Дыхание огня. Метанойя
- -
- 100%
- +
Фигура между тем еще приблизилась, и в ее облике мне почудилось что-то смутно знакомое, хотя я не мог уловить, что же именно. Пристально вглядевшись, я убедился, что этот человек определенно мне неизвестен. Был он среднего роста, такой же тощий, как и я, только менее сутулый. Выцветший до белизны «ливайсовский» костюм и разношенные кожаные сандалеты выглядели несколько архаично, а длинные темно-русые волосы, волнами спадавшие почти до плеч, и борода усиливали это впечатление. Казалось, что незнакомец перешагнул в наше время из самой середины семидесятых годов. Сейчас даже самые консервативные рок-музыканты уже так не одеваются.
Трудно было сразу понять, сколько ему лет, но я почему-то решил, что едва ли он старше меня. С ленивым любопытством наблюдая, как он неторопливо подходит к костру, я отметил какой-то необыкновенный взгляд серых глаз незнакомца — казалось, они лучились внутренним теплом, очень по-доброму и чуть-чуть насмешливо. И в то же время, в них не было ни малейшего намека на хитрость и лукавство – словно он улыбался ими, хотя лицо оставалось серьезным. Он поднял руку в приветствии и произнес:
— Мир тебе.
Это прозвучало достаточно необычно, у меня в мозгу щелкнул какой-то тумблер ассоциативного мышления, и я не совсем в тему брякнул:
— И тебе мир, бледнолицый.
Незнакомец непринужденно рассмеялся и присел возле костра прямо на песок.
— Я не помешаю, если посижу немного?
Я пожал плечами.
— Да сиди, пожалуйста, мне не жалко.
Почему-то я обратил внимание, что его сандалеты были насквозь мокрыми, но на мой молчаливый интерес он только махнул рукой.
— Пустяки, высохнут скоро.
Индейская музыка в ушах стихла, и я вдруг как-то отчетливо прочувствовал, что вся окружающая обстановка слишком идиллична, чтобы быть натуральной. Скорее она напоминала макет какой-то местности в музее природоведения. Пластмассовый мир, в котором встретились два пластмассовых человека и теперь ведут пластмассовый разговор. Словно желая найти подтверждение этой мысли, я довольно бесцеремонно поинтересовался у незнакомца:
— А ты кто?
Он не удивился и с легкой улыбкой ответил:
— Ангел.
Я только рукой махнул:
— Понятно… А где твои крылья?
Он ничего не ответил, только продолжал улыбаться. Я проворчал:
— Ты бы хоть пластмассовые прицепил… Да и что-то я не видывал ангелов в джинсах… Хотя, если честно, я их вообще не видел, только на картинках… Конечно, мы всегда склонны излишне идеализировать самих себя, но не до такой же степени.
Незнакомец не смутился и пояснил:
— Ангел – это имя.
Мне стало немного неловко, и, не желая показать этого, я грубовато спросил:
— Ты болгарин, что ли?
Он неопределенно качнул головой:
— Да как сказать… — что он имел в виду, я не совсем понял, но уточнять постеснялся.
Он посмотрел мне в глаза.
— А ты чего здесь среди ночи сидишь?
Я хмыкнул.
— Лучше сидеть среди ночи у костра, чем бродить по темноте. Ты сам-то здесь что делаешь?
Он слегка наклонил голову влево и чуть прищурил глаза.
— Просто хожу, гуляю, на мир смотрю.
Я скептически усмехнулся.
— В темноте много разглядишь?
Он улыбнулся в ответ.
— Тебя-то вот увидел же. Да и остальной мир не такой темный, каким кажется. Главное, самому оставаться светлым.
Я пренебрежительно махнул рукой.
— А, знаю-знаю, можешь не продолжать. Если свет в тебе — тьма, то какова тьма… Ну, типа того… Ты ведь не проповедовать пришел, надеюсь? А то, честно сказать, я не расположен к таким вещам.
Он успокаивающе вскинул ладони.
— Даже не переживай. Я сам не терплю проповеди.
— Ну и ладно. Кто светел, тот и свят, а мне это не грозит. Я человек приземленный, в облаках не витаю.
Ангел сухой веточкой поправил толстые сучья в костре и задумчиво сказал:
— А святость — это не про облака.
Мне стало интересно.
— Да? Надо же. У меня с этим словом какие-то сусальные ассоциации связаны. Слащавые и приторные. А что имеешь в виду ты?
Он немного помолчал и задумчиво ответил:
— Знаешь, для меня святые — это те, кто нашел выход из лабиринта миражей.
Я пожал плечами.
— Я не уверен, что понял тебя.
— Это не так сложно, как кажется. Большинство людей воспринимают жизнь, как восхождение. Они постоянно лезут наверх, им нужно все больше и больше — вещей, денег, знаний, эмоций, впечатлений. Им кажется, что так они смогут добраться до вершины мира, и там будет совсем другая жизнь.
Я возразил.
— А разве нет? В этом мире все решают ресурсы — чем больше их у тебя, тем качественнее твоя жизнь. Сам знаешь небось — деньги это власть, а власть — это деньги. Money is the power power is the money…
Ангел внимательно посмотрел на меня.
— Все относительно. Чего стоят все эти ресурсы, когда приходит время идти туда, откуда не возвращаются? Там они бесполезны…
Я сморщил нос.
— Не. Во-первых, эта перспектива слишком далекая, во-вторых, точно все равно никто ничего не знает, а, в-третьих, я вообще думаю, что это все мифы и легенды древней Греции.
Ангел не стал спорить.
— Допустим. У меня, конечно, другое мнение, но речь сейчас не об этом. Люди сами расставляют для себя приоритеты. И для кого-то становится важно не восхождение, а нисхождение. Спуск в лабиринт своего «я». Там, в глубине, они находят свет, который открывает истинную реальность.
