Женщина, которая забыла себя. 24 остановки на пути обратно к жизни

Человек из Варанаси

Между сознанием, подосознанием и бессознательным

Роман Сезара Дотра

— Арабское издание —

Глава 1

Ночь, когда я наткнулся на то, о чём уже успел забыть

Я никогда по-настоящему не верила в судьбу. Мне всегда казалось, что это слово используют те, у кого слишком много свободного времени, те, кто придумывает смысл там, где есть только случайность. Жизнь — по крайней мере, моя жизнь — всегда казалась мне цепочкой взаимосвязанных обязательств, каждое из которых тянет за собой предыдущее, и в конце месяца счёты должны были сходиться, чтобы всё продолжалось.

Я живу одна в квартире площадью триста восемьдесят квадратных футов в Астории, Квинс. Я купила её в рассрочку, когда думала, что переезд из дома мамы — это важный шаг в жизни, а после этого шага обнаружила, что следующего шага у меня не было. Уже одиннадцать лет я работаю в административном отделе небольшой частной школы. Я устроилась на эту работу через подругу подруги и думала, что проработаю там два года. Но осталась. Я получаю две тысячи пятьсот долларов в месяц. Я плачу ипотеку, за электричество, интернет и по кредитной карте, лимит которой каждый месяц превышается из-за вещей, о покупке которых я даже не помню, и при этом стараюсь отправлять несколько сотен маме в Юнкерс. В конце месяца остаётся не так много. И часто меньше, чем я себе обещала, что останется.

Просыпаюсь в шесть. Сажусь в переполненный поезд линии N. Работаю восемь часов: отвечаю на звонки, распечатываю копии, составляю таблицы, на которые никто не смотрит. Обедаю в ресторанчике на углу — специальное меню за девять долларов, а по средам подают мясной рулет. Возвращаюсь домой в половине седьмого. Подогреваю что-нибудь. Смотрю сериалы на телефоне, пока не засыпаю на диване. Просыпаюсь на диване в два часа ночи, у меня болит шея, поэтому я иду в постель и сплю ещё немного. Потом всё повторяется. Дни бесцветны.

Я никому об этом не признавалась. Когда кто-то спрашивал меня, как у меня дела — на свадьбе подруги или на вечеринке по случаю рождения ребёнка — я отвечала: «

Я стараюсь держаться.

» Я отрепетировала эту фразу. Это была фраза человека, не желающего отвечать на более сложный вопрос.

Школа, в которой я работаю, расположена в старом доме в стиле браунстоун, переоборудованном под школу, на боковой улице недалеко от Стейнвей-стрит, недалеко от метро. В ней пахнет так, как пахнет везде, где на небольшом пространстве скучиваются сто сорок детей: бумага, детский пот, скисшее молоко из ланч-боксов и дезинфицирующее средство для рук — напоминание о пандемии, которая так и не ушла полностью. Мой кабинет находится у стойки регистрации. За моей спиной — стена с фотографиями выпускников восьмого класса за последние пятнадцать лет. На одной из фотографий я запечатлен сзади, на краю, в школьной форме, в углу — это 2017 год. Я уже не похожа на саму себя.

Я работаю с тремя другими женщинами. Марси, академический координатор, разведена уже четыре года. Таня, другая секретарша, моложе меня, ей двадцать девять. И миссис Соливан, школьный бухгалтер, шестьдесят два года, набожная, милая с детьми, но строгая с нами, дозируя строгость небольшими ежедневными порциями.

Наши разговоры за обедом всегда одни и те же.

Марси рассказывает о своём бывшем муже. Таня рассказывает о своём парне, пожарном из Нью-Йоркского пожарного департамента, который работает больше, чем следует. Миссис Соливан рассказывает о церкви, о своих дочерях и о сыне, который женился не на той девушке. Мы едим пятнадцать минут, а потом сидим там ещё полчаса, листаем телефоны, комментируем ролики, болтаем о маме одного из учеников, которая выложила вызывающее фото, и обсуждаем новый сериал на Netflix. Я участвую. Я всегда участвую. Говорю то, что кажется уместным. Марси говорит: «Ты видела? Та актриса сделала пластику», — и я говорю: «Да, в её лице что-то странное». Я вообще ничего не заметила. Но фраза вылетела сама собой. Фразы всегда вылетают сами собой.

