- -
- 100%
- +
С вечера над селением Светлым бушевала пурга. Она кружила в бешеном танце, не выпуская ни человека, ни зверя из своих убежищ; словно лесные псы в чаще, завывала под окнами, то и дело швыряя в них щедрые пригоршни снега. Казалось, сама зима-те́мница желала засыпать непокорные золотые огоньки и навсегда лишить весь мир света. Но как не ярилась за толстыми стенами непогода, внутри домов было тепло и уютно, и дрова весело потрескивали в печах, словно дразнили свирепствующий снаружи ветер.
К рассвету вьюга выбилась из сил, сдалась и понесла дальше свои белые крылья, оставив людское селение почти до половины занесённым искрящимся на солнце снегом.
Встав по утру со своей лежанки, старый Кора́й подошёл к окну, снял навешенный с вечера щиток, глянул через слюдяную пластину на улицу и улыбнулся. Маленькая липка у крыльца сейчас напоминала ему укутанную в белую меховую шубку купеческую дочку, замершую в нерешительности перед лотком торговца на столичной ярмарке. Накинув на плечи потёртый тулуп и вооружившись крепкой лопатой, старик, распахнув дверь, принялся расчищать занесённое снегом крылечко, а следом и стёжку, ведущую к колодезю, гордо поднявшему к небу тонкий шест журавля. И так споро у него это получалось, что посмотрел бы кто со стороны и не сказал бы, что перед ним убелённый сединами старец. А закончив начатое дело, занёс он лопату в дом и снова вышел на зимнее солнышко. Подойдя к принаряженной липке, Корай легонько погладил её по стволу.
– Красавица, – улыбаясь, тихо сказал он, – словно княжну тебя вьюга укутала.
Лёгкий ветерок тронул отяжелевшие от снега ветви, и пушистая ледяная вата, слетев с близко висящей кисти, угодила прямиком за шиворот неосторожно распахнутого тулупа, заставив отскочить в сторону и втянуть голову в плечи, а среди едва шевельнувшейся белопенной кроны почти явственно скользнул тихий девчоночий смех. Или то лишь красногрудая пичуга тенькнула неподалёку?..
– Ну, проказница. – Корай погрозил деревцу пальцем и с тоской добавил: – Как была девчонкой, так ею и осталась…
И вдруг его взгляд соскользнул с заснеженных ветвей и встретился с ясными мальчишечьими глазами. В подвязанном, распахнутом у горла тулупе и съехавшей на затылок шапке, паренёк замер у колодца, удивлённо глядя на странные пререкания седого старца с деревом, но поняв, что его заметили, мальчишка схватил два небольших деревянных ведёрка и собирался уже дать дёру, когда старик негромко окликнул:
– Здравствуй, Такин.
Тот обернулся и, помедлив, неуверенно кивнул в ответ:
– Здравствуйте, дедушка.
– Ты не поможешь ли старому человеку? – Прищурившись, Корай глядел, как несколько мгновений на раскрасневшемся от мороза лице паренька боролась целая свора самых разных чувств – от страха до любопытства, от досады до стыда. Потом мальчишка, которого старый Корай назвал Такин, кивнул и ответил:
– Конечно, дедушка, только мне… вот… – и он выразительно приподнял вверх плескающие водой ведёрки.
– Так то не беда. Я ж тебя не тотчас же в ворот запрягать собираюсь, – усмехнулся старик. – Ты их домой снеси да у мамки дозволения спроси, скажи: дед Корай в помощь просит, долго не задержу.
Парнишка снова кивнул, развернулся и ловко начал пробираться сквозь сугробы, стараясь вступать в свои же следы и расплёскивать как можно меньше воды из вёдер.
Старик посмотрел ему вслед, потом обернулся к липке, словно прислушался к чему и пошёл в избу, вздохнув на ходу:
– Ну, что ж, пойдём глянем, в чём мне этот малец помочь может…
Такин с родителями приехал из стольного Дарла в селение Светлое чуть меньше года назад. Точнее, отец привёз их с матерью пожить к родной тётке и уехал обратно, пообещав воротиться к концу лета-ярницы, да так и пропал, не вернулся. Только слухи долетели, будто чем-то прогневил он Великого Князя дарлийского, – «а то и саму княгиню», шептали досужие столичные сплетницы – оттого и воротиться пока не может, оберегая от беды жену и сына.
