Подменыш. Духовидец. Кошмары. Одержимые. Пражский студент (сборник)

– Ах, это ты, Тэкси, – обернулась она к нему, – хорошо, что ты пришёл. И цветы принёс – поставь их на стол.

Он собрался поставить свои орхидеи на её ночной столик, но она сразу одёрнула его.

– Разве ты не видишь, что тут совсем нет места? Поставь их туда, на стол!

Он повиновался, пробежал на другой конец комнаты и снова вернулся. Он стоял перед ней, смотрел на неё и упивался этим зрелищем.

Она была очаровательна в своей постели. Синеглазая блондинка, как и он. Мальчишеские локоны обрамляли её головку и раскинулись по подушке. Шея и плечи были голые, сгибы нежные и тонкие. Личико точно вырезано из слоновой кости, щеки и губы кровяно-красные. Большой палец левой руки эта очаровательная куколка держала во рту и сосала.

– Ты вовсе не выглядишь больной, Гвендолин, – сказал он удивлённо. – У тебя вполне здоровый цвет лица.

– Ты дурак, Тэкси, – засмеялась она, – дай лучше мне губную помаду.

Он взял помаду из ночного ящика и держал её в руке.

– Сначала вынь палец изо рта, – потребовал он, – ты знаешь, что я этого не терплю. Ты ведь уже больше не сосунок.

Она послушалась. Вокруг пальца была уже красная полоса. Она вытерла его о подушку. Взяла помаду, прибавила ещё немного красноты, чтобы улучшить своё здоровье.

Затем она дёрнулась, прижала обе руки к телу, заворочалась из стороны в сторону и застонала.

Он испугался:

– Тебе больно? – спрашивал он.

Она накинулась на него:

– Не задавай глупых вопросов! Конечно, мне больно! В желудке, в пищеводе, во рту. Принеси чашку со льдом, она стоит там внизу.

Он схватил её руку, которую она у него тотчас же отняла.

– Сколько раз я должна тебе говорить, чтобы ты меня не трогал. Принеси лёд!

Дэргем вздохнул.

– Как можно так бояться щекотки? А лёд, Гвендолин, я, конечно, тебе не принесу, потому, что вся твоя болезнь происходит от бесконечного глотания льда и ледяной воды. Ничего удивительного – так можно себе наделать ран в животе.

Гвинни свистнула, затем сказала:

– Принеси сейчас же лёд или я прогоню тебя.

Тогда он пошёл и принёс миску.

– Положи мне кусочек в рот! – приказала она. – А когда этот растает, ещё один и потом снова, слышишь? И чтобы ты знал: это мне очень полезно. Доктор Низбетт мне это прописал. Внутри у меня все горит, а лёд охлаждает…

Он хотел сесть на стул, но там лежало платье.

– Сядь на кровать! – сказала она. – Хочешь, и тебе дам кусочек льда?

– Нет, – сказал он, – но можешь велеть подать мне чаю. С парой бутербродов. Я сегодня не завтракал.

Она позвонила и заказала для него чай. Тем временем она ни на минуту не оставляла его в покое, отдавая все новые и новые распоряжения. То он должен был уменьшить отопление, так как ей было слишком жарко, и тотчас после этого – снова прибавить. То должен был подать ей папиросы, шоколад. При этом он не знал, что ему делать с миской со льдом, и тщательно носил её с собой. Он был рад, когда сестра милосердия вкатила чайный столик. Мог, по крайней мере, освободиться от миски. С грустью он посмотрел на тонкие сандвичи. Они были с салатом, сдобренным каплей майонеза.

Он обратился к сестре:

– Не могли бы вы сказать буфетчику, чтобы он принёс мне ещё несколько сандвичей?

– Пусть принесут языка, ветчины, крабов и куриного салата, – приказала Гвинни. – Пусть принесут все, что есть! Видишь, Тэкси, я не уморю тебя голодом, как мой отец.

– Ни слова против отца, – ответил он, жуя. – У него прекрасное сердце.

Она согласилась. Затем прибавила, подумав:

– Да, думаю, что оно у него есть. Потому, что иначе, Тэкси, он давно бы выкинул тебя вон.

Молодой человек вынул кусок изо рта:

– Почему, Гвендолин, он должен бы меня выгнать?

Она засмеялась:

– Потому, что ты страшно туп, Тэкси. Вот почему.

Он тоже засмеялся.

