Оборотни Сирхаалана. Дамхан

I. Сотворение Сирхаалана

Вначале существовал лишь вечный безграничный хаос, вечно бурлящий вихрь вне пространства и времени. В нём заключался источник всего сущего, начало всех начал. Первыми из хаоса выделились четыре стихии – огонь, земля, воздух и вода. Со временем они сгустились в четырёх Великих Драконов: Уот-эриэн – повелительница огня, великая алая змея; Буор-могой – повелитель земли, величественный дракон цвета дымчатого кварца; Салгын-могой, сверкающий небесной синевой – повелитель ветров; и Улар-эриэн с сапфирово-изумрудной чешуёй – повелительница вод. Вслед за ними из хаоса появились юные драконы-близнецы: Сырдык-эриэн и Имбалай-могой, одна – светлее самого яркого света, второй – темнее самой чёрной мглы; всегда вместе, никогда не разлучаясь, словно один не мог существовать без другого.

Драконы породили мир – Сирхаалан. И был он поначалу однороден и безрадостен. И тогда Буор-могой создал высокие горы и глубокие ущелья, Улар-эриэн – моря и океаны, озёра и реки, Уот-эриэн – небесные светила и солнце, а Салгын-могой – ветра, лёгкие и тёплые, те, что переносят семена деревьев, помогая появиться новой жизни. Сырдык-эриэн окинула сотворённый мир весёлым взглядом и вдохнула в него жизнь. Её дыхание зажгло небесные светила, населило доселе пустынный мир растениями и животными. Следующим был Имбалай, ожидавший, что его творения будут не менее прекрасными. Однако его мглистое дыхание породило темноту и ночь, смерть и страдания, болезни и порчу. Оно также повлияло на всё, что было создано до него: появились огнедышащие вулканы и смертоносные пустыни, ураганы и наводнения, а некоторые из созданий его сестры-близнеца превратились в кровожадных хищников.

Опечаленные появлением в новорождённом Сирхаалане тёмных сил, Великие Драконы собрались на совет, чтобы решить, что же теперь делать со своим творением. За время их отсутствия из смешения их эссенций появились новые – старшие – драконы, воплощения природных сил и явлений: морозный ледяной дракон, шаловливый дракон природы, быстрокрылые драконы ветров и множество других. Не все из них были доброжелательными, ведь в некоторых присутствовала и эссенция Великого Тёмного Дракона. Кроме того неугомонные близнецы продолжали изменять мир. Сырдык создала магических существ – фей, дриад, лесные огоньки и других доброжелательных созданий. Имбалай не захотел отставать от сестры, но его дыхание породило различную нечисть, злых духов и демонов. Ужаснувшись, великие драконы хотели уничтожить эти порождения зла, но обнаружили, что они уже не могут этого сделать – созданный ими мир начал жить своей жизнью. Пытаясь хоть как-то исправить ситуацию, демонов и бесов они заперли в нижних ярусах мира – в Преисподних, а в центральном ярусе – в мире живых – создали Зачарованный Лес и собрали туда наиболее зловредных из остальных творений Имбалая, привязав их к этому месту, и запретили обоим близнецам далее вмешиваться в жизнь Сирхаалана.

После этого Драконы-Творцы решили создать богов и полубогов, чтобы те управляли миром. Для этого старшие драконы пожертвовали частью своих сущностей. Однако и здесь эссенция Имбалая сыграла свою роль: вместе с прекрасноликой богиней любви появилась и уродливая желтоглазая богиня ревности и зависти, с богиней жизни и плодородия появилась и богиня смерти, и с ней из вечной мглы Имбалая вышли и божества кошмаров, раздора и обмана. Тогда Великие Драконы собрали тех божеств, что были большей частью доброжелательными, и заселили ими первый ярус неба, дабы они оттуда наблюдали за миром. Злые же божества были изгнаны на самый край мироздания, лишь изредка будет им позволено появляться на земле. Покончив с созданием божеств, Великие Драконы заметили, что их эссенции сами по себе рассеялись в новорождённом мире, породив множество младших драконов повсюду, даже в самых удалённых уголках Сирхаалана. Драконы-Творцы одарили их мудростью и знанием о сотворении мира, а так же пониманием того, что они должны оберегать Сирхаалан и никогда не становиться против него.

