Луна и Плут

Ты знаешь эту историю, Бартоломью, хотя и не целиком. Поведаю ее, уж как сумею, и клянусь говорить честно. А если не выйдет, что ж – сгодится и так. История, думается мне, – это своего рода представление. Странное, переменчивое зрелище. То, с какой стороны на него взираешь, и определяет его смысл – и не мне решать, можно ли считать веру, внушенную зрелищем, подлинной.

Давным-давно на поле, заросшем кострецом, лежало нагое существо, а вокруг расцветала жизнь. Разум существа полнился мудростью, конечности наливались силой, сердце билось спокойно. Существо смотрело на луну, а луна смотрела на него, и они были едины: вечно меняющиеся, всегда неизменные.

Но мир не остался прежним. Созданию, которое никто не знал по-настоящему, начали поклоняться, а затем возжаждали его присвоить. Из уст в уста передавались легенды, и вдруг народ этой земли возомнил, что имеет право на саму жизнь существа. Прошло не так уж много времени, и жизнь у существа отняли. Плоть съели, кости раскололи, кровь жадно выпили. Существо жалобно закричало, плач, напоминающий печальную мелодию, подхватил ветер и с тех пор носит по Трауму. Существу не оставалось ничего, только лежать смирно и ждать.

И грезить.

Прости. Мне тоже не хочется возвращаться к этой части истории, Бартоломью, но придется. Познать мир – в какой-то мере и оплакать его, ведь что такое на самом деле прошлое, как не предзнаменование? И если я утаю от тебя то, что мне известно…

Все может и повториться.

Глава первая. Ночь, когда пал Ашлин

Ни молотка, ни резца при мне больше не было – лишь пустые руки, запятнанные кровью.

Рыцари усадили меня на коня и увезли с холма. Мы промчались по дороге в лощине, по тому туннелю из деревьев и колючек, и наделали столько шума, что совы с перепуганным уханьем разлетелись прочь. По моим доспехам хлестали ветки. Тропа, будто темный зев, заглотила наш отряд и выплюнула посреди полей, усыпанных пестрыми палатками.

Огни Ярмарки Коулсона не горели. Копыта лошадей загрохотали по дороге – земля и трава сменились булыжной кладкой, а потом и деревянным настилом подъемного моста.

Впереди возвышался замок.

Пурпурные штандарты трепетали на ветру. Отряд пересек подъемный мост, во внутреннем дворе рыцари спешились, двое схватили меня за руки. Ссадить меня с лошади им удалось не без труда. Мы зашагали к входу в замок, и стражники у ворот расправили плечи. Дозорные были в шлемах и кольчугах, вооружены небольшими копьями с наконечниками в виде листьев – такие копья легко метать, и длина их подходит для ближнего боя.

– Провидица, – прошептал стражник, когда я шла мимо.

– Она в крови, – заметил другой. – Позвать лекаря, ваше величество?

– Нет. – Король шагнул вперед, расстегнул наручи и скинул их на булыжники, которыми был выложен двор. – Это не ее кровь.

Он направился в замок. Я окликнула его:

– Бенджи…

Он не обернулся.

– Бенедикт!

Златокудрая голова короля поникла, однако он упрямо уставился вперед, лишь негромко бросил какому-то рыцарю:

– Отведи ее в покои, о которых мы говорили.

Врата замка Лурихт с грохотом распахнулись.

Довольно быстро я заблудилась в его запутанных, точно лабиринт, закоулках. Множество поворотов, лестниц, доспехов, выцветших пурпурных ковров; к тому же рыцари, что сопровождали меня, шагали слишком быстро. Бенджи я давно потеряла из вида, вместе со стражниками мы прошли сначала по одной лестнице вверх, потом по второй, третьей, затем по приставной, через люк, по длинному коридору и…

У меня перехватило дыхание. Мы оказались у железной двери высотой до самого потолка. С той же необратимой уверенностью, с какой понимаешь, что тебя сейчас вырвет, я догадалась, где нахожусь.

– Сюда?

– Так велел государь, – ответил страж. – Увести куда-нибудь подальше от чужих глаз. Ради вашей безопасности.

Мои спутники отперли дверь и втолкнули меня внутрь.

– Мы будем тут рядом, Провидица, – сказал второй стражник. – Если что-то понадобится.

Я молча уставилась на него, и он наконец не выдержал. Дверь закрылась. Ее заперли.

