В действующей армии
- -
- 100%
- +
За последнее время наблюдаются случаи покушения на взрыв воинских поездов положенными на рельсы пироксилиновыми петардами.
Петарды кладут китайцы, конечно подкупленные японцами.
Двух таких даже уж задержали.
Однако, никто из нас не думает об опасности пути, все офицеры, как старые, так и молодые, бодры и веселы, это действует и на меня, и я, ничуть не рисуясь, могу сказать, что спокоен и бодр.
Велика по своему нравственному значению русская пословица: «на миру и смерть красна».
Ввиду, что я сжился, так сказать, за эти две недели с моими спутниками, мне оказывают всякое покровительство и, несмотря на тесноту, я имею целый диван около столика, на котором могу писать.
Даже верхнее место над моим диваном не занято.
«Железная одесская бригада», офицеры которой едут со мной, оказалась и самой любезной бригадой.
Поезд идёт медленно по 14 вёрст в час, вагоны страшно качает и как-то подталкивает – писать возможно только на остановках более или менее продолжительных.
Вместо звонков при отходе поезда со станции раздаются кавалерийские сигналы.
Сегодня ночью в Хайларе встретился с петербургским врачом Н. Ф. Баймаковым.
Он в эту же ночь ожидал в Хайларе следующего поезда с сёстрами и всем необходимым для открытия здесь запасного полевого лазарета.
От Хайлара кончаются унылые монгольские степи, и начинаются вновь живописные гористые места.
Все эти места ознаменованы сражениями наших доблестных войск с китайцами в 1900 году.
Подъезжаем к Хинганскому хребту, на вершине которого похоронен Г. М. Смолянников, бывший офицер 15 стрелкового его высочества князя черногорского Николая полка.
В 1900 году он был переведён в охранную железнодорожную бригаду и на Хингане бился против китайцев с сотнею терских казаков.
Раненый в ногу, он упал и истёк кровью.
Его нашли мёртвым и похоронили на месте смерти.
Крест над его одинокой могилой производит сильное впечатление.
Входим в туннель, открытый для движения только в нынешнем году – прежний путь обходный оставлен.
Туннель пробит в скалистом хребте Хингана и представляет из себя поразительную человеческую работу.
Двери и окна вагонов запираются наглухо и поезд погружается во тьму.
Маленькие электрические лампочки, освещающие туннель, чуть мерцают во мраке.
Подъезжаем к ст. Бухеду.
Около неё большой посёлок, с торговыми заведениями.
На некоторых любопытные вывески вроде «Дешёвая торговля», «Одесская (?) булочная» и т. д.
На станции приклеены афиши, возвещающие, что любители исполнят в этот вечер в пользу раненых воинов «Наталку-Полтавку» и дивертисмент.
Спектакль будет происходить во врачебном пункте.
Встретились с поездом, на котором помещались больные солдатики, а также и раненые под Тюренченом.
Те же отзывы о неравности боя.
Раненых и больных эвакуируют в Читу.
К Цицикару подходим ночью.
Мои попутчики офицеры, большинство из них совершали катайский поход, вспоминают взятие этого города русскими войсками в 1900 году.
От Цицикара жаркая, ветреная и пыльная погода сменилась дождливой, кругом начались необозримые степи.
Время тянется томительно долго и путь сокращается только порой интересными беседами.
Такую беседу я имел, между прочим, с едущим в одном с нами поезде прокурором порт-артурского окружного суда Б. И. Околовичем.
Он ещё 1 ноября уехал в отпуск в Петербург, а теперь возвращается сперва в Харбин, а затем в Мукден.
Порт-артурский окружной суд после начавшихся бомбардировок уехал сперва в Харбин, а затем в Читу, где находится до сих пор и лишь на днях снова переселяется в Харбин.
Текущие дела вывезены, а остальные оставлены в Порт-Артуре.
По поводу фальшивых русских кредитных бумажек, выпущенных ими в Маньчжурию, Б. И. Околович заметил:
– Японцы начали фабриковать их ещё задолго до войны, и несколько японцев были в Порт-Артуре уличены в подделке русских рублёвых кредитных билетов. Их судили в порт-артурском окружном суде и осудили в каторжные работы. Фальшивых денег японского приготовления в Маньчжурии очень много.