– Ну, может быть, он этого ещё не заметил. Но если, Гвендолин, тебе угодно, то я мог бы совершенно серьёзно…

Он прервался: Джерри принёс большие блюда и поставил их перед ним.

– Кушай, Тэкси, кушай! – сказала Гвинни.

– А ты – за компанию? – спросил он.

– Нет, – ответила она, – этого мне нельзя, увы! Лучше дай мне ещё кусочек льда.

Тэкс повиновался и положил ей в рот лёд.

– Гвендолин, – сказал он, – отучись, по крайней мере, от этого ужасного «увы».

– Как? Ты находишь его ужасным? Можешь мне поверить, Тэкси, оно очень изящно и классично. Все героини так говорят во всех классических произведениях французской литературы. Кроме того, это у меня так хорошо выходит, посмотри только. – Она закрыла веки, медленно открыла их, испустила глубокий вздох, приостановила губы, потянула их назад, сделала глубокий вдох и произнесла томно: «увы!»

– Ну, Тэкси, как?

Выходило очень хорошо. Это вынужден был признать сам Тэкс Дэргем.

Он ел молча, обдумывая при этом, что сделать. Да, было бы лучше всего прямо переговорить с нею – свободно, открыто, начистоту.

Его удивило, что она вдруг притихла. Он посмотрел на неё и, увидев, что она держит в руке маленькую фотографию в рамке, устремил на неё пристальный взгляд.

– Кто это? – спросил он.

Она вздрогнула и протянула ему карточку.

– Ты знаешь её?

– А, женщина! – сказал он совершенно успокоившись. – Я боялся, не Ральф ли это Уэбстер или ещё какой-нибудь дурак, из тех, что всегда вертятся около тебя. Приятельница – ну их, можешь их иметь дюжины.

– Знаешь ты её? – повторила Гвинни.

Только теперь он внимательнее всмотрелся в фотографию.

– Эту-то? – Он подумал. – Кажется, я видел её раз с тобой в «Карнеги-холл» на одном из этих скучных концертов. И не ездила ли ты с ней верхом в Централ-Парке? Впрочем, красивая женщина, – заключил он с видом знатока, – вполне красивая женщина!

– Да, ты думаешь? – спросила Гвинни, прибавив мечтательно: – Она очень красива, очень. Её зовут Эндри…

Своим взором она целовала карточку, которую осторожно и любовно держала в узкой ручке, точно благородную драгоценность.

«У неё каштановые волосы, – мечтательно думала она, – но они светятся и отблескивают красным, когда на них падает свет. У неё очень длинные волосы. А какая ещё женщина осмелится в Нью-Йорке или где-нибудь на этом свете носить длинные волосы? Но она это делает. Эндри Войланд это смеет! Когда распустит свои косы, она может закутаться в них, как в манто».

Думая об этом, Гвинни задрожала.

«А глаза у неё серые, большие и серые, блестящие. Так глубоки эти глаза, что смотришь, смотришь и никогда не видишь в них дна. Лицо чрезвычайно гармоничное. Губки – пухлые».

Гвинни закрыла глаза, теперь она видела ещё яснее все подробности – щеки и уши, брови и ресницы. «И лоб, и подбородок – все так прекрасно, так красиво, – думала она. – Тот, кто её создал, был великим художником. А в целом – гордая гармония, ни единого диссонанса. Стройная шея, как благороден подъём к затылку! Что за плечи, что за руки, грудь!..»

Молодой человек наконец наелся. Осталось немного на блюде. Он повернулся и быстро сказал:

– Я говорил сегодня с твоим отцом. Очень серьёзно, о тебе и обо мне – о нас обоих.

Она не отвечала.

– Ты разве не слышишь, Гвендолин? – крикнул он. – Положи наконец эту глупую карточку.

«А что за походка, – думала Гвинни, – и фигура!»

– Она такого же роста, как и ты, Тэкс, – прошептала она.

– По мне, она может быть и двумя головами выше! – крикнул он, – Не слы…

Она посмотрела на него:

– Я слышала, – простонала она. – Ты говорил с папой. О тебе и обо мне, очень серьёзно!

– Да, совершенно откровенно, глядя прямо в глаза, как мужчина с мужчиной.

– Так, – протянула она, – как мужчина с мужчиной? Это, должно быть, очень скучно. Дай, пожалуйста, зеркальце, Тэкс.

– Гвендолин, – пытался он снова, – я хотел бы тебя просить…

Но она оборвала его.

– Дай зеркало, Тэкс, слышишь?

