Долгая дорога к логу

© Станислав Гимадеев, 2025

ISBN 978-5-4485-5926-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

Отсюда, с этой высоты в полтора десятка метров луна была видна как на ладони. Только изредка, когда высоко в кронах деревьев шелестели порывы ветра, на ее золоченый лик ненадолго наползали уродливые черные фигуры из листьев, ветвей и лиан. Потом ветер стихал, и луна опять представала во всей своей сияющей и таинственной невозмутимости.

Правая ступня затекла, Кандид пошевелился, немного привстал, оседлал ветвь, свесив с нее обе ноги, и снова навалился спиной на теплый, шершавый ствол. Сегодня дуновение ветра ощущалось даже здесь, почти у самой земли. Он потянул носом воздух и опять почуял этот запах. Странный запах. Непонятный. И от этого, может быть, даже пугающий. Или это ему только кажется? Ему много чего в последнее время стало казаться… Словно предчувствие надвигается. Слово-то какое всплыло в памяти, надо же! Предчувствие…

Он оторвал взгляд от луны, раздвинул рукой листву и посмотрел в сторону стоянки. От лунного света стоянку отгораживала плотная, тяжелая стена колонии огромных дырчатых папоротников. Тем не менее, в полумраке можно было различить россыпи хижин, густой кустарник и узкие тропинки между ними, полоски изгородей со шкурами и горшками и многочисленные валуны, наверняка, еще не остывшие от дневного солнца. Впрочем, они никогда не успевают остыть. По крайней мере, те, что всегда лежат под солнцем. Стоянка уже погрузилась в сон. Скользнув взглядом по хижинам, Кандид заметил только двух дежурных с копьями, лениво бродящих от камня к камню. Да еще на поваленном дереве шел, похоже, очередной совет. Там, на бревне шевелилось двое человек. И еще одна маленькая, щуплая, темная фигурка неподвижно сидела прямо на земле, в некотором отдалении от остальных. Неужели безлицый, подумал Кандид. К чему бы это?

Где-то рядом зашуршало. Кандид прислушался, глянул вниз, вдоль ствола, наклонно уходящего в высокие заросли травы, но ничего не заметил. Опять показалось? Зачем это к нам безлицые опять пожаловали, подумал он. Просто так они не приходят. А вдруг это не безлицый, засомневался он и снова, раздвинув ветви, поглядел на поляну. Теперь он увидел, что Рябой встал с дерева и размахивает руками, расхаживая перед сидящим на земле. Нет, все-таки это был безлицый – руки у него были тонкие и очень длинные, как у всех безлицых. С дерева вскочил еще кто-то, безлицый же ничуть не изменил своей позы: как сидел столбиком, так и остался сидеть. За спиной отчетливо зашелестело, и послышались звуки осыпающейся коры. Кандид обернулся.

Листья разошлись, и показалась взлохмаченная голова Рыжего.

– Я так и знал, что ты здесь, – сообщил Рыжий, забираясь на соседнюю ветвь.

– Ты что, без крючьев забрался? – спросил Кандид.

– Но ты же тоже – без крючьев… – шмыгнул носом Рыжий.

– Так я уже привык, – сказал Кандид. – Крикнуть-то снизу не мог?

– А интересно стало: чего ты тут все время пропадаешь по ночам? Вот и залез.

– Ну и что?

– Ничего… – Рыжий с некоторой опаской покосился вниз. – Высоко вообще-то…

– Больше без веревок не залезай, – сказал Кандид, – А то свалишься – я отвечай потом.

– А чего ты тут сидишь-то, Умник? – спросил Рыжий.

– На луну смотрю.

– Все время?

– Угу.

– А зачем ты на нее все время смотришь?

– Думаю…

– Как это так? – Рыжий почесал в затылке. – Смотришь и думаешь? Почему?

Кандид вздохнул и поднял глаза к луне. Как ему объяснить?

