В действующей армии

IV. По Сибири

Едем, всё едем!

Несмотря на комфорт «сибирского поезда», становится утомительно.

Все как-то осовели и ослабли.

К тому же наступили жары – в вагонах душно, а на станциях целые тучи комаров, жалящих немилосердно.

А впереди ещё очень далёкий и очень трудный путь.

Предполагается, что мы приедем в Ляоян не раньше пятого июня, если не будет задержки в поездах, так как от станции Маньчжурия поедем с воинскими поездами, единственными, которые там ходят.

Прибыли в Омск, где я неожиданно встретился с петербуржцем, капитаном Шлейфером, временно командированным сюда в управление по передвижению войск.

В Омске прибавились пассажиры, – село несколько офицеров и два военных доктора и несколько штатских.

Последние едут до станции Тайга, откуда идёт ветвь на Томск, или до Иркутска.

Между Омском и Обью лежит станция Каинск, названная по городу.

Подъезжая к ст. Обь, нам бросился в глаза неубранный с прошлого года на полях хлеб в снопах.

Но вот и станция Кривошеково, названная так по имени раскинувшегося по берегу многоводной Оби огромного села, переименованного теперь в уездный город Ново-Николаевск.

У этого города наверное есть блестящая будущность.

В нём теперь насчитывается свыше 30.0000 жителей.

Железнодорожный мост через реку Обь грандиозное сооружение.

Над ним работало 40.000 человек.

Большинство из них и поселилось в Ново-Николаевске.

В молодом городе две церкви, полицейское управление и несколько каменных лавок.

Проехав ещё шестьдесят вёрст, остановились у станции Паламошинное.

Станция эта замечательна тем, что при земляных работах здесь был найден полный скелет мамонта.

Скелет этот в настоящее время находится в зоологическом музее в Петербурге.

Движение по Сибирской дороге, теперь преимущественно воинских поездов, огромное.

Понастроено для этого множество новых разъездов, которые, так сказать, являются следом проезда в Маньчжурию и обратно министра путей сообщения князя Хилкова.

В будущем, конечно, будет построен второй путь – все большие мосты приспособлены в этом смысле.

На станции Паламошинное мы обогнали санитарный отряд харьковского губернского земства.

Он состоит из сто двадцати человек – 12 врачей, 28 фельдшериц и 12 сестёр милосердия и санитаров.

Выехали они из Харькова 4 мая.

Сёстры все пожилые, так как молодых сестёр на театр войны не берут, но среди фельдшериц есть совсем молоденькие, – лет семнадцати-восемнадцати.

Их обступили наши молодые офицера и стали угощать шоколадом и конфетами.

Но десятиминутная стоянка нашего поезда быстро кончилась, и юные фельдшерицы промелькнули мимо наших молодых людей, как «мимолётные виденья».

Быть может, ввиду полного отсутствия женского общества в нашем поезде, они даже показались им «гениями чистой красоты».

Молодые офицеры со вздохами вскочили в начавшиеся уже двигаться вагоны.

Наконец прибыли ни станцию «Тайга», лежащую в 105 верстах от Томска.

Инженеры почему-то нашли неудобным провести дорогу около самого Томска и оставили его в стовёрстном расстоянии от великого сибирского пути.

Томичам пришлось на свой счёт провести к себе отдельную ветку, дабы, как университетскому сибирскому городу, не ударить в грязь лицом и соединиться с путём, разносящим по Сибири и далёкой Маньчжурии русскую культуру.

Об этом обходе Томска держатся здесь разные слухи.

По словам одних, томичи чем-то разгневали г-д инженеров, по словам других, около Томска дорогу провести было нельзя по совершенно, будто бы, основательным техническим соображениям и т. д.

Одним словом объяснений не оберёшься.

Со станции «Тайга» наш поезд снова увеличился несколькими пассажирами – офицерами, догоняющими уже проехавшие в воинских поездах свои эшелоны.

Наконец мы в Иркутске, куда прибыли, опоздав на несколько часов, благодаря тому, что на станции Чернореченской простояли более двух часов, ввиду поломки локомотива товарно-пассажирского поезда, загородившего нам путь.