Он подал ей ручное зеркало. Она снова накрасила себе щеки.

– Скажи, Тэкс, только совершенно искренно, находишь ли ты меня очень красивой? Есть недостатки?

Он повернулся на кровати кругом и нетерпеливо щёлкнул языком:

– Тса… Конечно, ты очень красива! – А недостатки? – настаивала она. – Я хочу знать, какие ты находишь во мне недостатки. Никаких? Что надо бы исправить?

– Кое-что, – воскликнул он храбро. – Конечно, я бы всюду кое-что подправил. Ты слишком тонка, Гвендолин. На шее выступают кости. Твои руки – ручки. Ты должна больше есть. От льда ни один человек не поправился, точно так же, как и от сосания пальца. А затем, твоя грудь и спина…

– Чего ты только не скажешь, – смеялась она. – Так ты и там уже смотрел?

– Конечно, – подтвердил он. – При плавании. Тебе бы, в самом деле, следовало бы немного пополнеть, Гвендолин.

– Быть может, ты и прав, – согласилась она. – Сколько, думаешь ты, я должна прибавить?

Он думал, колебался.

– В фунтах я не могу точно сказать. Но грудь, знаешь, вероятно, красива, если заполняет всю ладонь. Не твою, а мою, может быть, даже немного больше. А сзади, ну… вот так…

Он описал в воздухе обеими руками дугу.

Они не шутили, а совершенно обстоятельно обсуждали все эти вопросы.

– Возможно, что ты прав, – заключила она. – Я думаю, Эндри, конечно, значительно полнее.

Она отложила зеркало и снова взяла фотографию.

– Вот видишь, – торжествующе сказал он, – бери с неё пример. – Он продолжал. – Итак, я говорил с твоим отцом, глядя ему прямо в глаза. Он совершенно согласен, ему это подходит: и чем скорее, тем лучше…

Она не отводила глаз от карточки.

– Что ему подходит? – спросила она безучастно.

– Свадьба! – крикнул он. – Мы согласились предоставить решение тебе. Решай, пожалуйста, Гвендолин, лучше всего – сейчас же. Для меня это очень важно, а для твоего отца – ещё более. Ты доставишь ему этим огромную радость. Он так буквально и сказал. Сделай ему удовольствие – он этого действительно заслуживает. В конце концов, твоя мать умерла, и он – единственный родитель, который у тебя имеется.

– Ах, – вздохнула она, – об этом я ещё и не подумала. Я всегда верила, что у меня их дюжина.

Тэкс наморщил лоб.

– Ты всегда смеёшься надо мной! – воскликнул он недовольно. – Ты отлично знаешь, что я этим хотел сказать. Пожалуйста, ответь мне: да.

Она протянула:

– Не думаешь ли ты, что я должна стать немного толще?

– Нет, – решил он, – это вовсе не необходимо. Я уж тебя подкормлю.

– Да, – сказала она, – и тогда ты захочешь меня обнимать. А ты знаешь, Тэкс, что я не могу этого переносить.

– Господи Иисусе! – вскричал он. – Это же пройдёт! Позволь мне сначала немного, совсем легко поласкать тебя – ты увидишь, как ты скоро к этому привыкнешь!

– Ты так думаешь Тэкс? – ответила она. – Но ведь ты вот не хочешь, чтобы я ела лёд и говорила: увы!

В полном отчаянии он крикнул:

– По-моему, ты можешь день и ночь только то и делать, что стонать «увы», сосать кусочки льда и обсасывать свой палец!

Затем он взял себя в руки. Голос его прозвучал нежно и деликатно:

– Скажи «да», Гвендолин! Ты ведь мне сама сказала, что я нравлюсь тебе больше всех других из молодёжи, которую ты знаешь.

Гвинни подтвердила:

– Да, Тэкс, ты нравишься мне больше всех. Именно потому, что ты глуп, я переношу тебя. А ты даже не догадываешься, как невероятно туп ты иногда бываешь. Поэтому мне хочется тебе обещать: если я когда-либо выйду замуж за мужчину, то он будет носить имя Тэкса Дэргема.

– Хорошо, – воскликнул он, – очень хорошо, но скажи же мне, когда…

Она резко перебила его:

– Вовсе не «когда», Тэкс! Довольно уже этих глупостей. Ты никогда больше не заговоришь со мной об этом, пока я тебе не разрешу. Слышишь: никогда больше ни единого слова! Надеюсь, ясно? И ты меня вполне понял?