– Как тебе объяснить?.. Просто смотрю на нее и думаю. Хорошо думается, понимаешь? Видишь она какая? Вся такая… ну, такая…

Он не знал, какие можно было подобрать слова, чтоб описать луну, и умолк. Рыжий тоже взглянул на желтый диск ночного светила и подтянул коленки к подбородку.

– А о чем ты думаешь, Умник?

– О разном, Рыжий.

– Непонятно, – сказал Рыжий, – Рябой говорит, что думать вредно. И другие тоже говорят…

– Это потому что они не привыкли.

– А ты?

– А я привык.

– Рябой говорит, голова болит от этого… У тебя разве не болит?

– Я ж говорю: привык. Давно уже не болит. Слушай, Рыжий, – спросил вдруг Кандид, – зачем безлицые пожаловали, не знаешь?

Рыжий издал какой-то неопределенный звук и звонко хлопнул себя по лбу.

– Точно! – воскликнул он. – Тебя же Рябой ищет! Я же забыл, что он тебя искал. Никто ведь не знает, что ты сюда, на дерево лазишь, на луну-то свою глазеть… Только ты не думай, я им не сказал, что ты здесь сидишь! Сам решил сходить, чтобы никто не заметил… Все равно уже спать все легли, а я – сюда.

– Зачем?

– А?

– Зачем Рябой меня искал? Чего он опять задумал?

Рыжий пожал плечами.

– Не знаю я. Только он вскочил и стал спрашивать: где это у нас опять Умник, да где? Но я же не буду им говорить, что ты полез на это дерево, я сразу…

– Тогда пошли, – скомандовал Кандид. – Только вот что. Я первым полезу. А то улетишь еще…

Рыжий умолк, пропуская Кандида на ствол. Они стали медленно спускаться с дерева, хватаясь в полумраке за торчащие ветки и свисающую отовсюду скользкую зелень и упираясь коленями в крошащуюся кору. Через несколько минут они спрыгнули во влажную траву, скрывавшую их во весь рост, и стали пробираться к краю пригорка, по щиколотку утопая во мхе.

– Что-то я тебя сегодня днем не видел, – сказал Кандид по дороге.

– А мы ходили к Орешнику, – ответил Рыжий. – За поющими улитками. Их много там, в Орешнике, этих улиток. Только я их есть не люблю! Особенно, когда они петь начинают. Они, конечно, сытные, улитки эти, только мне не нравится, когда их ешь, а они начинают петь… Я уж лучше грибов поем. Те хоть молчат. А эти никак не могут! Ты их ешь, а они…

– А рыба куда подевалась? – перебил его Кандид. – Дня два назад ловили же в ручье. Много ее там было. И рядом… Ни в какой Орешник идти не надо.

– Так в Орешнике тоже нет рыбы, – продолжал Рыжий. – Мы за улитками ходили, а не за рыбой. Я же говорю тебе… Исчезла рыба в ручье! Ушла. Так старики говорят. Ушла, говорят, вся рыба из ручья! И из Лягушатника тоже ушла.

– Зачем это она ушла?.. – пробормотал Кандид. – Куда можно уйти из Лягушатника? Под землю, что ли?

– Никто не знает, – отозвался Рыжий. – Старики сказали: почуяла что-то – и ушла. Из ручья ушла, из Лягушатника ушла. Вот мы и пошли в Орешник. Только в Орешнике рыбы нет, Умник, там поющие улитки – за ними и пошли. Но они долго не живут, улитки эти, много их не наберешь. Перемрут. А сдохнут – их уже не съесть. Как их вообще едят – не пойму… Почему так, Умник? Скажи, ты же знаешь.

– Не знаю, – сказал Кандид.

Они вышли к стоянке. Возникший было в первый момент перед ними дежурный напрягся и перехватил копье, но потом, узнав их, исчез из виду. Кандид направился к поваленному дереву. Рыжий что-то тараторил за спиной, затем смолк и куда-то пропал. Безлицего уже не было на совете – успел убраться восвояси. На дереве, перед Рябым, сидел Криворот и ковырялся ножом в коре дерева. Лицо Рябого было крайне озабочено. Он стоял неподвижно и беспрерывно теребил костяное ожерелье на волосатой шее.

