не будило их своим поцелуем.

Теперь она поняла: он брал её потому, что она принадлежала всему этому. Потому, что он любил Войланд и Рейн, весёлое гарцевание в полях, лесах, быстрое скольжение по обледенелым равнинам, потому что он любил графиню и её гордых соколов, он любил и её, любил ребёнка, Приблудную Птичку, которая была принадлежностью всего этого. И потому, что он любил синее море и скалистые гроты, эти горы и дикие овраги, небо и горячее солнце, потому что он любил все это на счастливом острове Капри, – он взял также и её, которая этому принадлежала.

Она была частью этого острова, как некогда была частью Войланда.

Такой была его любовь.

* * *

В своей комнате в отеле «Plaza» в Нью-Йорке Эндри Войланд ждала своего кузена, ждала весь день и весь вечер. Один раз зазвонил телефон. Она вскочила, взяла трубку, Но это был не Ян, а Гвинни Брискоу.

Она отвечала рассеянно – что ей было делать с Гвинни сегодня вечером? Она мечтала о солнечном острове, о глубоком морском гроте их счастья.

Однако вспомнила своё обещание Тэксу Дэргему.

– Послушай, Гвинни, – сказала она. – ты читала сегодняшнюю газету? О несчастье с аэропланом в Солт-Лэйк-Сити? Обещай мне, что ты не будешь летать.

Она слышала, как задрожал голос Гвинни.

– О! Ты обо мне беспокоишься? Спасибо тебе – спасибо! Конечно, я не буду летать, если ты этого не хочешь.

И затем – не может ли она придти к ней сегодня вечером – увы! – только на минуту?

Но Эндри отказалась. Она чувствовала себя не совсем хорошо. Она приедет завтра, нет, лучше послезавтра!

В десять часов – снова звонок. У телефона был Ян: он ждёт внизу в приёмной. Ян попросил её сойти – только поскорее, он очень спешит. В одну минуту она надела шляпу, накинула пальто, побежала по коридору, спустилась в лифте. Она улыбалась, потому что снова повиновалась ему буквально по первому слову, – сегодня, как и всегда в жизни.

Ян вскочил с кресла и пошёл ей навстречу.

– Видел Штейнметца, – воскликнул он, – только что отвёз его на вокзал. Сумасшедшая история – то, чего он от меня хочет, ещё никогда не бывало! Я рассказал бы это тебе, Приблудная Птичка, если бы имел хоть пять минут свободных. Но я должен тотчас же ехать в клуб для разговора с одним человеком из Уолл-Стрита – по тому же делу. Проходя мимо «Plaza», хотел быстро сказать тебе «добрый вечер». Как дела, Приблудная Птичка?

– О, спасибо! – ответила она.

– Я очень скоро еду в Европу, – продолжал он. – С ближайшим пароходом. Завтра вызову тебя – как только буду знать решение. Приеду за тобой сюда, или назначь где-нибудь, слышишь? А пока извини, Приблудная Птичка, мне действительно надо спешить.