Он ничего не понимал. Совершенно оробевший, он поник головой и прошептал:

– Да, как хочешь, Гвендолин.

Она легко пошлёпала его по руке, почти с нежностью:

– Вот так хорошо, мой мальчик. А теперь ты можешь идти.

Он тотчас же повиновался и встал.

– Подожди ещё, Тэкс, – остановила его она. – Можешь ты протелефонировать по моей просьбе? Вызови… – Она подумала: – Вызови Спринг, 6688. Спроси мисс Войланд. Скажи ей, что ты видел её карточку и нашёл её чрезвычайно красивой…

– Но я же ей не представлен, – возразил он.

– Делай, что я говорю! – воскликнула она.

Он повиновался, взял трубку телефона, стоявшего на ночном столике, вызвал указанный номер. Ему ответил мужской голос. Дэргем спросил мисс Войланд.

– Что? – крикнул он. – Не здесь, говорите вы? Выехала?

Гвинни подскочила на кровати и вырвала у него из рук трубку.

– Здесь Гвинни Брискоу, – крикнула она возбуждённо. – Эндри, мисс Войланд, съехала? Когда же? Где она?

– Благодарю вас. В «Plaza». Благодарю, очень благодарю!

Она выпустила трубку и повалилась на подушки. Её снова охватила жгучая боль: она выгнулась, скрючилась.

Дэргем поудил в миске, нашёл последний кусочек льда, всунул его ей в рот. Понемногу она успокоилась.

– Лучше тебе? – спрашивал он.

Она кивнула головой и искала что-то взглядом.

– Где твои цветы? Принеси их сюда!

Он сделал это, подал ей.

Она не взяла цветы.

– Орхидеи! – вздохнула она. – Я их не люблю. Любит ли Эндри? – Она продолжала громче: – Ты должен сейчас же поехать в «Plaza». Передай цветы для мисс Войланд.

– Но, Гвендолин, – протестовал он, – я ведь их для тебя…

Она тряхнула головой:

– Тэкс, Тэкс! И всегда ты должен противоречить! Разве не можешь ты когда-нибудь сделать немедленно, что тебе говорят?

Он собрался идти. Когда он уже был в дверях, она снова окликнула его:

– Позови сестру, здесь нет больше льда, – увы!

Она лежала тихо, как красивая кукла из раскрашенной слоновой кости. Медленно выползла левая рука из подушек, и большой палец очутился у красных губ.

Эти цветы Эндри Войланд и нашла в своей комнате, когда поздно вечером пришла в отель. После своего визита в Централ-Трест, она поехала в Коламбия-Серкль и хотела пройти в «Plaza» парком через 59-ю улицу. Почувствовав себя нервной и беспокойной, Эндри взяла такси и проехала в Эбби Инн. Там она отпустила автомобиль, зашла в кафе и выпила чаю. Хотела собраться с мыслями, все обдумать, но её мысли разбегались, испарялись в тумане. Расплатившись, она пошла по шоссе назад в Нью-Йорк, надеясь по дороге взять такси. Но не нашла ни одного.

Ей пришлось идти пешком. Она устала. Непривычная свежесть октябрьского воздуха охватила её и вызвала головную боль. Она окликала каждый автомобиль, ехавший в город, но большинство были переполнены, ни один не остановился.

Ей стало обидно: более пяти лет она в этой стране и ни разу не имела собственного автомобиля.

Наконец какой-то автомобиль остановился. Изнутри слышались смех и шум.

– Возьмите меня с собой, – крикнула она.

– Куда? – спросил человек у руля.

– «Plaza», – ответила она.

– Хорошо, в «Plaza», – засмеялся он добродушно. – Всегда хорошо, если экипаж полон.

По-видимому, эта весёлая компания ездила за город, где они могли и выпить. В автомобиле сидели три парня и четыре девушки – все пьяные. Она втиснулась среди них. Один, смеясь, взял её к себе на колени, схватив прямо за тело. Все пели и мычали. Две женщины ругали друг друга, ссорились и сквернословили. А парень за рулём гнал, как сумасшедший.

Нечаянные толчки, от которых она-не могла уклониться, и вдобавок намеренные прикосновения, от которых она не могла защититься. Девушка, сидевшая рядом, охватила её шею руками, бормоча:

– Поцелуй меня, Зизи!

А какой-то парень впереди, сидевший около шофёра, начал икать, требовать, чтобы остановились. Его вырвало…

Ей стало невыносимо противно.