Последней настала очередь народов. Вначале все смертные были одинаковы, как первородная глина, из которой их вылепили, но затем Великие Драконы наделили их частичкой себя. Буор-могой сотворил краснолюдов и гномов, неутомимых охотников за подземными и прочими богатствами; Уот-эриэн – людей и таинственный народ, живущий за Драконьей горой; Салгын-могой – беспокойных номадов, странников, как и их создатель, и эльфов, склонных к магии и тонко чувствующих природу; Улар-эриэн создала ирхави – загадочных обитателей побережий и океанских глубин – и хатуки – суровый северный народ, получивший еще и частичку ледяного дракона. После этого Сырдык вдохнула в них всех душу – чистую и благородную, а Имбалай тайком вдохнул в новорожденных смертных и свой злой дух. И оттого у каждого смертного теперь две души: одна добрая и чистая – амакут, а вторая злая и тёмная – ёскут. С тех пор, с самого сотворения мира, обе души ведут вечную борьбу; та, что одержит верх, определяет, каким будет её обладатель. Однако, ни одна из них не может победить полностью, так же как свет не может существовать без тьмы. Великие драконы были в ярости и чуть было не заточили Имбалая в Преисподнюю вместе с его проклятыми творениями, но за него вступилась сестра. И тогда их обоих отправили на второй ярус неба, чтобы они больше не вмешивались в сотворение мира; всегда вместе, всегда борясь с друг другом.

Вернувшись к своему творению, великие драконы обнаружили, что некоторые смертные остались не затронуты эссенциями первых четырёх драконов. Кроме того, они оказались далеко от Имбалая и почти не попали под влияние его дыхания. В последней попытке оградить своё творение от зла, Великие Драконы-Творцы соединили этих смертных с самыми благородными из младших драконов, так что теперь те могли понимать друг друга. Младшие драконы обрели частичку этих смертных, а в жилах смертных отныне текла частично и драконья кровь, сделав их змиекровными, наездниками драконов. Вместе они должны были стать Стражами, защитниками Сирхаалана. Им была дарована почти вечная жизнь и невероятная мудрость. Их царице был передан драгоценный магический камень, выплавленный из эссенций всех великих драконов – чтобы быть душой и силой её народа. И с них была взята клятва оберегать смертных, чтить законы мироздания и никогда не обращаться против Сирхаалана. На этом великие драконы удалились на верхние ярусы неба, дав обет больше не вмешиваться в жизнь своего творения.

II. Рождение Оборотней

Старики сказывают, что поначалу боги спускались на землю к смертным, вмешивались в их дела и даже влюблялись в них. Некоторые из божеств выбрали себе народы для покровительства. Дажьяр – бог Солнца – взял себе людей, брату его Виланту – богу-кузнецу, хранителю небесного и подземного огня – пришлись по душе краснолюды и их младшие сородичи гномы. Бледноликая Гиалах – богиня Луны – предпочла магически чувствительных эльфов. Прекрасночешуяя Фарамилаки – богиня океанских просторов – простёрла хранящую длань над ирхави. Номадов взял под своё крыло Саум'Салхи, бог пустыни и жгучих сухих южных ветров – диковатый и опасный. Не обошла их своим вниманием и его неизменная спутница – Баас, богиня смерти, охотно отзываясь на их призывы и требуя за свою милость немалую цену. Хатуки покровительствовал Кутхи, бог северных ветров и кипучих гейзеров, согласно легендам помогавший Ледяному Дракону создавать их земли и называемый северянами Великим Вороном за то, что предпочитал являться к своим подопечным именно в таком виде. Вайю, богиня ураганов и восточных ветров, обратила свой благосклонный взор на тех-что-живут-за-Драконьей-Горой, впрочем по эту сторону Великого Восточного Хребта о них мало что известно. Кое-кто и вовсе уверен, что за обителью змиекровных в недрах Драконьей Горы – самом высоком пике Восточного Хребта, Сирхаалан заканчивается.