Такин очень тосковал по дому и по отцу. Селянская жизнь была ему в диковинку, но на это он не жаловался. И вообще паренёк он был толковый – хотя и держался от всех особняком, но вовсе не от заносчивости и столичного чванства, а скорее по причине скромности нрава. И всё же мудрый сказочник почувствовал внутри мальчишки жгучую обиду, грязным пятном черневшую на чистом сердце.
– Эх, – вздохнул он, рассыпая по большому дубовому столу у окна сухие душистые травки-веточки, принесённые с чердака и старательно смешанные между собой хитрым старцем, – а собирался сегодня в лес сходить, тавуно́в (1) поискать, вдруг какой от метели отбился… И чего только для тебя, проказницы, не сделаешь…
Едва Корай сел на лавку и изобразил на изрезанном морщинами лице тщетное усердие, как в дверь тихонько поскреблись, и в освещённую лишь солнечным светом горницу заглянуло любопытное личико.
– Заходи-заходи, – не поворачивая головы, сказал Корай, – чего стоишь как истукан? Проходи, садись.
Парнишка осторожно подошёл к столу, сел на лавку и, сдёрнув с плеч тулуп, с интересом вытянул шею, рассматривая рассыпанное душистое сено.
– А-а… чего это?
– Это? Травки. Полезные. Иные на вес золота ценятся, – не поднимая глаз, ответил старик, «старательно» пытаясь подковырнуть мелкодрожащими пальцами очередную былинку с дубовой длани. И тут же невозмутимо соврал, объясняя: – Ночью, уже под исход, щеколда в чердачном оконце сломалась, вот ветер там и порезвился, нашёл мне заботу. Ты помогай давай, а то я и с твоей помощью до завтрашнего утра не управлюсь. Вот такие веточки в метёлки собирай. Эти листочки – ломкие очень, с ними особенно осторожным быть надобно, у них даже порушинка почти что бесценна. Травку эту найти очень тяжело и собирать можно всего несколько дней середника-месяца, а в другое время от неё толку никакого. – Корай быстро глянул на внимательно следящего за его узловатыми пальцами мальчонку и спросил: – Да только хватит ли у тебя терпения на такое дело?
Такин обиженно насупился и, упрямо сдвинув брови, взялся за ближайший листочек, который, едва слышно хрустнув, разломался в непривычных руках на несколько частей. Мальчишка испуганно покосился на сидящего напротив старика, вроде бы не обратившего на оплошность маленького помощника никакого внимания, взял стоящую радом на столе чистую глиняную мису и аккуратно смахнул в неё травяные крошки. Корай ещё чего-то показывал, объяснял, а спустя совсем немного времени одобрительно усмехался, видя, как проворные пальцы Такина споро разбирают сухую мешанину.
– От отца-то вестей никаких нет? – ни с того, ни с сего вдруг нарушил тихонько шуршащую тишину седовласый старец, и от неожиданности очередная веточка аж выпала из руки мальчишки. Он сразу же ссутулился и подобрался, как в кулачной забаве, буркнув в ответ:
– Нет.
– Тоскуешь, небось, – как бы между прочим заметил Корай, но на этот вопрос ответа и вовсе не последовало. Старик оторвал взгляд от частью расчищенной столешницы и внимательно посмотрел на Такина. – Да ты никак на отца обиду в сердце носишь? – и снова не получив ответа, покачал седой головой. – Бестолковый ты кутёнок…
Мальчишка аж пятнами красными по лицу пошёл, подскочил с лавки и, тулуп на ходу натягивая, к двери бросился.
– А ну, сядь! – догнал его вдруг такой зычный, сильный голос, что ноги сами к полу приросли. – Сядь, сказал, – уже тише повторил Корай, и парнишка послушно вернулся и сел. – Ты, небось, думаешь, будто он вас с матерью бросил?
Такин, не поднимая глаз, кивнул, тихо шепнув:
– Он нас предал.
– Глупости, – оборвал старик, – не предавал он вас. Просто взять с собой не мог. И теперь не меньше твоего мается.
– Откуда ты ведаешь? – у мальчишки на загривке едва ли волосы дыбом не вставали, как у псёныша перед чужим матёрым кабелём.