Любопытнее всего то, что в начале японский консул в Порт-Артуре Сегава-сан, по поводу привлечения к суду нескольких японцев за убийство японца, протестовал, доказывая, что они не подлежат русской юрисдикции, ввиду будто бы их экстерриториальности.
Но, конечно, на этот протест не было обращено никакого внимания.
– А относительно подделывателей фальшивых кредитных билетов протестов консула не было?
– Нет, – улыбнулся Б. И. Околович. – Тем более, что по японским законам подделка денежных знаков чужого государства не преследуется, не составляя преступления…
На станции Дуйшаньцзян чайный буфет, в котором торгует жена прапорщика запаса Л. И. Измирова.
Оказалось, что она прибыла сюда на жительство к своему отцу после 2-й бомбардировки Порт-Артура.
Муж её остался там на службе, и она уже два месяца не получает от него вестей.
– Что же, было очень страшно? – спросил я.
– Очень, – отвечала она. – Я, намереваясь выехать из Порт-Артура, вошла в русско-китайский банк за деньгами… В это время начали стрелять… Все бросились вон из банка, я спустилась с одной дамой по чёрной лестнице. Вдруг мимо меня пролетело что-то тёмное и длинное; я, признаться сказать, сразу даже не сообразила, что это бомба, и лишь после того, как раздался страшный треск и осколками снаряда убило вышедшую со мной вместе даму, я как сумасшедшая выскочила на улицу. По счастью, со мной встретился один знакомый, который проводил меня домой.
– В этот же день вы уехали?
– Нет, на другой день, так как денег из банка я в тот день не получила.
– Вы рады были вырваться?
– Ещё бы! Я приехала сюда совсем как шальная и только теперь несколько пришла в себя…
Приглашение в поезд прервало нашу беседу, которой заинтересовались и все мои спутники.
Поезд пополз далее.
По пути то и дело встречаются красивые постройки из дикого камня русско-китайской архитектуры, причём китайский стиль выражается лишь в драконах, которыми украшены крыши, крытые железом.
Часто попадаются «вышки», с которых часовые наблюдают за степью и появлением в ней хунхузов.
На каждой станции груды мешков с землёй для забаррикадирования окон казарм на случай нападения хунхузов.
За последние две недели таких нападений на станции было два, но оба отражены без потерь в людях с нашей стороны.
Пока что мы следуем благополучно.
Не могу не поделиться с читателями рассказом одного из моих попутчиков-офицеров о судьбе японского капитана Хирозе, погибшего при второй попытке заградить рейд Порт-Артура брандерами.
Он бросился спасать людей, но попавшим в него снарядом его разорвало надвое.
Половина его тела была взята японцами и с почестями предана погребению, а другая половина нашла себе могилу в русских водах.
Подъезжаем к Харбину, останавливаемся у знаменитого Сунгарийского моста, теперь, после известного покушения взорвать его, ещё более тщательно охраняемого.
Его осматривают. Наконец, наш поезд медленно пропускают.
Двенадцать часов ночи. Дождь льёт как из ведра. Остаёмся ночевать в поезде, так как до вокзала далеко.
Вчера, в девятом часу утра наш поезд, остановившийся, как я уже писал, на воинской платформе, перевели к Харбинскому вокзалу.
Пассажирский поезд отходит в 10 час. вечера, и мне пришлось бы остаться в Харбине и потерять целый день.
Это мне совсем не улыбалось!
Благодаря любезности коменданта я получил разрешение ехать с воинским поездом, который отходит в 12 час. 58 мин. дня.
Перед самым отъездом, уже сидя в вагонах, мы имели возможность полюбоваться представлением бродячей труппы китайских акробатов и жонглёров с дрессированной довольно крупной обезьяной.
Представление давалось тут же у рельс на положенной прямо на грязь циновке.
Дрессировка обезьяны изумительна, а чистота работы жонглёра и особенно акробата, мальчика лет двенадцати, доставила бы им одно из первых мест в столичном цирке или увеселительном саду.
Но трубач заиграл сигнал отправления – это в воинских поездах заменяет звонки, и поезд двинулся.
Наш путь идёт по южной Маньчжурии.
Насколько северная пустынна и малолюдна, настолько южная – заселена, живописна и обработана.