Кандид сел на дерево рядом с Криворотом. Рябой поднял на Кандида хмурый взгляд и некоторое время молчал, шевеля густыми косматыми бровями.

– Безлицые приходили? – осведомился Кандид.

– Один он был на этот раз, – буркнул Рябой. – Только что убрался.

– Сам же его прогнал, – проворчал Криворот, – Ходил тут вокруг него, да руками размахивал…

– Их прогонишь, как же! – сказал Рябой. – И не прогонял я его… Чего на него сидеть глазеть! Не видали мы, что ли, этих безлицых? Нечего нам тут на него глазеть! Зачем нам с ним тут сидеть – он все равно молчит и молчит, слова не говорит! Как с ним говорить, ежели он молчит все время… Где это ты видел безлицего, который по-нормальному говорить умеет?

– Почему же все время? – возразил Криворот. – Вовсе и не все время молчит… Говорил же он тебе! А ты все руками размахивал…

– А чего говорит-то? – поинтересовался Кандид.

– То же самое! – фыркнул Рябой и почесал бороду. – Слышали мы такие разговоры! Несколько дней назад приходили, позавчера приходили – все одни и те же разговоры. Только про Чертовы Скалы и умеют говорить. Как заладили: Чертовы Скалы, Чертовы Скалы… И про Лучший лес уже слушать надоело! Болтать-то всякое можно, а кто его видел-то? Никто этот лес не видел, а разговоров-то поразвели!

– Раз безлицые говорят, что он есть, значит, они его видели, – сказал Криворот. – Зачем же тогда говорить то, чего не видели?

– Ты, Криворот, больно много им веришь, – сказал Рябой. – Нельзя так им верить, а ты веришь, Криворот…

И между ними завязался спор. Спор, который Кандид слышал уже неоднократно и который ему порядком надоел, потому что ничего нового во время этого спора не произносилось. Аргументы были стары и заезжены. Как же не верить безлицым, недоумевал Криворот, когда они все время нам помогают! Почему же это все время, парировалось в ответ, вовсе даже не все время, тут ты, Криворот, что-то напутал или забыл, во время войны помогали – разве кто спорит, что не помогали… Куда бы мы без них-то делись, одна Дьявольская Труха чего стоит! А их ночные разведки, а связь между отрядами! Вот и я о том же говорю, об этом же и говорю… Так ведь нет той войны, сколько уже нет! А безлицые остались, как приходили, так и приходят, как советовали, так и советуют. Только советы-то их совсем не те, другие у них стали советы, Криворот, после Освобождения. Какая разница, они же помочь нам хотят, Рябой, ты же видишь… Тогда помогали и сейчас хотят. Еды-то совсем не стало, что есть-то станем скоро, вот ты мне скажи, Рябой? Рыба исчезает, животные исчезают, земли съедобной нигде не найдешь… Полдня сегодня по Лягушатнику рыскали – пусто стало в Лягушатнике. Скоро к Лысой поляне ходить начнем, а кто нас туда пустит, ясно дело, что никто нас не пустит, потому как им самим жрать охота… А жратвы все меньше и меньше, грибы есть невозможно, зверье куда-то бежит. Куда они все бегут-то? Уж, не за Чертовы ли Скалы они бегут?.. Вранье все это про Скалы и про Лучший лес, понятно, что вранье, безлицые набормотали, а ты, Криворот, и поверил. Кто там был-то в Лучшем лесу, кто ходил-то за Чертовы Скалы, понапридумывали всякого, а ты и поверил! А там, может, еще хуже, чем здесь! Как же может быть хуже, хуже-то ведь уже не может быть, сам видишь, куда еще хуже? С Юга Трещины наступают, скоро совсем нас к Скалам прижмут, что делать станем? С голоду вымрем, на Твердых землях жить нельзя, никто там не живет, бегут все оттуда, и животные и насекомые бегут, и деревья там порченые становятся на Твердых землях, там даже озер не осталось – все пересохли, как же там жить можно?.. Это безлицые так говорят, парировалось тут же, никто же на Твердые земли не ходил, они говорят, а вы уши и развесили… Как же не ходили, когда ходили, сразу после Освобождения, в первое время, когда Трещины-то появились… Сразу и ходили, молва такая есть. Племя Хребта ушло, еще несколько племен ушли, никто не вернулся, ясно дело, что сгинули они все там, на Твердых землях, и мы здесь скоро перемрем, ясно дело… А вдруг не сгинули они там, Криворот, вдруг они там живут себе припеваючи, ни с кем не воюют, едят до отвала, по лесу не кочуют и над нами дураками смеются! И что ты так прицепился к этим местам, Рябой, не пойму я, и многие не понимают, что ты в них нашел? Житья здесь скоро не будет, а он прицепился, гляди, не сегодня-завтра все за Чертовы Скалы уйдут, мы одни останемся… Вовсе и не все, почему же это все-то? Вот и Одноухий, к примеру, тоже никуда не собирается, сидит себе возле озера и со страху не трясется как ты, Криворот, и чего ты все со страху трясешься? А место у Одноухого знатное, хорошее у него место, рыбы там много… В конце концов разговор переключился на Одноухого.