– Да уж ведаю, и по-боле твоего, – ответил Корай и со вздохом добавил: – Мать у тебя хворает тяжело. Я сам ей уже не раз сборы готовил… По тем временам она бы таких мытарств, каковые теперь отец твой испытывает, не перенесла б.
– Что? Так… Я же… Она же… – растерянно залопотал, вытаращившись на старика Такин, но тот успокаивающе продолжил:
– Да ты не бойся. Ежели и дальше меня слушать станет, к весне хворь её отпустит, а к лету – так вообще словно девчонка бегать будет…
Какое-то время в горнице висело молчание, нарушаемое лишь потрескиванием дров в печке да негромким шорохом перебираемых травок. Такин сидел тихий, словно мышонок, придавленный тяжестью страшного известия: его мама недужит, а ему то и неведомо было, не приметил ничего. Потом глаза его опустились на стол, и он спросил:
– Дедушка, а ты – лекарь?
– Нет, малец, – усмехнулся Корай, – какой же я лекарь? Я всего лишь селянский травник. Но уж ты поверь, моих знаний с лихвой хватит, чтобы мать твою от хворобы чёрной избавить… – Помолчал и строго добавил: – И запомни: ежели с вами двоими чего случиться, отец твой первый от горя поседеет. Я знаю. Он сам мне сказал, и уж поверь старику, не соврал ни словечка… А ты – «предал»… Так что ты глупости из головы-то своей выкидывай давай, и зла на него не держи, не за что… Ты ещё и не знаешь, что иногда родители из любви к своим чадам сотворить могут.
– Что же?
– А вот послушай, я тебе расскажу. Было это так давно, что никто уже о тех временах и не помнит. Пришла в земли людей беда. Появились невесть откуда в вечерних небесах над мирными селениями страшные чудища: вроде, как и люди, только росту огромного, вместо глаз огонь подземный пылает, а за спинами – крылья чёрные кожистые. За то их чернокрылыми и прозвали. И не было у них ни души, ни жалости. И никто не ведал, откуда принесло на человечьи головы этакое испытание и за какие-такие прегрешения....
______________________
Алуида́йна
(Книга Мудрости)
песнь 21, записанная Владычицей Ве́ирэ (6) Нэи́ль в год 3 211 от сотворения мира
…Вселенная поистине почти бесконечна. И мир наш – лишь малая искорка среди величественных камней её ожерелья, каждый из которых имеет свою особую огранку и неповторимый цвет. Миры отделены друг от друга океаном пустоты, и ни один живой смертный не способен пересечь его.
Но если вдруг в каком-либо из миров появится великий маг, который сможет подчинить могущественные законы мироздания своей невероятной воле или же всепоглощающему жару своего сердца, а в другом мире найдётся ещё один всесильный колдун, и желания их совпадут в одну и ту же минуту, то лишь тогда откроются Врата Пустоты, и два неба смогут встретиться глазами и обменяться тайными знаниями, хранимыми веками.
Но не всегда души великих освещены разумом и чистотой их помыслов.
Когда-то давно, в самом начале существования нашего мира великий правитель лесного народа, гонимый неутолимой жаждой познания и осознанием своего могущества, сотворил ключ из пяти тайных рун, который открывал Врата между мирами. Но в тот миг, когда руны были возложены на алтарь и осветились звёздным светом, сквозь мерцающий проём Врат в лицо эльфийского владыки глянули тысячи ярящихся огнём хищных глаз, а спустя всего несколько мгновений в пределы нашего бытия шагнул десяток огромных никому ранее неведомых существ.
Первая же стрела, пущенная чужаками из вскинутых к могучим бронзовым плечам луков, нанесла смертельную рану правителю эльфов, даже не успевшему сплести защитное заклинание. Эта стрела принесла великое горе лесному народу, но волей судьбы она же спасла целый мир – эльфийский владыка умер, и его душа покинула землю. Но в те несколько минут, которые ещё дышало его терзаемое болью тело, Врата были более не пригодны для перехода.
Пришельцы, попав в ловушку, дрались как разъярённые дикие звери, а развернувшиеся за их спинами чёрные крылья заставили мечи в руках лесных воинов дрогнуть. Когда же из десятка чужаков на ногах остался стоять лишь один, он вдруг ударил себя кулаком в грудь и гортанно крикнул: «Энэ́р!», после чего склонился в гордом поклоне воина достойному противнику и рассыпался прахом с последним вздохом вызвавшего его мага.