В длинной пустой комнате воздух был спертым. Она располагалась на самом верху замка, куда снизу поднимался пар от купален и прачечных, через крышу просачивалась сырость дождя, в помещении царили холод и влажность, деревянные половицы прогибались под ногами, словно живая плоть.

Мебели здесь не оказалось совсем, на полу виднелись волглые пятна. Ни тебе камина, ни факелов, свет давало лишь зарешеченное окно на южной стороне. За ним мерцал голый серебристый перст месяца, чье сияние притушила облачная пелена.

Я выглянула в окно. Когда облака сгустились, окончательно заслонив месяц, я размяла запястья, потом плечи и зашлась кашлем.

– Стража!

За дверью загремели шаги. Я наклонилась, упершись ладонями в колени, и словно воровка припала к замочной скважине. По ту сторону мелькали три тени.

Я закашляла громче – задыхаясь, с хрипом.

– Прошу… Мне дурно. Воды!

Ключ вошел в замок, заскрежетало железо. Отворилась дверь, за которой стояли три стражника с копьями, я покачнулась и на нетвердых ногах шагнула вперед…

И рубанула первого воина ребром ладони под подбородок. Его голова запрокинулась.

Он ахнул, зашатался, потом, запутавшись в собственных ногах, упал как подкошенный. Второй страж попытался поднять шум. Колено врезалось ему в пах, локоть – в челюсть, и вот он уже с хрипами и стонами присоединился к товарищу на полу. Третий успел занести копье, но я мигом перехватила его руку, заломила ее за спину, и он вскрикнул:

– Прошу! Не бейте меня…

– Брось оружие.

Он послушался. Хоть я и не стала подбирать валявшееся на полу копье, он отдал мне ключ так покорно, словно я приставила острый наконечник ему к горлу.

– Топай в комнату. И приятелей захвати.

Кого за руки, кого за ноги – стражник по очереди затащил стонущих товарищей в мое узилище, бормоча при этом что-то вроде молитвы Ловкому Разбойнику. Я, хохотнув, вставила ключ в замок, а стражник посмотрел на меня полным ужаса взглядом.

– Провидица…

– Здесь было его логово. Ловкого Разбойника. – Мой смех затих, тело пробрало ледяным ознобом. – Но больше он тебя не услышит.

Я захлопнула дверь, заперла замок и бросилась бежать.

Когда-то я ступала на цыпочках по холодным каменным плитам собора Ашлин, боясь породить даже слабое эхо. Теперь же мои сапоги грохотали по полу, доспехи лязгали – я заявляла о себе, не скрываясь и полагаясь лишь на мощь своего тела.

Я бежала во мрак, топая по тому же полу, по которому ходил Ловкий Разбойник, этот гнусный зверь – Вещий бог. Сегодня ночью тем же путем следовало новое божество, и, если все пойдет, как задумано, зверь еще более лютый:

Я.

Куда мне идти, я понятия не имела, знала только одно: надо спускаться.

Откинув люк, я пробралась по приставной лестнице вниз, затем преодолела еще два пролета ступенек и вдруг очутилась в самом сердце замка, где воздух был холоднее, факелы горели ярко, стены были богато убраны, а ковры пестрели затейливыми узорами. Меня все это не трогало, я скользила взглядом от стены к стене, но не любовалась украшениями: я искала некий знак.

Верный знак.

Пролет, второй – я спустилась еще ниже. Где-то вдалеке слышались голоса, замок жил полной жизнью, несмотря на поздний час. Вскоре я вышла в коридор – здесь занавеси были шире, плотнее, роскошнее, более глубокого оттенка пурпура. Даже пахло приятнее – ароматами жареного мяса, приправленного травами и цитрусом. Все эти признаки указывали, что я добралась куда нужно.

А еще – тут была стража.

В дальнем конце коридора у золоченой двери расхаживала пара караульных при оружии. Вид у них был рассеянный, они лениво бродили туда-сюда, теребя кожаные перевязи. Поначалу. Потом я вышла вперед, шагая так тяжело, что стены задрожали, факелы подскочили, а портреты в рамах дрогнули.

Стражники тут же вытянулись во фрунт, до побелевших костяшек вцепившись в древки копий.

– Кто идет? – спросил стражник слева от двери.

– Где король? – поинтересовалась я вместо ответа.

– Уже отдыхает. О… Провидица.

Они вытаращили на меня глаза, первый так разинул от удивления рот, что мелькнули темные провалы на месте пары выбитых зубов. Второй, видимо, тоже лишился дара речи, так истово вглядывался он мне в глаза, что у него самого навернулись слезы.