Пока послан был другой паровоз, пока свели поезд с нашего пути, прошло много времени.

Как я уже писал, начиная от Челябинска мы едем, так сказать, на военном положении: все мосты и водосточные трубы, словом, весь путь охраняется часовыми.

Обгоняем множество воинских поездов и товарных с военными и морским грузами.

На всех станциях, кроме того, охранные войска.

Таких войск до Ляояна насчитывается 30.000 человек.

По слухам, эти-то войска будут заменены сибирским ополчением и двинуты на театр военных действий.

Ведь это целая армия!

Там они будут много полезнее, и туда они рвутся и душой и сердцем.

Какие всё бравые молодцы!

Офицеры в нашем поезде всё прибавляются; некоторые едут в распоряжение командующего войсками, а другие догоняют свои части, едущие с воинскими поездами.

При приближении к Красноярску начались отроги Саянских гор – виды очень красивы.

Несмотря на жару в некоторых местах лежит снег.

Вот и Красноярск, в котором я служил три года и который покинул семнадцать лет тому назад.

Я не узнал его, так он обстроился и изменил свою физиономию.

Красивый вокзал, но на платформе нет проходу от нищих, калек, безруких, безногих, Бог весть откуда выползающих к приходу поездов.

Следовало бы убрать их!

Двинулись из Красноярска, переезжаем грандиозный шести пролётный мост через широкий Енисей и мчимся далее.

Мелькают станции за станциями с многочисленными промежуточными разъездами.

Вообще сибирский поезд N 7, которым мы следуем, оставляет желать лучшего.

Купе малы, в них страшная духота.

Дороговизна в буфете страшная.

За полпорции сливочного масла – кусочек в два золотника – 20 коп., т. е. вгоняют фунт масла в 9 р. 60 коп., а стоимость его здесь 30-40 коп. фунт – крестьянки продают на станциях.

После Красноярска в ресторанной карте кушаний появился рябчик в сметане – 90 коп., а рябчики куплены на станции за 16-20 коп. штука.

И на все кушанья такой наживной процентик!

Приехали на Нижнеудинскую станцию, – город Нижнеудинск, Иркутской губ. отстоит от неё в полуверсте и внешним видом напоминает Каинск.

Но вот и Иркутск.

Множество громадных каменных домов, прямые, чистые, хорошо вымощенные улицы.

В нём 60.000 жителей, среди которых много «сибирских крезов».

В нём – две мужских и три женских гимназии, духовная семинария и техническое училище.

Хороший каменный театр, множество магазинов, пассажей, ни в чём не уступающих столичным.

Здесь мы вероятно останемся, говоря военным языком, на днёвку.

Не хочется и неудобно отставать от попутчиков – офицеров стрелковой бригады, тем более, что полковник Леш, едущий во главе их, любезно обещал мне всякое содействие по дальнейшему передвижению от Иркутска до ст. Маньчжурия.

Иначе меня могут и задержать, а тут всё-таки некоторые шансы приехать скорее.

V. Через Байкал

В Иркутске предположенная днёвка не состоялась, так как опоздавший на пять часов «сибирский экспресс», чтобы поправить свою ошибку, повёз нас после часовой остановки до озера Байкала.

Мы все решили ехать на нём далее, не соблазнившись отдыхом в столице Сибири.

Путь всё шёл по берегу величественной Ангары.

Мы любовались восхитительными видами цветущих полей и синеющих вдали гор.

Ангара по ширине равняется Енисею, а в некоторых местах и Иртышу.

Особенность этой реки – не подымающаяся даже в самое жаркое лето выше нуля температура.

Вода её прозрачна, как кристалл, течение очень быстро, её истоки находятся у Верхне-Ангарска и состоят из маленьких болотистых речек.

Впадает она в реку Енисей около города Енисейска.

В Ангаре множество рыбы и, по словам сибиряков, очень вкусной.

На одной из первых станций от Иркутска мы встретились с поездом, в котором под военным конвоем везли 21 японца и корейца и несколько японок и кореянок.

Это жители Ляояна, высланные на жительство в Красноярск вследствие своей неблагонадёжности.