– Сколько же у него людей-то, у Одноухого? – почесал в затылке Рябой. – Не помню я, сколько у него людей, может ты, Криворот, вспомнишь?

– Да уж не меньше нашего будет, ясно дело, – сказал Криворот. – У Одноухого сильное племя, это всякий знает, он все Освобождение прошел, так просто с ним не совладать, Рябой. Здоровые у него в племени мужики, ясно дело.

– Знаю я, что здоровые… Мы тоже, небось, воевали, а не на болотах отсиживались, если б мы на болотах отсиживались, то сейчас бы тут не кочевали, мы бы сейчас…

– А что – Одноухий? – встрял Кандид. – Что ты задумал, Рябой?

– Безлицый сказал, будто Одноухий что-то замышляет против нас, – сказал Рябой. – Задумал, одноухая его харя, какую-то гадость!

– Это безлицый сейчас тебе сказал?

– Еще раньше говорил, дня два назад он говорил, а сегодня еще раз сказал. Говорит, очень скоро напасть на нас Одноухий хочет, отряд, говорит, готовит. Внезапно, значит, во как! Знал я, что Одноухому доверять опасно, знал, что когда-нибудь он начнет гадости вытворять! Только мы перехитрим его, я ему лично второе ухо отрежу! Вот еще бы знать, сколько у него людей в отряде? Может, ты, Криворот, вспомнишь: много ли там у него людей-то?

– Сам, небось, напасть на Одноухого хочешь? – спросил Кандид у Рябого.

– Это точно, Умник, – согласился Рябой. – Это самое правильное: напасть на Одноухого самим. Потому как, если мы на него не нападем, то он нас нападет обязательно. А Одноухому на нас нападать совсем нельзя, потому как мы должны напасть раньше и племя его перебить, а территорию его занять. А территория у него хорошая, Умник, это я точно знаю. Бывал я в тех местах, там должно быть много еды, там долго можно жить, хорошо там.

– Я тоже бывал, – заметил Криворот. – Мы ж вместе там ходили, Рябой, забыл никак? Еще когда только начали подруг гнать к Востоку… Вот это были времена! А ты, Умник, разве не помнишь, ты ж с нами тогда был? Или не с нами? А с кем же ты тогда был, если не с нами?

Кандид не ответил, ему в голову вдруг пришла мысль о том, что зачем бы это Одноухому нападать на Рябого и завоевывать его территорию, если на его стоянке так замечательно и вдоволь еды? И еще какое-то смутное сомнение посетило его, но он не смог поначалу определить – какое, а вместо этого спросил Рябого:

– Меня зачем искал?