После долгие столетия знания о ключе к Вратам Пустоты не извлекались на свет из Белого Схрона (2), и даже упоминать о нём запрещалось. Пока однажды пять рун не засветились вновь в руках другого Лесного Владыки.
На сей раз Врата открылись в центре земель, населённых людьми, на границе трёх королевств. Около четырёх лун понадобилось людям, чтобы понять, что в одиночку им не справиться с неведомой до сего дня опасностью, названия которой – энэры – они даже не знали. Но не знали они и того, что даже объединившись в единое великое воинство, эту войну выиграть нельзя. Ибо невозможно остановить горную реку, рвущуюся с вершины. Особенно, если эта река умеет мыслить…
Потому именно мы, эльфы, Хранители мудрости этого мира, отныне будем вместе вечно охранять тайное знание, чтобы никто и никогда не сумел более открыть Врата и, ослеплённый неведением либо гордыней, впустить в наш мир зло, кроющееся возможно по другую их сторону…
______________________
Военный совет проходил в пограничной башне, тёмным каменным перстом возвышавшейся над опушкой пока ещё зелёного, лишь чуть тронутого осенней позолотой леса. Место было выбрано не случайно. Полевой лагерь пришлось свернуть ещё на рассвете, после того, как чернокрылые нанесли свой неожиданный удар…
В то время, когда край неба едва посветлел, глаза дозорных уже не так напряжённо всматривались в его узкую светлую полоску, поскольку не ожидали в предрассветной мгле разглядеть на ней промелькнувшие в вышине тени. Поэтому-то никто даже не понял, откуда они появились. Просто вдруг из тьмы прямо перед ними почти одновременно выступили рослые полуобнажённые смуглые воины с яростно пылающими на тёмных лицах огненными глазами. Последнее, что запечатлела человеческая память каждого из людского дозора, был тусклый росчерк блеснувших в свете походных костров тёмных клинков и единый, показавшийся оглушительным шорох распахнувшихся кожистых крыльев…
Сон был о доме. Дэ́рину снилась их просторная горница, тёплая и читая. Снился отец, сидевший во главе большого стола, младшие сестрички-двойняшки, весело болтавшие ногами на лавке напротив. Мать суетилась около, то и дело выставляя на широкую ладонь столешницы невесть откуда берущиеся мисы с вкусно пахнущей едой, той самой, которой так не хватало в этом кажется уже бесконечном походе с его порядком поднадоевшим сухим пайком. Вот открылась входная дверь, и в горницу впорхнула Шарэ́я. Его Шарэя, совсем девчонка, но уже красавица, с которой они этой весной сыграли свадьбу. Она поставила на стол большую глиняную бутыль, и Дэрин вдруг понял, что, судя по ощущениям, выпил он уже предостаточно, и что всё это выпитое неожиданно запросилось наружу.
Но едва молодой мужчина встал из-за стола, как непонятно откуда взявшийся холод тут же обнял его за плечи. А ещё миг спустя Дэрин осознал, что холод был как-раз-таки понятен, так же как жёсткая земля под онемевшим боком, на которой он спал, не снимая доспехов, как и все в лагере, и врезавшийся в грудь острый край оберега, сделанного ещё его прапрадедом – селянским ведуном. Да и срочная необходимость отойти в сторонку была тоже вполне реальна в отличие от чувства тепла и сытости, только что во сне нежившего в своих объятьях человеческое тело.
Выругавшись шёпотом, чтобы не потревожить досадой дремавших вокруг огня товарищей, Дэрин тихо поднялся, зачем-то бросил взгляд на меч в ножнах, лежавший рядом, махнул рукой и осторожно поплутал меж спящих. Он отошёл шагов на пять и сонно подумал, что у семейного оберега острых краёв никогда и не было вроде, когда ему показалось, что у недальнего костра тоже промелькнула тень.
– Надо же! Ещё кому-то не спится, – пробурчал Дэрин, поворачивая голову и сонно всматриваясь в дрожащую в отблесках огня темень. Та поначалу хранила свою непорочную черноту, не желая выдавать парню собрата по несчастью. А потом вдруг возле того самого костра сразу в нескольких местах почти одновременно блеснули короткие неяркие молнии отражённого от мечей света.