Иногда, когда я жду автобус по дороге домой, я на мгновение останавливаюсь и думаю:

Какие слова я сегодня произнесла?

Но автобус подъезжает, я сажусь, если найду место, или стою, если не найду, и вопрос исчезает.

В тот вторник октября день проходил как обычно. Директор школы зашла ко мне в кабинет, чтобы — вежливо — отчитать меня за расписание, которое я прислала, и в котором была ошибка в одной из формул. Ничего страшного. Но после того как она ушла, я сидел тридцать секунд, уставившись в потолок, и испытывал что-то, что не мог назвать — это было беспокойство, но в то же время и грусть, и усталость, и ещё что-то, для чего в моём словарном запасе не было названия. Это был безликий эмоциональный туман. Через полминуты он прошел. Я исправил формулу.

В конце дня Марси дала мне полгаллона сладкого вина, оставшегося с дня рождения Тани на прошлой неделе. «

«Возьми это, Хелена, я не пью, я бы его выбросила».

» Я поблагодарила её. Положила бутылку в сумку.

Я пришла домой в 19:47. Поднималась по трем ступенькам. Открыла дверь. В квартире стоял запах запертого пространства, характерный для человека, живущего в одиночестве — не неприятный запах, а запах отсутствия запаха. Я бросила сумку на диван. Не включила свет в гостиной. С вином в руках сразу пошла на балкон.

Солнце садилось, окрашивая небо в цвет между кирпичным и тыквенным — один из тех нью-йоркских вечеров, когда свет над Квинсом делает небо похожим на плохую детскую картинку, плохую и красивую одновременно. Я налила бокал. Я сел на пластиковый стул, который принадлежал моей бабушке, тот самый, что она привезла из Бразилии и который каким-то образом оказался на моем балконе. Я поставил бокал на пол, чтобы проверить телефон, и, наклонившись, чтобы снова взять его, задел локтем вазу из Варанаси.

Она наклонилась и упала.

Я совсем забыла про эту вазу.

Семь лет назад я поехала в Индию. Я встречалась с мужчиной, который получил крупную компенсацию, потеряв работу, и он пригласил меня поехать с ним. Это было единственное необычное дело, которое я совершила в своей жизни. Мы путешествовали два месяца. Мы видели вещи, которые я никогда не забу , но я так и не научилась рассказывать о них — реку Ганг, где люди купаются рядом с теми, кто сжигает своих умерших на деревянных погребальных кострах; это зрелище проникло в меня так, что до сих пор не улеглось окончательно.

На рынке в Варанаси, на второй день, в узком переулке, откуда доносился запах ладана, куркумы и сандалового масла, а вместе с ним — легкий запах гнили, доносившийся с реки, расположенной в нескольких кварталах оттуда, я вошла в палатку в конце переулка, под блеклым оранжевым полотном. Там сидел старик с серыми глазами, похожими на глаза недавно умершей рыбы. Он меня не позвал. Я вошла сама.

На низком столике у него стояли вазы. Наверное, десять. Я посмотрела на все. И выбрала одну. Она не была самой красивой. Она была из тёмной меди, с узорами, похожими на стёртые буквы на иностранном языке, маленькая — высотой, наверное, восемь дюймов — и с двумя тонкими ручками, скрученными, как верёвка. Её душа казалась тяжелее, чем её размер. Это было единственное объяснение, которое пришло мне в голову в тот момент.

В ней был дефект. Я заметил его сразу: сбоку, чуть ниже одной из ручек, была небольшая вмятина — словно по ней сильно ударили. А посреди вмятины торчал кусочек металла — темно-серый осколок размером с ноготь, застрявший в меди, частично выступающий наружу, а частично погруженный в тело вазы. Я подумал, что это брак. Я подумал, что это камешек. Я подумал, что это что-то несущественное.

—

Это… плохо. Сломано.

— — сказала я шейху, указывая на вмятину.

Мой английский был таким, как в дублированных американских сериалах — разрозненные слова, которые я с замешательством вставляла в предложение, надеясь, что получится. Я не знала, как сказать «вмятина». И я не знала, как правильно сказать «повреждённый». Я снова указала на неровность. Дважды постучала пальцем по вмятине. «Плохо», — я указал на застрявший металлический осколок. «И это тоже плохо». Я принял выражение лица, как будто спрашиваю о цене — скрестил указательный палец и большой палец в универсальном жесте, обозначающем деньги, и приподнял брови. «Меньше? Дешевле?»