– Откройте дверь, – велела я им.

– Вам опасно здесь разгуливать, – возразил второй стражник. – Король распорядился запереть вас наверху, вам не положено бродить по замку без присмотра. Давайте-ка мы отведем вас обратно…

– Немедленно. Откройте. Дверь.

Первый страж стал возиться с замком, руки не слушались его, будто вместо них у него отросли копыта, но вскоре дверь робко, словно крышка музыкальной шкатулки, приоткрылась. Стражники отпрянули в сторону, с благоговением и страхом взирая на меня – так всегда в Королевстве Каменного родника смотрели на Провидиц.

Я ступила в королевские покои.

Внутри в большом очаге догорали угли, едва освещая обстановку. Я с трудом разглядела резную мебель, стены с искусной лепниной и зеркало высотой с меня и вдвое шире. Я прошла мимо, и в отражении блеснули мои серебристые волосы и доспехи – будто луна показалась на небе, блеклое пятнышко света среди вездесущей непроглядной тьмы.

Слышала я лишь стук собственного сердца, но тут из кровати, такой огромной, что сошла бы и для медведя, донеслись слабые всхрапы. Прерывистое дыхание.

На постели спал Бенедикт Кастор Третий. Золотистые волосы после мытья потемнели от влаги, глаза плотно сомкнуты. Как я и думала, спал король, свернувшись калачиком, будто прятал от опасности беззащитный живот. Бенджи был без сорочки, из-под стеганых одеял виднелось голое плечо, кожу покрывали мурашки. На миг мне отчего-то захотелось укрыть мальчишку, подоткнуть бережно одеяло.

Вместо этого я его содрала.

Король вздрогнул, еще сильнее съежился и распахнул глаза.

– Кто здесь?

Я склонилась над ним, точно змея над гнездом с хрупкими голубыми яйцами.

– А ты как думаешь, Бенджи?

Тот на мгновение расслабился и сразу же словно окаменел.

– Ты меня напугала. Твои глаза. Я подумал, ты…

– Вещий бог?

Он сел, крепко прижимая к себе одеяло.

– Как ты сюда попала?

– Взяла и пришла.

Бенджи медленно запустил руку под подушку.

– Ты убила стражников?

– Они довольно быстро присмирели.

В комнате совсем не осталось света. Последний уголек в королевском камине погас.

– Чего ты… – Голос Бенджи дрогнул. – Чего ты хочешь, Провидица?

– Чтобы ты посмотрел мне в глаза. В последний раз.

Он послушался, и я увидела, что в яркой синеве глаз Бенедикта Кастора скрывается целый мир. При мне не было ни молотка, ни резца, чтоб разрушить этот мир, лишь моя скорбь, моя ярость, и потому прямо с окровавленными руками неотвратимо, как змея, которая бросается на гнездо…

Я бросилась на него.

Король вскрикнул, но я уже держала его за горло. Бенджи вцепился мне в запястье и рванул, пытаясь высвободиться, а когда это не помогло, принялся колотить меня по плечу.

– Пожалуйста, – сдавленно взмолился Бенедикт. Голос его звучал отчаянно тонко, будто нить, которая вот-вот оборвется.

Я стиснула его горло крепче. Но потом… его глаза. Боги. Эти глаза.

Король заплакал. Он смотрел на меня снизу вверх, ища в моем лице то ли сочувствие, то ли новую волну гнева – не понять, – но я словно взглянула сквозь время на того юного и перепуганного мальчишку, который пришел в собор. Который уселся рядом со мной и рассказал правду о Трауме, о Вещих богах. Вложил мне в руки власть и сам же эту власть отнял. Король, мальчик, который, кажется, всегда смотрел на меня снизу вверх, глядел так и сейчас.

Но тут он стукнул меня еще раз, кулак угодил в локоть. Бенджи ударил меня снова – раз, другой, третий – и моя решимость рухнула. Я отпустила его, и мы молча уставились друг на друга, пытаясь отдышаться.

– Ты должен был убить и меня. – Грудь пронзило невыразимое отчаяние. – Нужно было убить меня.

– Ты и так мертва, Шестая, – прошептал Бенджи. – Потому ты и особенная.

Король быстро вытащил из-под подушки каменную монету, швырнул ее…

И исчез.

Дверь распахнулась.