Дэрин застыл, как громом поражённый, а придя в себя через мгновенье, заорал во всё горло:
– ТРЕВО-ОГА-А-А!!!
Его вопль разлетелся над спящим лагерем, выдёргивая людей из сладкого плена сновидений. Они вскакивали, хватались за мечи, ошалело вглядываясь в робко бледнеющий небосвод – но никого там не видели. Поняв это, Дэрин снова закричал, твёрдо уверенный в своей догадке. Ведь по-другому и быть не могло!
– Нет! Нет! Не там! Измена! Нас предали!
И после этих слов невидимый доселе враг неожиданно бросился на людей всей своей силой. Но те, вскинув для защиты свои мечи, как по команде замерли на месте, когда трепещущие костры осветили, наконец, нападавших, которые оказались вовсе даже не воинами одного из «предавших» союзных королевств. Они вообще не были людьми, и нападение не было изменой.
Никогда раньше никому из людей не доводилось сражаться с чернокрылыми лицом к лицу. Никто не видел так близко их лишённые зрачков жгущие расплавленным золотом глаза на смуглых лицах, гротескно искажённых пляшущими тенями, и не ощущал всю свою ничтожность перед развёрнутыми чёрными кожистыми крыльями, затмевающими, оказывается, почти всё небо и делающими этих нелюдей ещё более похожими на демонов тьмы. На целых несколько секунд, длиною в вечность, на лагерь опустились ужас и паника.
Но вдруг в едва разбавленной утром темноте разнёсся сильный властный голос:
– Сгруппироваться! Держать оборону! – И человеческое воинство словно проснулось, вспомнив о том, кто они, и о том, что их враг также смертен. И – будь они прокляты! – это было уже не раз доказано! Тёмная злость охватила всех людей до единого, предала решимости и вымела из голов все мысли, заставляя не думать ни о чём, кроме голоса, отдающего приказы, которые должны быть мгновенно исполнены. С того мига человеческая армия превратилась в слаженно действующий механизм для убийства. Теперь только это стало главным, всё остальное – потом.
Стараясь больше не обращать внимание на сухой шорох закрывающих небо крыльев, люди сомкнули ряды, в горячке боя даже не замечая, что стоящий рядом порой оказывался воином другого королевства и был облачён в доспехи чужих цветов. Свалившаяся на голову нежданная опасность только теперь спаяла вместе разные народы, и страшный враг вдруг почему-то стал не так уж и страшен. Во всяком случае, не страшнее разъярённого горного тролля, даже немного уступал последнему в росте. Хотя и та высота, которая нынешним врагам людей была дарована природой, помноженная к тому же на силу и немалую ловкость, заставляли людей значительно попотеть, частенько благодаря оружейников за надёжную броню. Ведь на чернокрылых из доспехов и вовсе были одни только кожистые крылья, которые, к слову сказать, прямого удара мечом уже не выдерживали, в то время, как для того, чтобы прорубить каменную шкуру тролля, требовались немалые усилия. Но – боги! – как же этих крылатых демонов было много! Они всё лезли и лезли на ряды людей нескончаемым потоком. Хорошо ещё, что немалый рост и крылья вынуждали их драться сразу с несколькими воинами людей, закрывая подход другим чернокрылым.
Где-то слева мелькнул серебристый доспех короля Э́ртелмирда А́трида, мерцающий во мгле, словно чешуя белой рыбки-серебрянки. Неожиданно чёрное крыло стремительно метнулось вперёд, сбив с ног молодого короля, и тёмная фигура нацелилась коротким мечом ему в голову, с которой при падении слетел плохо закреплённый в спешке шлем. Но в последнее мгновенье другое лезвие, с выбитым на черене гербом правящего дома Сола́рмирда до половины вошло прямо под рёбра крылатому демону. Тот замер, так и не закончив замах, и выронив своё оружие, начал падать прямо на торопливо отползающего назад Атрида. Сильный пинок в мёртвое плечо заставил тело чернокрылого упасть в сторону, а в следующую минуту уже король Солармирда занял место эртелми́йского правителя, прикрывая его и давая время подняться.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.