Повсюду возделанные поля, на которых копошатся китайцы; некоторые поля обработаны на диво.
Китайцы работают обнажённые до пояса, а то и совсем голые.
На станциях они толпятся в большом числе, продают редиску крупную, розовую и очень вкусную.
Китаянок совсем не видно.
Только на одной из станции появилась одна, за которой бежал совершенно голый сынишка лет шести, и то уже в то время, когда поезд отходил от станции.
Словом, «взор кругом картины мирные встречает», а между тем на каждой станции, на каждом разъезде построены каменные блокгаузы, окружённые толстыми стенами из дикого камня с бойницами, образующие по углам башни для обстреливания с флангов.
Водокачки все также обделаны диким камнем и в них устроены бойницы.
Повсюду устроены «вышки» для наблюдения за окрестностями.
Китайские деревья тоже в большинстве окружены земляными валами.
Вы едете мимо маленьких крепостей и окопов, что на первый взгляд кажется странным среди этих окружающих вас картин мирного труда.
А между тем, к сожалению, это более чем необходимо.
Хунхузы то и дело дают о себе знать в этих местах и поблизости.
Так недавно они напали на станцию Тайтаково, сожгли сторожку и убили жену сторожа, которая не потушив огня полезла доставать хранящийся на полатях патронташ мужа.
Выстрел в окно убил несчастную наповал.
Снова переезжаем с большими предосторожностями по мосту реку Сунгари.
В тридцати верстах от этого моста – в 120-ти от Харбина стоит китайский генерал Ма с 50.000 войска.
По местным слухам, количество этого войска увеличивается.
Охрана дороги многочисленна и несёт свою службу образцово.
Она состоит из конных и пеших пограничных стражников и железнодорожных батальонов.
Я имел случай воочию убедиться в образцовом несении ими охранной службы.
С нами в поезде несколько станций проехал начальник отдела пограничной стражи г.-м. Язвин, инспектировавший свой отдел и делавший на каждой станции и каждом разъезде тревогу, по которой как пешие, так и конные пограничные стражники собирались в одно мгновение.
Как нижние чины, так и офицеры имеют бодрый, молодцеватый вид.
Становится всё жарче и жарче. В воздухе душно – собирается гроза.
Приближаемся к Мукдену – первому этапу моего пути на театре войны – здесь я должен буду остановиться на несколько дней.
VIII. В Мукдене
Приехал в Мукден в ночь на сегодняшнее число и проспал в любезно отведённом мне купе I класса одного из стоящих на запасном пути вагонов.
В этом же вагоне в особом помещении помещается и цензура военных корреспонденций и телеграмм.
Утром в первый раз испытал чувство езды на рикше, т. е. в ручной колясочке, везомой двумя китайцами, причём один бежит в оглоблях, а другой подталкивает сзади.
Странное чувство овладевает впервые севшим в такой экипаж седоком.
Сначала как-то неловко – не физически, так как колясочка, несмотря на дороги, изрытые колеями, очень покойна, а нравственно – ехать на себе подобном существе.
Рикш делается жалко – в невыносимую жару они бегут гораздо быстрее петербургских извозничих лошадей, обливаясь потом, который катится с них градом, синие рубахи и шаровары хоть выжми, полуобритые головы с традиционными косами совершенно открыты палящим лучам солнца.
Удивляешься их выносливости, тем более, что они после очень продолжительного бега не кажутся совсем утомлёнными.
Другой экипаж для передвижения это – «фудутунка», маленькая кибиточка на двух больших колёсах, в которой запряжены одна, две или три лошади «цугом».
Экипаж очень неудобный и тряский, в нём надо сидеть, поджавши ноги, или вытянув их, так как сидения не полагается.
Окошечки «фудутунки» затянуты белой или чёрной марлей.
На рикше я проехал, получив пропускной билет, в старый китайский город, – новый, где сосредоточено всё русское военно-гражданское управление и где живёт в настоящее время наместник Дальнего Востока, расположен около самой станции железной дороги.
Старый город находится от станции в нескольких верстах и представляет из себя тип городов востока – «город-базар».
Он весь состоит из лавок, расположенных по разным специальностям торговли.
Домов китайцев, где живут их семьи, не видно – они расположены за лавками.