В королевские покои ворвались стражи из моей комнаты и те, что охраняли Бенджи. За ними, сверкая доспехами, вошла пара рыцарей: темноглазая женщина с острым лицом и мужчина с волосами песочного цвета и крупными зубами.

Тори Бассет и Хамельн Фишер окинули взглядом покои и воззрились на меня. Тори прищурила темные глаза, Хамельн протянул руку, и окружавшие их стражники попятились.

– Заблудилась, Провидица?

Эта парочка вновь водворила меня на самый верхний этаж замка. Тори старалась не прикасаться ко мне, а Хамельн по пути то и дело задевал мой локоть. Напоминал, что он рядом. Угрожал.

Они провели меня по последним ступеням к покоям Разбойника.

– Какая ты смирная, ну что твой ягненок, – рассмеялся Хамельн, который шагал позади. – Притворяешься, ясное дело.

Я вошла в комнату, не обернувшись, Хамельн захлопнул за нами дверь.

– Какая глупость, – бросила Тори, – расхаживать по замку. Ты важная особа – а вдруг с тобой бы что-то случилось?

Я не ответила, по-прежнему стоя к ним спиной.

– Сегодня Бенедикт собрал рыцарей и все им рассказал, – проговорил Хамельн совсем рядом, у самого моего уха. – Сообщил, что на Ашлин напали спрайты, убили матушку, ее горгулий, Провидиц. Что перед смертью матушка вручила ему пять волшебных реликвий, дары богов, с помощью которых он разнес спрайтов в клочья. – Хамельн понизил голос: – А еще Бенджи заявил, что с тех пор, как Ашлин пал, а родник завалило обломками, единственный способ связаться с Вещими богами – заглянуть в твои каменные глаза.

Я по-прежнему хранила молчание, и это, похоже, только сильнее его раззадорило – он заговорил с издевкой:

– Жаль твою ручную горгулью. И Мод, и Миндашеса. Всех их просто раздавило камнями.

Я будто оцепенела.

– Как по мне, чересчур легкая смерть для такого мерзавца, как Рори…

Я резко развернулась и с такой силой толкнула его, что он повалился на пол.

– Пошел вон!

Лязгая доспехами, Хамельн пытался встать на ноги. Он смотрел в мои каменные глаза, от него несло страхом, как гарью. Тори помогла ему подняться и повела к двери.

– Поспи хоть немного, Провидица, – посоветовала она. – Утром тебе предстоит церемония.

– Какая церемония?

Хамельн запер за ними дверь, послышался скрежет железа, а потом… тишина.

Я ушла в дальний угол комнаты и легла, обхватив колени руками так крепко, насколько позволяли доспехи. Значит, вот она какая, новая история Траума – опять ложь. О том, что спрайты разрушили собор Ашлин. Что единственная магия, оставшаяся в мире, – это каменные реликвии, некогда принадлежавшие Вещим богам: монета, чернильница, весло, колокольчик, грузило ткача.

И я.

Поразительно, как этот мальчишка-король умудрился отнять у меня все и в то же время объявить меня святой.

Я лежала на полу в покоях Ловкого Разбойника, мучительно осознавая правду. Все, кого я любила, исчезли, и все мои старания по избавлению королевства от ложных богов оказались напрасными. Собор пал, но тень его по-прежнему накрывала Траум, и ни самым высоким строениям, ни березам-бирке, ни горным вершинам не под силу было пробить эту тьму и дотянуться до света.

Пусть Провидицы из меня не вышло, да и рыцаря тоже, но уж давать клятвы я умела хорошо. Там, в покоях Ловкого Разбойника, где по щекам моим катились слезы, я дала клятву: Бенедикт Кастор Третий умрет. Сегодняшняя неудача – просто дар мне, смерть во тьме для него слишком легка. Что бы ни случилось завтра, я убью короля Траума так же, как прорицала для него в Ашлине.

Со всеми почестями.

Я заплакала. В горле булькало так же, как когда я тонула в роднике собора, потом рыдания наконец стихли, и я всю ночь напрягала слух, пытаясь услышать то, что больше не суждено: мерное дыхание сестер-Провидиц во сне, фальшивые напевы горгульи, сдержанный смех Мод.

Голос Рори.

Слезы капали с подбородка, орошая кольчужный капюшон, скатывались за нагрудник, леденили тело. Я начала дрожать.

Пока не пришел сон, я размышляла об историях, о правде и лжи, о том, как ни то, ни другое не приносит утешения, но и не дает покоя. Что сталось с Мод? Будут ли разрастаться трещины в каменном теле Бартоломью, пока он весь не рассыплется? Выжил ли Рори после такого ранения?