Но вот и Байкал – он дал о себе знать сильным охлаждением температуры при приближении к нему, хотя и воды красивой Ангары давали уже некоторую свежесть.

При стоявшей жаре это было более чем приятно.

На Байкале ожидали нас пассажиры почтового поезда, прибывшего туда за пять часов ранее, и огромный пароход «Ангара».

Ледокол «Байкал», принимающий в себя поезд и перевозящий его через озеро, уже ушёл и мы встретили его на озере возвращающимся обратно.

Это замечательно грандиозное судно.

Носильщики перенесли вещи на пароход, и мы поплыли по Байкалу, поверхность которого была гладка как зеркало, а цвет воды совершенно изумрудный.

Среди сибиряков есть много легенд об этом озере-море.

Говорят, прежде всего, что оно образовалось от провала Ангары, и действительно глубина его поразительна.

В некоторых местах, двухвёрстный лот не достаёт дна.

Правая сторона озера вся сплошь покрыта лесистыми горами, на которых до сих пор лежит снег.

Одна из этих гор напоминает очертаниями человеческую голову.

На неё указал мне один из местных жителей, ехавший в Читу.

– Бурятская легенда, – сказал он, – говорит, что один бурятский святой постоянно молился около этого места, простаивая на коленях по целым суткам, Великий Дух, довольный такой усердной молитвой, обратил его в скалу и поставил на страже любимого им моря.

Гору эту буряты считают святыней и по праздникам собираются сюда молиться, бросая каждый раз в море то медную, то серебряную, а то и золотую монету.

По слухам, у подножие этой скалы накопилось много денег.

Явились русские смельчаки, которые пытались добыть их, но без успеха.

Сообщили мне также и интересную особенность этого озера-моря.

Всякий предмет, брошенные в него и утонувший, через несколько дней выбрасывается на берег.

Вследствие этого ни один из утонувших людей не остаётся долго на дне, а выбрасывается на берег.

Осенью в непогоду Байкал страшен своим бурным волнением.

Недаром за ним установилась и репутация, и название Чёртова озера.

Переехали мы Байкал, прибыли на пристань Танхой.

Совсем китайское название.

Оказывается же, – по словам служащего на этой дороге, – что это испорченное чисто русское слово.

В этом месте берег Байкала образует очень тонкий мыс, и рабочие ещё при производстве разведок дороги назвали её «тонкой», делая ударение на последнем слоге, а отсюда произошло название пристани и первой станции «Танхой».

Как гибок русский язык, и как ломают его сами же русские люди!

На этой китайско-русской пристани нас встретил уже не начальник станции, а комендант, оказавшийся впоследствии очень любезным человеком.

На рельсах при прибытии парохода «Ангара» стоял арестантский поезд, в котором везли арестантов на работы по кругобайкальской дороге.

Нас продержали часа два на пароходе, причём перед выпуском с него на берегу появился г-н комендант и заявил:

– В поезде занимают места по чинам. Сперва г-да генералы, затем штаб-офицеры и г-да военные врачи в первом классе, затем обер-офицеры – во втором и третьем классе.

Лица моё и другого штатского г-на Соколова, едущего по делам в Харбин, вытянулись.

– А мы, штатские? – спросил я.

– Будете посажены на поезд, если будут места после занятия мест г-дами офицерами и врачами.

Но вскоре мы успокоились.

Для нас с г-ном Соколовым нашлось свободное купе первого класса.

По мере приближения к театру войны знаешь о нём всё меньше – газет не видишь никаких.

На пристани «Танхой» мы простояли шесть часов и двинулись далее.

До станции «Мысовой» Забайкальской железной дороги едем по берегу величественного Байкала, на котором в этих местах, несмотря на стоящие жары, ещё плавают огромные льдины.

Говорят, что Байкал очищается от льда часто лишь в половине июня.

На переездах встретили сперва поезд с партией японцев в арестантских вагонах, а затем санитарный поезд с нашими ранеными в тюренченском бою – их эвакуируют в Иркутск и Красноярск.

К сожалению, несколько минут стоянки не дали мне возможности порасспросить этих чудо-богатырей, потерявших в славном бою столько отважных товарищей.