– Затем и искал, Умник, что нельзя больше тянуть с Одноухим, – ответил Рябой. – Хватит уже с ним тянуть, нельзя это и опасно. Опередить надо этого Одноухого, потому как если мы его не опередим, то он нас опередит обязательно. Мы должны этого Одноухого поставить на место и ухо-то последнее ему оборвать…

– Когда выходим? – поинтересовался Кандид.

– Сегодня на рассвете, – сказал Рябой. – Пока у них никто ничего не понял, мы и выйдем. А вы заранее пойдете, на разведку пойдете, Умник, нельзя нам без разведки к Одноухому соваться. Вчетвером и пойдете. Лохмач, ты, Ворчун и еще кого-нибудь возьмете. Ты, конечно, вояка плохой, Умник, это мы знаем, но ты же у нас Умник… А это дело такое… без тебя нельзя, Умник, никак нельзя, мало ли, что случится, сам понимаешь… Разведка – это дело хитрое, без тебя, конечно, тоже можно, но с тобой, Умник, куда лучше. И Криворот тоже так считает. Скажи, Криворот, верно я говорю?

– Это Рябой верно говорит, – согласился Криворот. – Это любой в племени скажет: ты у нас, Умник – голова. Много раз выручал, ясно дело. Странный ты, конечно, как отец твой. Тот странный был, и ты, само собой, такой же… Но уж больно ты полезный, знаешь много всякого, откуда ты только это все знаешь – никак непонятно. Все время я удивляюсь, Умник, откуда ты…

– А ты что, знал моего отца? – перебил его Кандид. – Ты раньше не говорил.

– Немного знал… Только я маленький еще был тогда. Это как раз после Одержания было, ох и времена… Да… И вспомнить-то страшно! А мой отец твоего, Умник, хорошо знал, да. Вместе они тогда, вместе…

Криворот неожиданно умолк, погрузившись в воспоминания, перестал ковырять ножом древесину бревна и уставился куда-то в темноту папоротников. В наступившей тишине было слышно, как они монотонно бормочут, как сопит и вздыхает во сне лес, изредка разрежая тишину глухими утробными трелями, протяжными поскрипываниями, посвистываниями и потрескиваниями. Словно невидимые, исполинские чудища переворачивались с боку на бок в промежутках между своими таинственными сновидениями и чмокали, храпели, чавкали и потягивались, хрустя суставами…

– Ну, чего молчишь-то? – спросил Кандида Рябой. – Не молчи давай, скажи, что ты про это думаешь. Умное что-нибудь скажи, раз ты Умник. Может, посоветуешь чего… Ты же умеешь советы советовать, сколько раз советовал, давай не молчи.

– Ты это о чем? – сказал Кандид. – Об Одноухом?

– О нем, конечно, – буркнул Рябой, – чтоб у него второе ухо отвалилось!

– Не нравится мне все это, – вздохнул Кандид. – Не к добру.

– А кому нравится? – воскликнул Рябой. – Мне, что ли, нравится? Или, скажем, Кривороту, нравится? Кому, понимаешь, охота с таким племенем связываться? У Одноухого отряд не хуже нашего будет… Или, может, думаешь, Одноухий сам уйдет со своей стоянки? И муравью понятно, что не уйдет! Чует свою силу, одноухая его морда, и никуда не уйдет!

– Одноухий не уйдет, – поддакнул Криворот. – Ежели бы он слабый был, может, и ушел бы. А так – нет. И мужики у него крепкие, и оружие хорошее. Видел я однажды, какое у них оружие… Одни топоры только чего стоят! Научились топоры-то делать, где только рукоедов таких ловят, таких рукоедов не часто встретишь, особенно, в наше время. Хорошего рукоеда словить – это надо постараться, ясно дело. Да еще чтоб челюсти целые попались, не ломаные, такие только у молодых бывают… Из старых-то челюстей плохие топоры получаются, ненадежные получаются топоры. И ножи ненадежные…

С этими словами Криворот поднес к глазам свой нож и стал пристально рассматривать его костяное лезвие.