Не обманывала ли я себя, надеясь, что перед тем, как умереть, Родрик Миндашес – еретик, прекрасный негодник, лучший из рыцарей – не взывал ни к богам, ни к смертным? Дурно ли мечтать, что в самый последний миг…

…он вместо этого звал меня?

Дверь в покои Ловкого Разбойника отворилась, внутрь хлынул серый утренний свет. Надо мной нависли четверо.

Хамельн Фишер с Ярых Пиков, Тори Бассет с Утесов Беллидина, Дедрик Ланге из Шехта и четвертый рыцарь – с короткими темными волосами, бронзового цвета кожей, вокруг глаз у него был размазан уголь. Сэмюэл Айхель, вспомнила я. Сын Хелены Айхель, старейшины из Звенящего Леса, которая проводила ритуал для короля, той самой, у которой мы украли колокольчик Верной Лесничей, той самой, которую сожрал бирке.

– Мы должны снять с тебя доспехи, – сказала Тори.

Они старались лишний раз меня не касаться, но не отводили взглядов, всматриваясь в мои глаза, словно надеялись в бледной пустоте моего взора отыскать Вещего бога. Наконец нагрудник, набедренники, поножи и все остальное было снято, и четверо рыцарей вывели меня из комнаты. Покидая покои Ловкого Разбойника, я оглянулась напоследок и увидела свою броню, которая бесформенной грудой высилась на полу, словно мое собственное мертвое тело.

Меня отвели в купальню, где женщины терли мою кожу, пока та не порозовела. Каждая вглядывалась мне в лицо, но в их собственных глазах не было и намека на то, что они вообще меня видят. Им, как и всем остальным, вероятно, сказали, мол, если достаточно долго смотреть на меня, можно узреть Вещего бога.

Мне вымыли голову и расчесали волосы. Вернулась Тори. С ее вытянутых рук длинным белым речным угрем свисало шелковое платье.

Тут-то я и поняла, почему с меня сняли доспехи. Стало ясно, на какую церемонию все намекали – сегодня я буду не Провидицей и не рыцарем, а мученицей, фигурой пусть и не самой святой, но определенно трагичной – невестой поневоле.

Сегодня состоится моя свадьба.

Глава вторая. Грезы закончились

Дверь между сном и явью была затворена, однако я даже не пытался ее приоткрыть. Постепенно вернулось биение сердца, приветственно застучало в ушах и в горле. Неотвязно. Я успел подружиться с почти забытыми грезами и не спешил с ними прощаться, притупленные чувства дарили утешение, в забвении был покой.

Спустя миг его разнесли в клочья.

– До чего же утомительно ждать, – произнес странный скрипучий голос. – Скажи на милость, Бартоломью, разве я создан для того, чтоб торчать тут, точно приколоченный?

Ему ответил женский голос, приглушенный и сдавленный:

– У него только что перестала течь кровь.

Все мышцы в моем теле напряглись, я не открывал глаз, но сон ухватить не сумел. Я просыпался, просыпался…

И ничего.

Мой разум был словно пещера, стены которой выстлали колючей шерстью. Я окунулся туда и не ощутил ничего, лишь зудящее недоумение. У меня не было ни прошлого, ни настоящего – даже имени.

Сердце застучало быстрее. Я ранен? Боли я вроде бы не чувствовал. Я лежал на спине, и хребет мой, похоже, был цел и невредим, но я тут же задумался: а будь он сломан, как бы я об этом узнал? Я тут же пошевелил пальцами ног и ощутил тесноту сапог.

Что ж, ладно, ноги слушаются, и на мне какая-то одежда, хотя та была бременем – тяжелым, негнущимся.

«Доспехи, – подсказало мне что-то, какое-то безотчетное знание. – Ты в доспехах и лежишь на траве, а те двое, что болтают у тебя над головой, возможно, и лишили тебя памяти. Убирайся от них подальше. Бегаешь ты неплохо».

Правда?

Я не знал.

Я не знал ничего, кроме того, что мне было страшно.

Скрипучий голос меж тем продолжал вещать поучительным тоном:

– Сомневаюсь, что есть некие правила касательно пробуждения после употребления родниковой воды, разве что все окунувшиеся приходят в себя перепуганными, сбитыми с толку и очень легковерными. Заметь: я не в счет. Когда я пробудился от того вечного сна, я был образцом отваги, ума и ничьи слова не принимал на веру. Разумеется, я всего этого не помню, однако же…

– Бартоломью, – перебила женщина. – Сколько примерно?