Старик понял без труда. Любой, кто работает на туристическом рынке в Варанаси, понимает даже самый корявый английский, из любой части мира — немцы, которые пропускают звук «th», японцы, заменяющие «r» на «l», и бразильско-американская девушка, складывающая слова как кусочки пазла, не зная, из одной ли они коробки. Он посмотрел на вмятину несколько секунд. Затем посмотрел на меня. Не ответил. Просто снизил цену с восьмисот до четырехсот рупий, без объяснений.

Я заплатила. Он завернул её в газетную бумагу. Я принесла её домой в сумке. Поставила на балконе своей квартиры в Астории и посадила в неё маленький папоротник. Папоротник погиб через три месяца. Больше я ничего не сажала. Ваза осталась там, с сухим грунтом внутри, забытая под дождем и солнцем на семь лет. Вмятина и застрявший осколок стали частью пейзажа, который я перестала замечать — как и многое другое.

Мы вернулись из поездки в январе. А в апреле он меня бросил. Он сказал, что встретил там, в Варанаси, немецкую женщину, занимающуюся йогой. Он сказал это, сидя на моей кровати, тем голосом, которым обычно извинялся. Я проплакала всю ночь, сидя на полу в спальне , а на следующее утро вернулась на работу, как ни в чем не бывало. Я больше не выезжала из страны.

А ваза осталась.

Она не разбилась. Медные вазы не разбиваются так легко. Но она упала на бок, и сухая земля из папоротника, умершего семь лет назад, высыпалась на пол балкона. И я услышала необычный звук — короткий, гулкий шорох, доносящийся изнутри вазы.

Я подумал, что это камешек. Я поднял вазу, перевернул её вверх дном. Высыпалась остальная земля, и вместе с ней выпало огромное количество маленьких моточков, размером с кончик мизинца, каждый из которых был связан нитью, настолько тонкой, что казалась одним волоском, и запечатан каплей воска цвета между кроваво-красным и сгустившимся коричневым.

Они рассыпались по полу террасы, как зёрна старого зерна. Я наклонился. Начал пытаться их сосчитать. С первой попытки я ошибся в счёте, поэтому начал заново, но снова ошибся. Их было много. Двадцать? Тридцать? Может, больше. Я не смог прийти к числу, в котором был бы уверен. Каждый раз, когда я пытался сосчитать, казалось, что по сравнению с предыдущим разом одной больше или одной меньше — у меня нет лучшего объяснения тому, что там произошло.

Я продолжал смотреть на них на полу в течение времени, которое не могу измерить. Это были обрывки. Маленькие обрывки.

Мне пришла в голову глупая мысль. Я про себя сказала: «Кто-то продал мне мусор». И добавила: «Наверное, это обрывки бумаги, чтобы ваза казалась полной». Но свеча была действительно старой — она имела форму чего-то, что давно уже было закрыто, — а материал внутри нити на ощупь напоминал кожу, а не бумагу. Не совсем кожу — тонкую обработанную кожу или что-то в этом роде. Что-то органическое, созданное, чтобы остаться.

Я сдула с него пыль. На пальцах остался странный запах, который я могу описать, только придумав для него новое выражение: запах старого тетрадного листа бабушки, смешанный с ароматом сгоревшего сандалового дерева. Запах чего-то, что нюхали другие люди в другие века, а теперь доносится до моего балкона в Астории.

Я выбрала одну. Не знаю, почему именно эту. Она немного отставала от остальных, лежа под последним лучиком солнца, который ещё касался земли. Я сломала восковую печать ногтем. Маленькая полоска отрывалась сама по себе. И пергамент начал раскрываться в моих руках, словно его свернули в тот самый момент — без трещин и сопротивления. А когда он раскрылся, его размер оказался примерно как у двух сложенных рекламных листовок. Небольшой. Но то, что на нём было написано, вызывало страх.