– А может, попробовать с ними объединиться? – сказал Кандид. – Как раньше…

– С Одноухим объединишься, жди… – фыркнул Рябой. – Что-то ты не то советуешь, Умник. Зачем это ты только такое советуешь? Как же можно с Одноухим объединиться, когда он спит и видит, как нас всех тут перебить и земли наши под себя подобрать! Я его рожу одноухую насквозь вижу! Объединяться можно со слабыми и маленькими, а с сильными никак нельзя объединяться. Вот если его отряд разбить, ослабить… тогда оставшимся никуда не деться – вот сами к нам и придут! Тут мы уже ученые, тут нас не проведешь.

– Но объединялись же раньше, – сказал Кандид, пожав плечами. – Когда Освобождение шло, ты же помнишь! И слабые объединялись, и сильные.

– Так то ж какая война-то была! – взмахнул руками Рябой. – То ж Освобождение, Умник! Кто ж тогда друг с другом воевал, разве до того было, совсем не до того было. Одно дело – сообща подруг да мертвяков рубить, другое – меж собой воевать. Нашел чего вспомнить!

– Да… – протянул задумчиво Криворот и засунул нож в кожаный поясной чехол. – Тут я с Рябым согласен. Во времена Освобождения все по-другому было, не так все было в те времена. Тогда мы все одного хотели: напасть эту истребить, что в лесу ее больше не было, напасти-то этой. Все были заодно, ясно дело. – Он сделал паузу, явно что-то вспоминая. – Помнишь, Рябой, как мы с племенем Длинного тогда их гнали? Оцепили с нескольких сторон и гнали, гнали, гнали…

– Это на Мертвяково поле, что ли? – наморщил лоб Рябой. – Ты, не иначе, Криворот, про Мертвяково поле говоришь?

– Угу… Ох, мы их тогда побили! Я столько дохлых мертвяков с тех пор никогда уже не видел. Жуть просто. Все, понимаешь, поле – в дохлых мертвяках. И дым – по всему полю!..

– Так они тогда уже слабые были, – сказал Рябой. – И бегали медленно. Тогда вдвоем можно было запросто мертвяка завалить. Главное, чтоб рогатины или копья длинные были, чтоб добрые были рогатины-то. Тут ведь в этом деле что главное…

– И вовсе это и не тогда было, – поспешно возразил Криворот. – Путаешь ты, Рябой, тогда мертвяки еще были в силе! Если б не Длинный со своими мужиками, мы б их и не побили, ясно дело…

Рябой, в свою очередь, тоже не согласился с Криворотом, и тогда они ударились, было, в воспоминания о днях боевых походов, о тех тяжелых днях испытаний, поражений, побед, но Кандид не дал им увести в сторону разговор, грозивший надолго перерасти в ночь устного пересказа истории Освобождения. Он их прервал.

– Погодите вы! – резко сказал он. – Кто пробовал, а? Никто ведь не пробовал. Скажите, кто пытался после Освобождения объединиться? Вот ты, Криворот, помнишь такое?

– Нет таких дураков, – ответил Криворот. – Кто это тебе станет объединяться в наше время… Жратвы мало, Трещины проклятые все ближе и ближе, дыры Земляные эти еще… Не было напасти… Кто тебе станет объединяться, Умник, а? Самим бы прожить, ноги не протянуть – куда там объединяться?! Нет уж, доверять Одноухому никак нельзя. Тут я с Рябым согласен. Ты ему, Одноухому доверишься, а он нас всех потом втихомолку прирежет, женщин заберет, оружие заберет… Как же можно Одноухому доверяться? Ты разве забыл, как он нас недавно на охоте подстерег? На нашей же земле засаду устроил, вытеснить нас задумал! Недавно мужики опять возле Змеиного ручья каких-то чужаков видели, ползают тут разные, вынюхивают, где бы чем разжиться, у кого бы чего захватить…

– Так ведь сообща же легче прожить, – сказал Кандид. – Как это может быть непонятно? Когда с подругами воевали, все это понимали, а как перестали, – словно позабыли, чему жизнь учит. Странно… Что за психология такая?..