Также сказывают, что Торнах, бог-громовержец, остался крайне недоволен тем, что ему не досталось народа для покровительства. Среди небожителей чуть было не вспыхнула ссора, но Торнаху в голову вдруг пришла шальная мысль: если ему не досталось народа, то он создаст его сам! Идея кощунственная, даже для небожителя, ведь боги были поставлены Творцами лишь для того, чтобы наблюдать и управлять Сирхааланом, а не творить новое, но упрямого громовержца это не смутило. Несмотря на то, что небожители распределили между собой покровительство смертными, народы Сирхаалана, разумеется, почитали всех богов. Торнах собрал своих самых преданных приверженцев из их числа и выбрал наиболее приглянувшихся ему животных. Каких только тварей не было среди них! От волка и рыси, до лесного паука и смертоносного скорпиона-пустынника в сажень ростом, от хищных птиц до морских гадов. Затем громовержец спустился на одну из горных вершин Великого Восточного Хребта, подальше от Драконьей Горы, чтобы до поры до времени ему никто не помешал. Определив каждому смертному своё животное, Торнах метнул молнию. Магическое пламя охватило несчастных и сплавило их сущности в одну, сделав их оборотнями, способными менять обличье. Теперь за контроль над ними боролись не только две души, но и два разума – высший и животный. Торнах снова метнул молнию, та растеклась по скале доселе невиданным металлом, живым, словно серебряная кровь: ртутью. Третья молния взорвала ртутное озерцо брызгами, пронизанными божественной магией бога-громовержца, живое серебро дождём пролилось на первозданных оборотней. Падая на странных существ, капли впитывали частичку их сущностей и обращались магическими амулетами. Отныне каждый оборотень имел колдовской талисман, отражавший его вторую ипостась и призванный помочь уравновесить две сущности, чтобы высший разум преобладал над животным, облегчить переход между обличьями и… магически скрывать свою двойственную суть. Хитрый бог подозревал, что его творения могут прийтись не по нраву не только остальным смертным, но и прочим богам.

Окинув взглядом свои творения, Торнах остался доволен плодами своих трудов. Разослав своих детищ по всему Сирхаалану, он наказал им соблюдать законы, данные богами, и по возможности скрывать свою истинную природу. Воодушевлённый успехом, неугомонный бог решил замахнуться на совсем уже неприкасаемое и создать оборотня-дракона. То, что драконы носили в себе частичку самих Творцов и были назначены хранителями древних знаний, Торнаха, обуянного гордыней, не остановило. Понимая, что подобное существо можно будет связать только со смертным с непревзойдённым магическим даром, он нашёл себе в помощники могучего и беспринципного мага из числа людей, позабыв при этом о тесной связи драконов с другими хранителями Сирхаалана – змиекровными. Его попытки завлечь к себе кого-нибудь из младших драконов заметила Кулумнай Силин – царица змиекровных и забила тревогу, привлекая внимание остальных богов. Она первая бросилась на помощь собратьям по крови, когда Торнах попросту похитил драконьего детёныша для своих целей. О поединке бесстрашной полусмертной с богом сложены легенды. Тяжёл был бой, страшны её раны, но ей удалось выстоять до тех пор пока не прибыли остальные боги и Торнаху пришлось отступить. Небожители были в ярости: мало того, что громовержец пошёл против устоев Сирхаалана, так он ещё и рисковал навлечь гнев Творцов на всех. Великие Драконы так и не вмешались, храня данный ими обет, однако их недовольство ощущалось на нижнем ярусе неба. Боги решили уничтожить кощунственные творения своего собрата, однако с удивлением обнаружили, что не могут разыскать их, затерявшихся среди остальных смертных, а сам Торнах упрямо отказывался выдавать своих детищ. Тогда они обратились к царице змиекровных, обретшей возможность видеть оборотней во время её битвы с громовержцем, но та категорически отказалась выступать палачом ни в чём не повинных созданий. Боги были разгневаны, пытались приказать ей, но она напомнила им, что как и они, она поставлена хранить Сирхаалан самими Творцами и только они вправе приказывать ей. Поняв, что они могут только уничтожить непокорного Стража, но не сломить её волю, небожители отступили.

Со временем боги стали всё реже спускаться с небес к смертным, несколько отдалившись от их дел. Сказывают также, что отношения между богами и Стражами охладели после всего случившегося. Торнах не простил Кулумнай её вмешательства, а прочие боги не забыли, как Царица Стражей пошла наперекор их воле и отказалась уничтожить оборотней.

Оборотни постепенно расселились по всему Сирхаалану и в большинстве своём ничем не выделялись из остальных смертных. Однако нелегка каждодневная борьба высшего и животного разумов, не каждый справляется с ней. Некоторые из детищ Торнаха и вовсе решили, что законы Сирхаалана им не указ, ведь их создатель и сам пошёл против устоев мироздания. Живой металл ртуть тоже со временем разошёлся по всему Сирхаалану. Но лишь редкий смертный может его найти и обуздать, и только самые сильные маги могут обратить его в амулеты подобные тем, что были созданы громовержцем.

Смертные же не забыли, что среди них теперь невидимо ходят чудища-перевёртыши. А некоторые помнят и кто в этом виноват: Царица Змиекровных – Кулумнай Силин. Пламя Востока.