Чернила были тёмно-коричневыми, почти чёрными. А буквы — невообразимыми. Настолько мелкими, что с первого взгляда я не могла отличить одну от другой — они казались просто линиями, словно кто-то писал иглой вместо пера. Я поднесла пергамент к лицу так близко, что он едва не коснулся моего носа, думая, что мне нужны очки для чтения. Но в этот момент — и я клянусь всем, что у меня есть, — буквы сами открылись мне. Они не стали больше. Они не сдвинулись с места. Я просто начала видеть их с ясностью, невозможной для их размера. Как будто эти буквы были написаны для того, чтобы их читали под правильным углом внимания, а не под правильным углом зрения.

Но я их не понял.

Это были явно буквы деванагари. Я знал достаточно, чтобы их распознать — видел их в Варанаси, на вывесках, на фасадах магазинов и в туристических путеводителях. Но я никогда не изучал ни хинди, ни санскрит. Если честно, я едва ли хорошо читаю по-английски — мой словарный запас почерпнут из дублированных сериалов и сообщений в WhatsApp, а самое сложное, что мне приходилось читать, — это аннотация к сериалу в журнале о светской жизни, который читает Марси. Эти мелкие буквы деванагари для меня ничего не значили.

Я посмотрела на символы. Они оставались там — чёткие, красивые, непостижимые.

Я попробовала то, что было под рукой. Взяла телефон. Открыла «Google Переводчик». Сделала снимок этой маленькой странички. Камера не смогла сфокусироваться на буквах — они получились размытыми, поцарапанными, как каракули. Приложение не распознало ни одной буквы. Оно лишь вежливо попросило меня попробовать ещё раз. Я сделала ещё пять снимков. Ни один из них не удался. Было такое ощущение, будто эти буквы позволяют увидеть себя только глазами, но не камерой.

Я сидела там, уставившись на маленький листок в моей руке и на бесполезный телефон рядом с ним, и в этот момент — каким-то образом, который я не могла объяснить даже себе самой, — вспомнила о мистере Пателе.

Мистер Патель уже более двадцати лет держит небольшой киоск, где продает газеты и продукты, на углу моей улицы и Стейнвей-стрит. Он индиец. Он приехал в Нью-Йорк в 1981 году, как он мне однажды рассказал, когда я купил сигареты, чтобы подарить их в качестве подарка управляющему здания на Рождество. Это невысокий мужчина с темной кожей, короткими седыми волосами и очень бдительными глазами; даже после четырёх десятилетий, проведённых в Америке, у него сохранился индийский акцент — он по-особому произносит букву «r», а иногда заменяет «v» на «b». Я прохожу мимо его лавки почти каждое утро и почти каждый вечер, по дороге на работу и с работы. Я машу ему издалека, когда он случайно смотрит в мою сторону. Раз в год, в декабре, я покупаю у него сигареты. Я ни разу не останавливался, чтобы поговорить с ним.

Я видел господина Пателя каждый день с тех пор, как переехал на эту улицу, одиннадцать лет назад. И за эти одиннадцать лет я ни разу о нём не задумывался. Он был частью уличного пейзажа, так же как кондиционер моей соседки был частью вида с моего балкона — он был там, и я знал, что он там, но я его не замечал.

В ту ночь, с маленьким листом бумаги в руке и деванагари перед глазами — чётким и непостижимым, — я впервые заметил господина Пателя. Или, по крайней мере, увидел в нём человека, который, возможно, смог бы прочитать это для меня.

Я взяла синюю тетрадь, купленную в 2019 году. И взяла чёрную ручку «Пик». Приблизила листок к настольной лампе. И начала переписывать символы с самого начала листа. Я переписывала медленно, как девочка, которая учится писать связным почерком, с осторожностью переписчицы, знающей, что может допустить ошибки, не зная, где именно. Я переписала около двадцати строк. Почти целую страницу из тетради.

Когда я закончила, я посмотрела на страницу тетради, где собственноручно начертала неровные буквы деванагары, и почувствовала нечто, о существовании чего я даже не подозревала. Это было чувство человека, который вот-вот сделает то, чего никогда в жизни не делал. Попросить о помощи у человека, которого видел тысячу раз, но так и не заметил по-настоящему.

Может, это было из-за вина. Может, из-за усталости. Но я помню, что в ту ночь я подумал той частью своего разума, которая всё ещё пыталась мыслить нормально: «Этого не может быть» — и в то же время: «Это будет продолжаться, отложу ли я это в сторону или доведу до конца». Я думал, что мистер Патель переведёт это завтра, что я послушаю, что это будет старинный текст, возможно, красивый, а может, и простой, и что его странность сведется к размерам анекдота, который я расскажу за семейным столом: «Посмотрите, что я нашел внутри индийской вазы, купленной во Варанаси».