На «Мысовую» приходим в четыре часа утра, даю телеграммы о разрешении мне выехать со ст. Маньчжурия далее.

Телеграммы подписываются комендантом.

Иначе их не принимают – дорога на военном положении.

Едем дальше, по стране бывшей каторги.

Вот Верхнеудинск, где на городском кладбище находится могила декабриста князя Трубецкого.

Вот «Петровский завод» железоделательный и чугунно-плавильный, где в былые времена был применяем «каторжный труд» и где работали декабристы.

Вокруг завода раскинулось большое село с церковью, возле которой находится часовня, построенная руками декабристов.

В неё не пускают, она заперта на замок, но в окна видны образа и теплящаяся лампада.

Часовня уже ветха и службы в ней давно не отправляют.

Среди моих попутчиков много лиц, рассказы которых очень интересны.

В одном со мной вагоне едут штабс-капитан суздальского полка Косьмич и ревизор компании «Надежда» г-н Котов.

Первый, по его словам, проезжал Семипалатинск как раз в то время, когда под этим городом были убиты крестьянами три японских шпиона.

Дело было так: два крестьянина, работавшие в поле, заметили трёх неизвестных им крестьян, сидевших на пригорке и записывавших что-то в свои книжечки.

Крестьян это заинтересовало:

– Ишь ты, грамотные.

Они подошли к неизвестным и увидели что двое из них пишут, а третий, сидевший далеко впереди двух других, что-то чертит на бумаге.

– Глянь-ка, рисует. Это не спроста! – решили крестьяне.

Они врасплох напали на первого и без особенной борьбы придушили его вдвоём.

Он даже не крикнул.

Тогда с равными уже силами они поползли к двум другим и также напали на них.

Ввиду встреченного сопротивления крестьяне прикончили и этих.

Забрав бумаги и записные книжки, крестьяне представили их местному воинскому начальнику.

Эти бумаги оказались планами и заметками по съёмке местности, сделанные японцами, замаскированными крестьянами.

– У кого взяли? – спросил воинский начальник.

– А Бог их ведает, кто они…

– Да где они?

– Лежат, ваше-ство в поле, потому нас двое, а их трое…

– Ну так что же?

– Потому мы их и прикокошили… Иначе никак было взять их неспособно.

Убитые оказались действительно японцами.

В pendant к этому ещё в сибирском поезде мне передавали упорный слух, что под мостом через Волгу был пойман японский шпион, переодетый монахиней.

Монахиня эта будто бы бродила под мостом на берегу и всё всматриваясь в устои.

Это заметили сторожа.

– Что ты тут, матушка, всё бродишь, шла бы своей дорогою.

Монахиня ответила ломаным русским языком.

Сторожей взяло сомнение.

Они схватили её и привели в сторожку, где она и оказалась переодетым японцем.

Этим объясняют усиленную охрану в настоящее время волжского моста.

Есть ли в этих рассказах правда, или же они являются плодом возбуждённой военным временем фантазии – неизвестно!

Относительно первого я не смею сомневаться в правдивости моего собеседника.

Во всяком случае, за что купил, за то и продаю!

Беседа с г-ном Котовым была интересна тем, что он был в Порт-Артуре с двадцатых чисел февраля по двадцатые числа марта.

При нём была бомбардировка 9 марта.

В самый город, по его словам, японские снаряды залетали редко, да и фортам они мало вредили.

– В городе, – сказал он, – жизнь текла по прежнему… Порт-артурцы точно привыкли к бомбардировкам. Тем более, что в это время был большой подъём духа – прибыл С. О. Макаров, так трагически погибший 30 марта. На него возлагались большие надежды… Он вдохнул дух отваги даже в мирных обывателей. Бомбардировка 9 марта не произвела на них никакого впечатления… В городе было обычное движение… Я как раз в это время ехал на «рикше»[3] по главной улице, когда послышались залпы из японских орудий…

Таков рассказ г-на Котова.

Подъезжаем к Петровскому заводу – по дороге на линии много рабочих-китайцев и ещё более бурят, отличающихся от первых маленькими и тонкими косами.

VI. При свете лесных пожаров

Действительно, великий Сибирский путь!