Глава I. Дамхан

– Ну нет у нас лишних овец, нет! Нечем дань отдавать! – кипятился староста Новых Топок. – Как мне тебе это ещё растолковать? – с языка чуть было не сорвалось крепкое словцо, но мужчина вовремя сдержался: оскорбление данного гостя могло обернуться слишком дорого, причём для всей деревни. – Зима выдалась затяжная да суровая, каких сами съели, а каких волки задрали. Вон их сколько развелось, обнаглели до того, что в деревню заходили.

– Но нечисти-то не было? – мягко возразил собеседник.

Бухвост поморщился – с этим было не поспорить. «Чтоб тебя бесы забрали,» подумал он и тут же испуганно покосился на гостя, с него станется и мысли слышать. Гость, однако, ответил безмятежным взглядом ничего не подозревающего человека.

– А раз не было, значит я уговор выполнил, – продолжил тем временем тот, – дело за вами.

Вкрадчивый шелестящий голос пробирал до костей. Староста поёжился и с тщательно сдерживаемой неприязнью посмотрел на позднего гостя. Тот был молод, высок и худощав, черты лица правильные, но не слишком выразительные, тонкие, почти отсутствующие губы, взгляд неизменно бесстрастный. Бухвост не выдержал и сердито засопел – оно и видно, что чудище в человечьей шкуре! И лицо, что маска, и нрав, что ледышка. Одежда на ночном госте была предельно простая – штаны да рубаха, подвязанная поясом, однако и то, и другое выткано из паучьего шёлка, которым славились здешние места, единственные во всём Чернополье. В самих Топках тоже многие занимались покраской шёлка и ткачеством, почти в каждой избе бабы ткали и простые переливчатые ткани и свои, особенные, узоры. Затем шелка увязывались в тюки и отвозились в город знакомому купцу, тот оплачивал всё одним махом и возницы закупались необходимым и всякой всячиной в городе, оставшиеся же деньги привозили обратно. Однако одежды гостя были вытканы цельными кусками, что даже местным мастерицам было не под силу. В вороте рубахи в свете лучины серебрился амулет, тяжеловесный и по виду дорогой, как у богатого купца. А вот волосы висели короткими неровными прядками будто у «купца» не хватило денег на приличного брадобрея. Да и вообще шевелюра его была какой-то разномастной: в серебристых волосах мелькали чёрные и багряные прядки, словно хозяин их дорвался до лавки с номадской хной, да покрасился всем подряд. Собственно бороды у него не росло, будто он эльф какой, хотя он явно вышел из возраста безбородых юнцов. А уж глаза-то: переливчатые, спокойные, ничего не выражающие и не меняющиеся, крупноватые для лица, обрамлённые с обеих сторон тремя чёрточками, похожими на шрамики. Староста едва удержал расползающуюся гримасу отвращения – так бы и плюнул в эти бесстыжие бельма.

– И что с шелками? Неужто так мало денег за них получили, что на новых овец не хватило? – посетитель снова нарушил затянувшееся молчание. – Вы ж прошлые два лета получили нитей даже сверх обычного, и я ничего за это не просил… Хотя мог.

Бухвост снова поёжился. Действительно мог, и отказать ему никто бы не посмел, хотя кто знает, что у этого… нелюдя… за желания. А лишние шелка-то уже пристроили и тю-тю! Даже обратно не отдать – мол, нам лишнего не нужно! Дочку вон по осени замуж выдал, ей пошло на приданое. Староста недовольно крякнул, вспомнив, как ему пришлось раскошелиться на свадьбу. С дочкой ему не повезло – вымахала выше доброй половины парней в деревне, да ещё и на лицо неказистая, хоть фигурой и ладная. К её двадцати двум годинам в Топках на её так никто и не позарился. А тут по какой-то прихоти в деревню пожаловал купец, что у жителей Топок шелка скупал, да за неимением в селе постоялого двора остановился на ночлег у старосты. Он-то и приметил девку. Сам он овдовел с год тому назад и искал себе жену помоложе, но и посерьёзнее. Вот ему и приглянулась старостова дочка. Высокая? И отлично! Купец и сам был мужиком с медвежьей статью, как раз по нему жена! Хозяйственная да ладная – сможет и хозяйство держать, и за малолетними детьми от прежней жены присмотрит, да и своих ещё нарожает! Дурнушка? Так оно и лучше так. Сам он был лет на пятнадцать старше, а так хоть молодые нахалы не будут на новую хозяйку заглядываться, пока он по делам в разъездах. Да и вообще, на вид тихоня, слова поперёк не скажет, а взгляд поднимет, смешинки в глазах так и пляшут. Растормошить девку от этого деревенского оцепенения – цены ей не будет! Договорились о свадьбе на версень[1] того же года, свадьбу играли в городе, так что никак нельзя было упасть в грязь лицом. Однако Бухвосту до сих пор те траты покоя не давали: вот ведь вроде и пристроил её удачно, а обобрали в результате до нитки! Лишняя копейка-то ещё никому не помешала, год на год не приходится. Вот так спустишь деньги, а тебе потом шиш без масла!