– Ты, Умник, слишком мудреные слова не говори, – проговорил Рябой. – Знаем мы, что ты умеешь всякие заковыристые и непонятные слова говорить. Ты попроще думай… Дело Криворот говорит. Я Одноухому ни капли не верю, и другим не верю, никому не верю я, Умник. Потому как верить в наше время нельзя никому, коли хочешь подольше прожить. Даже безлицым не верю, не совсем, конечно, не верю, так… наполовину верю, наполовину – нет.

Послышался топот, возник недовольный и заспанный Лохмач.

– Ты, Лохмач, уже совсем проснулся? – спросил его Рябой. – Или ты еще спишь? Если ты спишь, так я тебе советую начинать просыпаться!

Какое-то время Лохмач стоял с открытым ртом, потом почесал грудь, зевнул, поглядел по очереди на всех присутствующих и снова заговорил:

– Я вот никак в толк не возьму, Рябой, зачем это ты ночью охрану посылаешь меня будить, когда я уже спать лег? Ежели б до сна ты меня поднял, то это одно, а так – непонятно…

– Хватит спать, Лохмач, – твердо произнес Рябой. – После будешь спать, а сейчас не спать надо, а собираться. В разведку надо собираться, Лохмач. Понимаешь, о чем я тебе говорю?

– В разведку… – повторил Лохмач, нахмурясь и что-то соображая. – А… Это… А зачем, спрашивается, в разведку? Только это я, значит, уснул…

– Безлицый приходил, – продолжил Рябой серьезным тоном. – Одноухий на нас напасть хочет, а мы его опередим. Торопиться надо, а то он нас опередит!

– Безлицый? – оживился Лохмач. – А он Сахар принес?

– Ты только о Сахаре и думаешь! – буркнул Криворот.

– Как же о нем не думать, – заволновался Лохмач, поглядывая на поясной мешок Рябого. – Так принес он Сахар или не принес? Вы мне зубы-то разведкой не заговаривайте, а то заговорят зубы разведкой…

– Принес, принес, – торопливо сказал Рябой, закидывая мешок подальше назад. – Ты не о том думаешь, Лохмач, ты про дело должен думать, а ты все про Сахар думаешь.

– Ишь ты! – воскликнул Лохмач. – А как мне о нем не думать! Опять хитришь, Рябой! Как в разведку идти – так Лохмач, а как Сахар делить, так про Лохмача сразу и забывают!.. Ну-ка, Рябой, покажи, большой кусок-то? – Лохмач стал вытягивать шею, чтоб получше разглядеть мешок Рябого.

– Хороший кусок, Лохмач, хороший, – заговорил Рябой успокоительно. – Не бойся, я тебя не обделю, получишь ты свою долю, Лохмач, как разделаемся с Одноухим, так и получишь.

– Нет, Рябой, давай сейчас… почему бы не сейчас, какая разница, чего тянуть, спрашивается…

– Я сказал: после! Нечего меня уговаривать, я тебя сюда вызвал, не для того, чтоб ты меня уговаривал! Я тебя дело позвал обсуждать, а ты меня уговариваешь!

– Ну ладно, – со вздохом сожаления сказал Лохмач. – Ты вожак – тебе виднее…

– Значит так, – заговорил Рябой коротко. – Вот что я решил. Вчетвером пойдете. Лохмач – главный. Берешь Умника, Ворчуна, и еще кто-то нужен четвертый. Кого возьмешь?

– Может, Косого? – сказал Лохмач, почесав в затылке.

– Не надо, – размышляя, ответил Рябой. – Его не надо. Он мне здесь нужен будет. Кого бы вам взять?..

– Пусть Сухого берут, – подсказал Криворот. – Заодно в деле проверят.

– Сухого? – вскинул бровь Рябой. – А можно и Сухого. Отчего бы, спрашивается, и не Сухого? Мужик он вроде шустрый, хоть и странный. Больно много молчит, совсем как Умник.

– В разведку, между прочим, с болтливыми не ходят, – заметил Кандид. – На то она и разведка.