Никакие его описания, как бы талантливо и картинно они ни были сделаны, не могут передать того впечатления, которое производит он на путешественника.

Вот действительно гигантская работа!

Этот железный путь, проложенный в гранитном коридоре Яблонового хребта, которым мы следовали сегодня – труд если не физических, то нравственных великанов – торжество техники и пиротехники.

Между станциями Сохондо и Яблоновой входим в туннель, над которым красуется надпись «К великому океану».

Туннель невелик, он короче севатопольского, и над выходным его отверстием читаем надпись «К Атлантическому океану».

Посредине, между этими станциями самая высшая точка пути, а вместе с тем и кульминационный пункт могущества России, раскинувшейся на протяжении между двумя океанами.

Чувствуешь какой-то необычайный подъём духа, силу и бодрость.

Ты и великая, ты и могучая, матушка Русь!

Подъезжая к Чите, видим во многих местах склоны гор, покрытые густым дымом.

Это горят леса.

Железнодорожный путь вырывается из гранитных объятий и идёт по берегу огромного озера Киноп, на берегу которого раскинулось селение этого же названия.

Озеро очень рыбное, но рыба в нём, как в большинстве озёр Сибири и Забайкальской области, заражена солитёром и при употреблении в пищу требует особой осторожности.

Селение Киноп находится под Читой.

Здесь две станции.

Одна не доезжая Читы, где находятся вагоностроительные и ремонтные для паровозов железнодорожные мастерские, а вторая в самом городе.

Последняя устроена по ходатайству читинцев, которые лишены были станции в городе, несмотря на то, что дорога идёт почти городом Читой.

В Чите очень красивый вокзал, и сам город издалека очень живописен.

Он раскинулся по склону горы среди лесов – многие улицы идут в просеках.

Мужская гимназия построена в одной из таких лесных улиц.

Город производил впечатление очень большого, хотя в нём всего 12.000 жителей.

Забыл отметить, что в Чите устроен санитарный карантин, под руководством врача И. С. Спиридонова.

В нём три врача и сёстры милосердия.

Врачи встречают воинские поезда и заболевших оставляют до полного выздоровления в карантине.

В случае инфекционной формы болезни больной отправляется в местный госпиталь.

На вокзале Чита-город интересная встреча с корейцем – русским подданным в форме министерства юстиции.

Я не замедлил познакомиться с ним.

Он оказался бывшим петербуржцем – Никандром Александровичем Ким.

В Петербурге он состоял при корейской миссии и был помощником преподавателя китайского языка в с. – петербургском университете.

Он окончил курс в токийском и лондонском университетах, прекрасно говорит по-китайски, по-японски и по-английски и довольно чисто по-русски.

Сын бывшего министра двора корейского императора, убитого японцами. Японцы также убили его брата, а его мать с горя зарезалась.

Он остался один, перешёл в русское подданство и носит в своей душе непримиримую ненависть к японцам.

Ему всего тридцать лет, но он успел уже жениться два раза.

Первая его жена была англичанка, а вторая, приехавшая к нему невестой в Порт-Артур – русская, племянница председателя иркутского окружного суда.

От неё у него дочь, одного году от роду.

Он служил переводчиком при порт-артурском окружном суде, был в Порт-Артуре во время первых бомбардировок, но затем жену с дочерью отправил в Иркутск к её дяде, а сам был послан в распоряжение командующего войсками Забайкальской области г.-м. Парчовского.

Н. А. Ким глубоко верит в близкое занятие Кореи русскими войсками и победное окончание войны.

Но прозвонил третий звонок, и я принуждён был расстаться с интересным собеседником.

Едем далее. Спустилась ночь.

Лесные пожары на горах продолжаются, являя собою грандиозное зрелище – огромные участки леса в огненных языках пожирающего пламени.

Когда пишешь наскоро дорожные впечатления и беседы со встречающимися на пути интересными людьми, невольно получаются пропуски – результат забывчивости, а самое изложение, конечно, страдает формой.

Когда же пишешь в поезде при тряске вагонов, эти недостатки конечно усугубляются – да простит их мне читатель.