Бухвост спохватился, что гость продолжает смотреть на него спокойным вопросительным взглядом, а он так ничего и не ответил.

– Половину продать не удалось, – буркнул он. – Обоз по пути в город волки подрали, вместе с возницей.

– Что, и шелка тоже? – в ровном шелестении голоса посетителя прорезалась едва уловимая насмешка.

– Шелка-то может и нет, – стушевался староста, – Только где их искать-то теперь? Небось либо эти твари растащили, либо разбойники…

– Вы что же даже найти не пытались? – насмешка сменилась лёгким презрением.

– Так говорю же, волки расплодились невиданно. Сначала боязно было, а потом уже и поздно…

Староста поднял взгляд на собеседника: выражение глаз ночного гостя не изменилось, но селянин нутром почуял, что тот ему не поверил. Так и было. Бухвост мнил себя ушлым дельцом, но, по-правде говоря, всей его «хитрости» хватало разве что на деревенские интриги. Да ещё вон городскому «простофиле» невесту-перестарка впарить, хотя и тут дельце выгорело только потому, что купец сам об этом разговор завёл. А ночной гость мало того, что видел его насквозь, сквозь все хитрости и виляния, так ещё и нутром чуял, когда ему врут.

Бухвост и правда лукавил. Обоз был не деревенский, а присланный из города его новоиспечённым зятем, знавшем о лишних шелках. Ему для чего-то срочно понадобилась новая партия, и он послал две телеги с возницей и мальчиком-подростком в помощниках. До деревни они добрались без проблем, но в обратку до города не доехали. Верстах в семи от Топок на обоз напали волки, задрали лошадей и возницу. Мальчонке же каким-то чудом удалось сбежать и полдня он просидел на дереве, пока зверям не надоело его караулить, а потом бросился обратно к деревне. Добрался только поздно к вечеру, замёрзший вусмерть, ковыляя и оставляя кровавые следы на снегу, потеряв где-то по дороге один валенок. Немного отогревшись, он и рассказал, что случилось и где искать ту телегу. Искать-разведать, осталось ли чего, отправились лишь ещё спустя пару дней, чтобы, неровен час, самим на голодную стаю не нарваться. К тому времени волки обглодали лошадей и возницу до костей, а тюки с товарами разметали и частично погрызли, видимо с голодухи ища ещё что-нибудь съедобное. Но погрызли не всё. Часть свёртков с шелками удалось спасти, вот только в деревне об этом знали лишь несколько человек. На поиски пропавшей телеги отправились только четверо: сам староста, кузнец с сыном, как самые крепкие, и скорняк, как самый жадный и пронырливый.

Лет двадцать тому назад этот скорняк жил в другой деревне, по ту сторону Паучьей Расселины, бобылём, как сам баял. Потом там что-то произошло и то ли его прогнали, то ли сам ушёл и перебрался в Топки, не убоявшись даже хлипких мостков над кишащим пауками ущельем. Крепко, видимо, он там с односельчанами повздорил. Впрочем топовчане особой дружбы с сёлами по ту сторону Паучьей Расселины не водили, так что здесь он прижился, оженился, обзавёлся детьми, и вроде как ничем особенным не выделялся, разве что излишней прижимистостью – снега зимой не допросишься. Но вот он и им умудрился подгадить.