Я даже не представляла себе, на что я наткнулась.

Я снова свернула раскрытый пергамент, с большей осторожностью, чем относилась к чему-либо за последние годы. Я попыталась заклеить каплю воска, но у меня не получилось — тогда я использовала маленький кусочек клейкой ленты из кухонного ящика в качестве импровизированного решения, за которое мне стало немного стыдно. Затем я наклонилась и собрала остальные листочки с пола террасы, один за другим, с той нежностью, с которой мы обращаемся с маленькими живыми существами. На этот раз я их не пересчитывала. Я уже отказалась от подсчёта. Я собрала их все вместе и вернула в вазу.

Я принесла вазу в дом впервые за семь лет. Поставила её на обеденный стол — тот самый стол, за которым я ни разу не ужинала ни с кем. Рядом с ней положила синюю тетрадь с переписанными символами. Выпила остатки вина, которое уже успело нагреться. Глядела на вазу и тетрадь минут двадцать.

В тот момент — впервые за долгое время — у меня появился план на следующий день, не ограничивающийся лишь походом на работу.

Перед работой я пойду в ларек мистера Пателя. Попрошу его прочитать мне то, что написано в тетради. Я буду слушать.

Впервые за несколько месяцев я легла спать, не смотря сериалы на телефоне. Я заснула.

Я не проснулся в три сорок три минуты, как обычно. Я проснулся в полшестого, и в окно проникал естественный свет. Помню, что, открыв глаза, я почувствовал нечто совершенно незнакомое для меня.

Это было очень простое ощущение. Ощущение, что передо мной есть что-то, чего стоит принять.

Конец первой главы.

Ей понадобился бы кто-то, кто читал бы вместе с ней.

Глава 2

Дом, в котором я жил, ни разу не входя в него

Первое, что я заметил, выйдя из здания тем утром, — это то, что воздух пахнет.

Я знаю, как это звучит. Но я пишу так, как было на самом деле. Я жила на этой улице уже одиннадцать лет. И за эти одиннадцать лет я ни разу не чувствовала никакого запаха, выходя из квартиры — только ту пустоту, которая бывает у человека, опаздывающего на встречу. В то утро воздух пахнул хлебом. Он доносился из пекарни господина Джинаро, расположенной в трёх домах от меня, как и всегда, каждый день, на протяжении одиннадцати лет. Но в то утро я почувствовала его впервые. Это был запах пао-де-кейжо в печи и свежесваренного кофе, с той кислючатой ноткой закваски, которую знают только хорошие пекари.

Я шла медленно. Подняла взгляд к небу — к тому детски-серо-голубому небу октябрьских утра в Нью-Йорке, пока его не затянул туман от выхлопных газов. Я посмотрела на два худых дерева у тротуара — они были зелёными. Зелёным таким, каким бывают настоящие деревья, а не тем сероватым зелёным, который я всегда считала стандартным цветом городских деревьев. Это был цвет деревьев из рекламы сливочного масла.

Но я не направлялась к станции метро.

Я направлялась к ларьку мистера Пателя.

В моей сумке лежала синяя тетрадь «Мيد», а в ней — страница с буквами деванагари, начертанными дрожащим почерком человека, который никогда раньше не писал на этом языке. Я несла тетрадь так, как несут маленькое животное — осторожно.

Киоск мистера Пателя на углу улицы и Стейнвей — старое сооружение из стекла и железа, один из тех киосков, где продают и продукты, и газеты, которые до сих пор можно встретить в Квинсе, хотя с каждым годом их становится всё меньше. Газеты были сложены у входа, журналы висели на боковой решетке, сигареты и сладости лежали за прилавком, а рядом с кассой стоял небольшой алтарь со статуэткой Ганеши — вещь, которую я видел миллион раз, но на которую никогда не обращал внимания.

Я пришла в семь минут седьмого, раньше, чем обычно. Он как раз открывал лавку.

Увидев меня, он остановился, не опустив металлическую решетку. Он приподнял брови так, как обычно делал, когда замечал мелкие изменения в окружающем мире. Я не постоянная клиентка. Я помахала ему издалека. В декабре я заглядывала сюда, чтобы купить пачку «Мальборо».