Страшная грязь и зловоние, – от каждого китайца за версту несёт отвратительным запахом бобового масла и черемши, употребляемых ими в пищу.
Большинство китайцев с трудом, но понимают русских, конечно, если речь последних сопровождается выразительной мимикой и жестами, что испытал и я, торгуясь в китайских лавках.
Запрашивают китайцы неимоверно и в лавках уступают с запрошенной цены неохотно, но зато ходячие торговцы запрашивают за вещь рубль и уступают за гривенник.
Сказать, что все китайцы – торгаши, значит повторить общее место всех путешествий, но здесь, когда вы не сделаете шагу, чтобы не быть окружёнными китайскими торговцами, предлагающими вам самые разнообразные товары, начиная с живых птиц и змей, фарфоровой посуды, трубок, хлыстов, нагаек и кончая китайскими порнографическими фотографиями, у вас невольно вырывается эта фраза.
Нет, как кажется, китайца-горожанина, который бы не занимался торговлей.
Наряду с китайцами-торгашами и рабочими, которые тоже не прочь поторговать, вы встречаете массу нищих китайцев.
Вид некоторых ужасен, их стонущие вопли раздирают сердце не привыкшего человека.
Это профессиональные нищие, в большинстве нищие-комедианты.
Это «китайское дно», ожидающее своего Горького.
Особенно ужасен запах в предместье Мукдена, где расположены «обжорные лавки» и ряд китайских ресторанов низшего сорта.
Как бы ни силён был ваш аппетит, он моментально пропадёт от одного запаха этих китайских яств.
Но довольно описаний!
Их без меня сделали уже многие, изучавшие китайскую жизнь.
Я только хотел высказать мои впечатления, так как задержался в Мукдене на несколько дней для исполнения формальностей окончательного посвящения меня в звание военного корреспондента.
Мои мысли сосредоточены там, на театре войны, который отстоит от меня всего в каких-нибудь ста восьмидесяти верстах и куда я на днях и уезжаю.
На станции, самом оживлённом месте Мукдена, интересная встреча.
Вот господин в каком-то полувоенном, полустатском костюме, на вид ему лет сорок-сорок пять, шатен с пробивающейся сединой в волосах на голове и длинной бороде, со светлыми голубыми глазами, в старой истрёпанной офицерской фуражке.
Это доброволец г-н Цеханович, только что вернувшийся из Кореи, где он принимал участие в русском разъезде отряда полковника Мадритова в тылу японцев.
Он рассказывает мне, волнуясь, порой со слезами в голосе, эпизоды из этой интересной экспедиции, начавшейся в первых числах марта, когда их отряд перешёл Ялу и пошёл в Корею.
– Тяжело было физически, но легко нравственно! – говорил он мне. – Вы не можете себе вообразить, по каким отвесным скалам приходилось нам буквально карабкаться; было страшно холодно, на вершинах гор лежал ещё густыми пластами снег, на привалах костры разводились с трудом, сырые деревья девственных лесов шипели и трещали и разгорались только после долгих усилий. Всё преодолел наш отряд, потому что состоял из людей, одушевлённых одним желанием идти вперёд, и это одушевление передал нам наш отважный начальник полковник Мадритов. Дух отряда был необычайный. Лучше всего его рисует следующий эпизод. С нами было тридцать тысяч рублей, весивших шесть пудов, груз для обоза отряда тяжёлый… Начальник решил раздать деньги людям, и тут-то обнаружилось, что бывают в жизни людей моменты, когда деньги в их глазах не имеют никакого значения и они отказываются от них… Весь отряд как один человек, отказался взять деньги. «А ну их! Куда с ними? Одна тяжесть!» Как ни убеждали взять, никто не взял… И действительно, в тяжёлом походе в гористой стране, каждый лишний золотник даёт себя знать солдату.
– Как относились к вам корейцы?
– Не одинаково! Были случаи, когда они сопротивлялись занятию деревень, стреляли в нас и даже устраивали засады… Деревни, жители которых встречали нас с оружием в руках, мы жгли, а там, где нас принимали мирно, закупали провиант и платили хорошую цену серебром. Корейцев, пойманных с оружием в руках, по обычаю войны, вешали, так как воюющей стороной, как нейтральных, признать их было нельзя…
– Какого вы мнения о корейцах, как солдатах?