Староста досадливо поморщился, вспоминая: когда четвёрка смельчаков добралась до брошенных телег и собрала промёрзшие тюки с уцелевшим шёлком, тут-то скорняк и подбил их на неправедное. Вот ведь лисий язык! Соловьём заливался про то, что у него дочери поспели на выданье, а староста поиздержался недавней свадьбой, да и кузнеческому сынку будет что невесте подарить, на лишние-то денежки. А шелка эти он как-нибудь со своими шкурами в город отвезёт, другому купцу продаст, чтобы в деревне никто не прознал, и денежки потом между собой поделят. Нет, с деньгами он не обманул, привёз как обещал и даже не стал требовать бо́льшей доли за то, что это он отвёз шелка в город, хотя староста был уверен, что далось это жадному скорняку с трудом. Но видимо тот рассудил, что молчание подельников стоит дороже. Хвала богам, хоть мальчонка – помощник возницы – так застудился, что несколько дней промучился жаром и бредом, а потом и вовсе помер. Ничего рассказать уже не сможет. Вот только, пожалуй, теперь их хитрость им всё-таки аукнется. Была бы совесть чиста, можно было бы всю деревню всколыхнуть: овцы-то, хоть и выпасались одной отарой и зимовали в общинном хлеву, принадлежали отдельным семьям! И дань платили каждая по очереди, или договариваясь между собой, ежели у кого проблемы возникали. Если что, припугнули бы нелюдя, небось побоялся бы оборотень с ними со всеми связываться. А так и не повозмущаешься особо, а ну как пошлёт своих служек по погребам шарить, да наповытаскивают они чего, опозорят перед всей деревней. Вон как одного из них наглаживает. На коленях у Дамхана действительно копошилось мохнатое существо, которое он задумчиво поглаживал, наблюдая за старостой. Размером с кошку, да только о восьми лапах. Бухвост содрогнулся и поспешно отвёл глаза. А ежели селяне его милостью прознают, что их четвёрка за счёт остальных поживилась, могут и своими овцами расплачиваться заставить, а то и ещё похуже. Кузнецу-то обойдётся – он лет десять-двенадцать тому назад так показал, что сам кого хошь проучить сможет, что некоторые до сих пор при виде его кулаков болезненно кряхтели. А вот старосту, пожалуй, нового изберут, старого же хорошо если в Топках жить оставят.

– Так эти серые поганцы ещё и в хлев забирались, – наконец продолжил Бухвост, – пяток овец порезали… Так что нет у нас лишних, овец, нет!

– Так может вам ведуна позвать? – с напускным сочувствием спросил собеседник. – Глядишь дешевле оборотня выйдет.

Староста неприязненно сверкнул глазами, но тут же поспешно отвёл взгляд, пока гость ничего не заметил. Подобная мысль ему в голову уже приходила, вот только ведуны уже лет триста обходили деревню за версту, а то и все десять. И чёртов полуночник это прекрасно знал!

Собственно с ведуна всё и началось. Чуть более трёхсот лет назад здешние места были совсем глухими, лишь три небольших деревеньки – Паучьи Бочажки, Весёлки и Топки – прятались в лесной чаще. Старики сказывали, что нечисти в те времена здесь особо не водилось, даром, что вокруг лишь леса да болота. Разве что между Топками да двумя остальными деревеньками пролегала Паучья Расселина: длинный, каменистый провал в земле, населённый крупными пауками – размерами от мыши до небольшой собаки. Соседство было не самым приятным, но ровным. Жители деревень и обитатели расселины друг друга большей частью игнорировали, пауки не заходили в деревни, селяне обходили расселину стороной. Сами Топки находились тогда чуть дальше на север, староста поёжился, вспомнив, что сталось со старой деревней, звавшейся нынче Гиблыми Топками. В те времена рядом с деревней жил ведун, с хворями ходили к нему со всех трёх деревень, но жил он именно рядом с Топками со своей внучкой. Нечисть отваживал, хвори лечил, внучку обучал премудростям – готовил на смену себе. Вот только потом ведун за что-то озлился на деревню, за что в Топках никто уже и не помнил. Поговаривали, что попросту к старости лет совсем с ума сжился, иначе как объяснить, что он ближайшую к ним верею[2] затемнил? Магические возмущения для начала вспучили болота. Половину деревни стремительно поглотила топь, хозяева даже не успели покинуть дома. Жители же второй половины – кому удалось спастись – были вынуждены переселиться подальше, поскольку деревня продолжала сползать в трясину. Когда же магическая буря затихла, к затемнённой верее со всей округи мотылями на огонёк потянулась нечисть, да из болота полезли бывшие соседи-утопленнички. Сам ведун погиб в устроенном им колдовском хаосе, его внучка тоже как в воду канула. Оно и к лучшему – несладко бы ей пришлось от рук выживших жителей Топок. Правда, по словам волхва, появившегося в Весёлках десятилетия спустя, им ещё повезло, что ведуну не под силу было открыть в верее портал в Преисподнии, иначе упырями да кикиморами дело бы не обошлось.