Пропуски можно однако пополнить, что я и делаю.

Несколько ранее я упомянул, что в настоящее время весь великий сибирский путь носит на себе следы недавнего проезда по нем г-на министра путей сообщения князя Хилкова – всюду новые разъезды, иные ещё строятся, иные лишь намечены поставленными в стороне вагонами со звонком.

Иллюстрацией к этой неусыпной и утомительной работе г-на министра служит случай, переданной комендантом пристани «Танхой».

На пароходе «Ангара», при переезде через Байкал, с князем Хилковым от переутомления сделалось дурно, и он упал бы, если бы его не поддержали.

К довершению опасности г-н министр стоял около открытого люка.

Эта поездка министра была положительно подвигом государственного деятеля.

Сообщая мою беседу с корейцем Н. А. Кимом, забыл упомянуть, что он в настоящее время православный.

По этому поводу разговорился с едущим вместе со мною из Петербурга чиновником министерства иностранных дел Г. А. Казаковым.

Он направляется в Пекин, куда командирован в состав нашей миссии.

Почти вся его служба прошла на Дальнем Востоке, в Корее и Японии.

– Корейцы принимают православие, – сказал он мне, – для того, чтобы быть русскими, к чему они очень стремятся. Бывший начальник нашей духовной миссии в Корее архимандрит Хрисанф рассказывал мне, что многие корейцы, приходившие к нему с просьбой окрестить их, думали, что с принятием православия они сделаются русскими подданными. Когда же о. архимандрит разуверял их в этом, то большинство из них не принимали православия… Находились, впрочем, и такие корейцы, которые явились принять православие в надежде получить за это 25 рублей. Басню об этой плате распространяли между ними японцы.

Разговор мой с Г. А. Казаковым коснулся русских колоний в Японии.

– Особенно много русских, – сказал он мне, – в Нагасаки и в окрестных деревнях… Там и японцы говорят хорошо по-русски. Вероятно, многие русские и теперь, во время войны, остались в Нагасаки. Я почти уверен, например, что там живёт до сих пор г-жа Воронцова – жена капитана одного из пароходов восточно-китайской железной дороги. У неё в Нагасаки свой домик, и она, несмотря на предупреждение мужа, отказалась перед объявлением войны выехать из него. Я уверен, что японцы всячески охраняют её – в этом смысле они любят играл в «джентльменов».

Со станции «Адриановка» красивые виды исчезли – кругом сперва тянулись невысокие горы без всякой растительности, кроме невысокой, уже вянущей травы, а затем идут такие же необозримые степи, с небольшими табунами одногорбых и двугорбых верблюдов.

Печальные картины.

И так, говорят, будет до Харбина.

К довершению задул такой сильный северо-восточный ветер, что во время стоянки вагонов их качает.

Китайцы называют этот ветер «кирфун».

Впереди в перспективе другой ветер – «тайфун».

До ст. Маньчжурия осталось 120 вёрст.

VII. Сквозь Хинган

Вот и «Манджурия».

В ожидании поезда, который отбывает от ст. Маньчжурия в половине двенадцатого, мы все собрались в буфете кто за чаем, кто за утренним завтраком.

Здесь впервые мы увидели фальшивый рубль японского изделия.

Любопытное его отличие от настоящего.

Он сделан превосходно, но, между тем, когда на последнем надпись гласит:

По предъявлении выдаётся из разменной кассы Государственного банка.

на японском фальшивом она только неправильно свёрстана и отпечатана следующим образом:

По предъявлении выдаётся из разменной кассы Государственного банка.

Ошибка японского метранпажа.

Наконец мы двинулись с воинским поездом, к которому прицепили вагон второго класса и несколько вагонов третьего класса.

Таким образом составился поезд из 42 вагонов.

Среди провожавших поезд было несколько раненых, но уже выздоравливающих солдатиков, в бою под Тюренченом.

Люди доблестного 11 полка.

– Дело было жаркое! – говорили они. – Народ японцы жидкий, плюгавый, но силища их была страсть, целая армия, а нас всего два полка.

Поезд двинулся.

С нами едет охрана из пограничных стражников, на случай нападения хунхузов, что случается.