– Сравнительно с японскими они никуда не годятся, бегут после первых выстрелов и так быстро, что их трудно догнать даже на лошади. Вообще корейцы бегают по своим горам с лёгкостью коз. Впрочем и среди них есть молодцы. Расскажу вам по этому поводу следующий эпизод. Мы захватили двух корейцев, стрелявших в нас, у них оказалось только одно ружьё, брошенное кем-то из них, но кем – неизвестно. «Кто стрелял? Чьё ружьё? Стрелявший будет повешен, сознавайтесь!» – спросили их через переводчика. – «Вешать, так обоих! – отвечали они. – Мы оба стреляли». – «Как, из одного ружья?..» – «Да, сперва один, потом другой»… Суд был короток, их повели вешать, но начальник отряда через несколько минут решил отменить казнь и послал передать это распоряжение её исполнителям… Увы, оказалось уже поздно – казнь была совершена…
– Далеко доходил ваш отряд?
– Да, отдельные разведочные части проникали в самую глубь страны…
– Японцам досталось таки от вас?..
– И даже очень сильно… Мелких стычек было множество, а у одного из корейских городов была серьёзная схватка, но повредить нам сильно и воспрепятствовать цели нашего разъезда японцам не удалось… Цель достигнута…
– У вас были раненые и убитые?
– Конечно не без того… Раненых на арбах мы доставили сюда, и они помещены в больнице около Мукдена.
– В плен из вашего отряда не попался никто?
– Нет, напротив, мы взяли в плен трёх японцев!..
– Вы сами раньше служили в военной службе?..
– Нет, я служил в Одессе, секретарём городской управы… Там с самого начала войны началось сильное одушевление, которое до того охватило меня, что я бросил семью и полетел сюда. Случайно мне посчастливилось попасть в отряд, который шёл в Корею – в него принимались и добровольцы… Это было в начале марта. На днях я только что вернулся сюда и сегодня наконец получил радостную телеграмму из дому. Дочь кончила курс в гимназии, сын также блестяще оканчивает свои выпускные гимназические экзамены…
И г-н Цеханович со слезами на глазах вынул из кармана и прочёл нам дорогую для него телеграмму…
Крупные слёзы блестели у него на глазах.
Видимо, после нервного подъёма в продолжительном и трудном пути у отважного добровольца началась реакция – нервы расходились.
IX. Среди раненых
Грустные, но вместе с тем высоко-умилительные часы провёл я сегодня на платформе железнодорожной станции Мукдена.
Прибыл санитарный поезд Е. И. В. Великой Княгини Марии Павловны и привёз 475 нижних чинов и 9 офицеров, раненых в бою под Вафангоу.
Заметим, кстати, что санитарный поезд рассчитан всего на 200 человек, а между тем так поместителен и удобен, что более чем двойное число комплекта разместилось в нём совершенно свободно.
Надо было видеть, с какою чисто отеческою заботливостью работали врачи, сёстры милосердия, санитары и нижние чины местной команды, выводившие и выносившие раненых из вагонов, под бдительным надзором уполномоченного Красного Креста отст. полк. Бибикова.
Тяжелораненых понесли на носилках, – их было 50 человек, а легкораненых усадили в госпитальные двуколки для отправления в подвижной госпиталь Красного Креста, находящийся в версте от Мукдена.
Легкораненых сначала тут же на станции накормили обедом.
Всё это продолжалось два-три часа, в течение которых я успел порасспросить раненых и вглядеться в них.
Что за могучие, прямо идеальные типы!
Вот унтер-офицер Казанцев, он ранен пятью пулями, одна из них скользнула по его голове, двумя другими он ранен в мякоть обеих ног, а остальными двумя в правую руку, причём одна пробила ему насквозь ладонь, а другая оторвала средний палец.
И он бодро стоит на ногах и ходит.
– Иголку подлая пуля в сумке перешибла, нечем теперь и зашиться.
Он сожалеет только об этом.
– Только бы поскорей починиться, а там снова бить японцев идти, – говорит он.
– А каковы японцы?
– Да ничего, чистенькие такие, да гладенькие, в туфельках… Весело дерутся…
Рядом присел на приготовленные носилки другой солдатик, он ранен тяжело в правую ногу, пуля попала в лежавшие в кармане брюк патроны, которые разорвались.