Где-то на Вашингтонских Холмах они остановились. Она вылезла, нашла наконец такси и поехала в отель. Там Эндри велела показать её комнату, заказала ужин, выкупалась, надела кимоно и распаковала свои вещи. Немного поев, отослала ужин обратно. Открыв окно, она смотрела сквозь умирающий парк в ясную октябрьскую ночь. Когда стало немного холодно, она закрыла окно и упала в кресло.

Снова встала, нашла папиросы, закурила. Но папироса ей не нравилась, и она бросила её.

Нет, сегодня ей это никак не удаётся – ни одной мысли не может она продумать. Если бы был хоть кто-нибудь, с кем можно было бы обо всем этом поговорить! Кто-нибудь, кто её хорошо знает, кто мог бы подать ей реплику.

Но кто бы это мог быть? Она перебрала всех, кого знала в этом городе. Кого бы позвать?

Никого, никого не было!

Конечно, со своим кузеном Яном Олислягерсом она могла бы говорить. Но где он?

Она вынула его письма, которые сунула в сумку, прочла оба и затем порвала их резким жестом. Вскочила и возбуждённо заходила взад и вперёд по комнате.

Так что же? Она ведь уже целый год знала, что написано в последнем письме. Он получил известие из Германии, от бабушки, от его и её бабушки.

Известие, что её – её, Эндри Войланд, – дочь помолвлена и вышла замуж. За одного бывшего морского офицера, за капитана фрегата, состоятельного и толкового сельского хозяина в Альгу, который возьмёт теперь и замок, и имение Войланд и придаст им новый блеск.

Кузен посвятил этому три строки, целых три строки.

Прошёл уже год. Итак, её девочка, её дочь, – как же она звалась? – не Габриэль? Нет, не так! Даже имени своего ребёнка она не знала.

Уже год, как её дитя замужем. И, возможно, наверное, несомненно, наверное, теперь уже сама имеет ребёнка.

И, следовательно, она, Эндри Войланд, – уже бабушка.

Она стала считать. Ей было шестнадцать, когда она дала жизнь этой девочке – теперь молодой женщине и матери. С того времени прошло уже двадцать лет, долгих двадцать лет…

Значит, ей самой через несколько недель будет тридцать шесть.

Виски болели. Она вынула из сумки таблетки веронала. Проглотила одну, запила водой.

Подошла к зеркалу и засмеялась.

Что сказал Паркер Брискоу? Что она красивая женщина, быть может, умная и несомненно высокоценная…

Высокоценная – да в чем же её ценность? Как расценила её жизнь? Крушения и всегда только крушения. Умна? Разве терпела бы она на самом деле неудачи, если бы была умна?

И прежде всего – красива. То, что стояло перед ней, что скалило на неё зубы из зеркала, – это была настоящая Эндри Войланд! Именно это, а вовсе не то, что видели Брискоу и маленькая Гвинни.

Нигде ни единой краски, лицо бледно. Кожа уже вовсе не так гладка и упруга. Пара чёрточек под глазами, лёгонькие морщинки у ушей и такие же у углов рта. Ни одного седого волоса – но не вырывала ли она их тщательно сегодня, перед приходом Брискоу? Но их будет больше, с каждым днём больше. И груди станут вялыми, и шея…

Она отошла от зеркала. Села на кровать, спрятала лицо в ладони. Затем перевела дыхание. И почувствовала ясно: она правильно поступила, сказав Брискоу «да» и дав ему слово, что готова на то, чего он хочет.

С Эндри Войланд было уже покончено. Эндри Войланд уже отжила.

Она может уже уйти с этой обезьяньей сцены.

Как бы это ни случилось, но Эндри Войланд исчезнет, перестанет существовать.

И это было хорошо, очень хорошо. Она снова встала. Взяла ножницы, обрезала почти у самой головы свои длинные косы.

«Надо бы с чего-нибудь начать!» – подумала она. Она подошла к письменному столу. Взяла своё вечное перо и написала мелкими робкими буквами на листе:

ЭНДРИ ВОЙЛАНД.

Задумалась. Сказала себе: «Здесь я напишу всё, что знаю о ней».

Но перо выпало из её рук. Внезапно она почувствовала себя страшно усталой. Ей захотелось спать. Веронал действовал.

Она поднялась. Побрела к кровати. Упала на неё. Натянула одеяло.

И заснула очень крепким сном.