– Боюсь, еще немало. – Он цокнул языком. – Я всегда чую, когда грезивший вот-вот очнется, а от этого пока что несет кровью, а вовсе не приторно-сладко. Ему нужно еще полежать.

Я приоткрыл веки.

Надо мной нависали женщина и каменное чудище. Заметив, что я очнулся, они уставились на меня во все глаза. Чудище разинуло пасть, испустило леденящий душу вопль и…

Я бросился бежать.

Спотыкаясь на каждом шагу, громыхая тяжелыми доспехами, я вырвался на открытое пространство – продуваемый всеми ветрами склон скалистого холма. Ветер шелестел кострецом, колыхал маргаритки, поглаживал твердые спины бледных камней. Наверху простиралось ночное небо невиданного пурпурного оттенка, освещенное неизменной серебряной луной.

Сзади донеслись голоса.

Я быстро и тяжело дышал, перебирая ногами изо всех сил, но мешали нагрудник, поножи и наплечники, а от страха движения стали неуклюжими. Я споткнулся о камни, упал, оглянулся…

И увидел огромную каменную летучую мышь – нетопыря – с мстительно распростертым единственным крылом.

От ужаса в груди все сжалось, будто туда лягнул мул.

– Какого хрена? – Я вскочил на ноги, но поскользнулся на траве. За мной гналась женщина – средних лет, темноволосая, с обведенными черной краской глазами; в руке она сжимала смертоносный топор. Женщина приближалась, странно прихрамывая, словно была ранена.

– Стой! – кричала она. – Рори, все хорошо!

– Я вас знать не знаю! – рявкнул я, как загнанный зверь. – Пошли прочь!

Они подобрались ближе, каменный нетопырь захлопал в ладоши.

– Ну и прыткий ты червяк! А мы-то думали, ты грезишь.

Я и грезил. Вроде как. Я зажмурился и на дрожащих руках пополз по травянистому склону. Кровь пела: проснись, проснись, проснись!

– Пожалуйста… – Я скорчился, прикрывая бок, кольчуга промокла от крови, хотя я не чувствовал ни раны, ни боли. – Не надо… не надо…

Нетопырь добрался до меня первым. В пасти виднелись клыки, пальцы венчали когти. За ним туманной дымкой стелилась известняковая пыль, она сыпалась с обломанного левого плеча, где прежде было крыло. Он склонился надо мной, пристально вглядываясь в меня, но по его каменным глазам ничего нельзя было прочесть.

– Тише, Бартоломью, – сказал он мне. – Грезы закончились.

Женщина подошла к нему и встала рядом. Она бросила топор и, опустившись на колени, положила одну руку мне на плечо, а другую прижала к моему нагруднику прямо напротив сердца.

– Дыши. Ты просто сильно напуган.

Она казалась суровой – тяжелые брови, острый нос, грозные зеленые глаза. Потом она сильнее надавила мне на грудь, и меня отчего-то охватило чувство, будто она храбрее всех на свете и, случись в том нужда, встанет между мной и всем миром.

– Ты Родрик Миндашес, – сказала она голосом, твердым как сталь. – Ты рыцарь, и я тоже. Мое имя Мод Бауэр. Ты забыл меня, но еще вспомнишь. Я буду оберегать тебя, как оберегала всегда.

Ветер холодил щеки, глаза наполнялись слезами.

– Я не знаю, кто я.

– Хочешь, я расскажу тебе историю? – негромко спросил нетопырь.

Я взглянул в его каменные глаза.

– Боюсь, ты ее уже слышал. Так уж устроены истории: чтобы не затеряться в памяти, они обречены повторяться по кругу – как змея, пожирающая собственный хвост, – проговорил он. Вблизи я разглядел, что у него сломано не только крыло. Трещины, точно вены, бежали по всей левой половине тела. Нетопырь продолжал: – Она начинается там, где кончилась, и кончается там, где началась: здесь, на холме. Ты теперь словно Вещий бог, словно Провидица – воплощение веры в Королевстве Каменного родника и ходячее противоречие. Странный, особенный, иной – звено в бесконечной цепи. – Он вздохнул. – Все это правда, и, уж прости, именно потому ты не в силах себя вспомнить. – Нетопырь склонился ниже, луна взирала на нас своим бледным оком. – Ты мертв, Бартоломью.