К нему подходит офицер.
– Куда ты ранен?
– В правую ногу, ваше благородие.
– А ну-ка, сожми кулак…
Солдат поднимает увесистый кулак правой руки.
– Да ты ещё молодец!
– Рад стараться, ваше благородие, – вдруг неожиданно поднимается солдат на обе ноги. – Только бы починиться, а то ещё мы японцу покажем.
– Садись, садись.
– И постоим, ваше благородие…
Но силы его оставляют, и солдат опускается на носилки.
На груди обоих героев уже блестят новенькие георгиевские кресты.
Вот другой солдатик, рядовой Голубец, тоже раненый довольно серьёзно в левую ногу, хочет непременно идти пешком.
– Может, места товарищам не хватит…
– Садись, садись, Голубец, всем места хватит, успокойся…
Голубец колеблется, но наконец медленно с трудом идёт к двуколке.
Это ли не умилительное доказательство «солдатского товарищества», которое является одним из главных элементов духа армии.
С носилок с тяжелоранеными ни стона, ни жалобы.
Один только слабым голосом спрашивает:
– А где моя винтовка?
Так ведут себя наши богатыри.
Узнал от очевидцев некоторые подробности боёв у Вафангоу.
31 мая с 6 часов утра обнаружилось наступление японцев от Пуландяна на север.
Открытая волнообразная местность, окаймлённая высотами, позволяла видеть всю картину наступления противника.
Около 7 ч. 30 м. пополуночи колонны японцев были видны по линии деревень Лидзитунь-Гаудятунь, между железной дорогой и рекой Тасахе в 12 верстах к югу от ст. Вафангоу.
В 10 часов утра вперёд к деревне Вафан выдвинулись 3 японских роты с пулемётами, наступавшие скорым шагом; сзади были видны резервы.
Японская пехота заняла отдельную, весьма рельефную высоту с кумирней в 8 верстах в южнее Вафангоу. Длинная колонна обнаружилась позади в широкой песчаной, покрытой перелесами, долине реки Тасахе; кроме того, была замечена значительная колонна, двигавшаяся от ст. Пуландян, вдоль линии железной дороги.
В полдень раздались первые выстрелы с обеих сторон, и вскоре окончательно определился фронт наступления от высот южнее деревни Вандетау до долины реки Тасахе, протяжением 12 вёрст.
Силы японцев приблизительно были – 2 дивизии пехоты с полевой и горной артиллерией и 12 эскадронами конницы.
31 мая японцы два раза возобновляли наступление, но ночь на 1 июня прошла спокойно.
Утром 1 июня наступление японцев возобновилось – они шли на ст. Вафангоу тремя колоннами.
У Вафангоу собрались все силы нашего южного отряда, далеко уступавшие в численности противникам.
Весь день 1 июня продолжался упорный бой, прекратившийся лишь при наступлении ночи и возобновившийся 2 июня.
Японцы направляли все усилия на наш левый фланг, но все их атаки были отбиты.
Оказалось, что в ночь на 2 июня японцы получили подкрепление, к месту боя подошла ещё одна дивизия.
Наши казаки вели себя молодецки.
Очевидцы рассказывают, что многие японцы, насквозь проколотые пиками, вместе с ним были унесены лошадьми.
Один японский офицер, бывший в России и хорошо говорящий по-русски, налетел на русского офицера и хотел поразить его саблей со словами:
– Готовься к смерти!
Офицер поднял свою шашку, чтобы отпарировать удар, но в это самое время подскочил казак и из-под руки офицера ударил японского офицера пикой прямо в рот, крикнув:
– Берегись, ваше благородие!
Японец упал бездыханным.
На казака, оставшегося без лошади, налетел японский офицер и рубнул его саблей, но промахнулся.
Моментально казак вырвал у него саблю и срубил ему голову.
Таковы рассказы очевидцев.
А вот геройский подвиг русского офицера.
Он увлёкся, выскочил вперёд и, увидав, что окружён японцами, остановился.
Японцы, думая, что он хочет сдаться, приблизились к нему, но не тут-то было, он одним ударом шашки убил трёх.
Храбрец был изрублен на куски.