Я саркастически ухмыльнулся.
— А эта реальность, значит, ложная?
Ангел невозмутимо ответил.
— А это вообще не реальность. Это паутина иллюзий, в которой человек запутывается, как муха.
Я вздохнул.
— Вы сегодня все сговорились мне мозг сломать, что ли? Один задвигал про реальность, солипсист хренов, теперь вот ты… А я потом оказываюсь неизвестно где и неизвестно почему.
Ангел серьезно сказал:
— Ты сам меня спросил про святых. Я всего лишь отвечаю на твой вопрос. Человек существует на стыке миров. Духовный мир, то есть мир духов — это такая же реальность, но ее нельзя увидеть обычными глазами. Однако погружение в него открывает другое зрение. И тогда ты видишь мир как он есть, во всем своем совершенстве и целостности.
Я прищурился, глядя на желтые лепестки, пытавшиеся вырваться из огненного цветка в неутомимом желании пожрать все вокруг, и задумчиво спросил:
— Кто может взвесить огонь?
Ангел понимающе улыбнулся.
— А как измерить объем ветра? Или кто может вернуть прошедший день?
Я перевел взгляд на него.
— Верно. Так разве дано кому-нибудь узнать то, что сокрыто от глаз?
Он кивнул:
— Дано. Но очень немногим. Зеркало мира разбито на миллиарды осколков, и каждый из людей смотрит лишь в крошечное отражение настоящего, воображая, что видит все. Но даже себя самого разглядеть способны только единицы.
Я ехидно усмехнулся.
— Это все слова. Где он, этот твой мир? Можно его потрогать?
Ангел широким жестом обвел пространство вокруг себя.
— Да вот же он. Это все внутри тебя, твой персональный идеальный мир. Просто ты сам еще не осознал это.
Весь этот вязкий разговор, полный многозначительных намеков, начал меня утомлять. Поэтому я полушутливо подмигнул Ангелу и весело спросил:
— Но шансы есть? Удастся мне осознать?
Он едва заметно кивнул.
— Думаю, да. Просто осознание будет трудным.
Я не нашелся сразу, что ему ответить. Почему-то навалилась сильная усталость. Мягкий плеск воды и вкрадчивый шорох мохнатых сосновых лап убаюкивали меня, и мне становилось все труднее поддерживать разговор. С каждой секундой веки становились все тяжелее, и, глядя на огонь сквозь подрагивающие ресницы, я чувствовал, что глаза мои превратились в щелочки, не хуже, чем у какого-нибудь китайца. Я осторожно прилег, уместившись на коврике, и в тот же миг черный купол неба с золотой россыпью бесчисленных звезд резко надвинулся на меня, до звона в ушах сдавив голову невыносимым грузом.
Ангел участливо наклонился надо мной и слегка встревоженно спросил:
— Что с тобой? Тебе плохо?
Я проворчал заплетающимся языком.
— У меня такое чувство, словно я напился из кубка забвения Рипа Ван Винкля. Я так хочу спать, как будто не спал целую вечность…
Он встревоженно затряс меня.
— Слушай, Рип Ван Винкль, ты, главное, в своих снах не заблудись… Давай, вставай, я тебя хотя бы в машину посажу…
Я отрицательно помотал головой и попытался сделать глубокий вдох, но у меня ничего не получилось, и я просто провалился в черную пустоту.
Глава 5.
Кто-то сильно тормошил меня, и откуда-то издалека я услышал грубоватый голос:
— Эй, Рип Ван Винкль, проснись… Здесь тебе не ночлежка!
Я с трудом открыл глаза и тупо обвел взглядом окружающее пространство. Женский голос сказал:
— Смотри, Эрик, похоже, он вообще в ауте.
Мужской голос возразил:
— Нет, вроде включается. Сейчас отойдет.
Сознание мое сфокусировалось, и я понял, что нахожусь на полу в туалете перед умывальником. В неверном свете тусклой лампы под потолком все вокруг казалось унылым и мрачным, а от грязного кафеля на полу тянуло ледяным холодом. У меня не было сил раздумывать, как я здесь оказался — мысли вообще еле ворочались в голове, превратившейся в кастрюлю с киселем.
Рядом со мной стояла та самая молодая парочка, которая сидела в углу бара, когда я пришел. Сейчас я рассмотрел их получше. Эрик был необычно смуглым и черноволосым для наших мест, он, скорее, напоминал итальянца, хотя говорил без малейшего акцента. Он с усмешкой глядел на меня свысока, широко расставив ноги в вытертых джинсах и засунув руки в карманы синей «кенгурухи».
Его подруга, брюнетка лет тридцати с короткой стрижкой, была одета в серый брючный костюм, больше подходящий для офиса, нежели для ночных посиделок в баре. Она брезгливо скривила тонкие губы и высокомерно сказала:
— Эрик, попроси его выйти, мне в туалет надо.
Я тяжело вздохнул и поднялся с пола.
— Извините, я сейчас… Мне надо умыться…
Эрик понимающе кивнул и сделал знак своей спутнице.
— Анита, дай человеку в себя прийти. Подожди пару минут за дверью.
Она недовольно фыркнула, но вышла и закрыла за собой дверь. Я кивнул Эрику.
— Спасибо… Что-то я, видимо, не рассчитал нагрузку…
Он дружелюбно улыбнулся, продемонстрировав белоснежные зубы.
— В барах это часто бывает.
Я посмотрел на себя в зеркало и тихо ужаснулся — лицо было так помято, будто я неделю в коматозе провел. Открыв кран, я подставил ладони под струю холодной воды и, набрав пригоршню, с удовольствием умылся. Эрик стоял рядом и с едва заметной улыбкой наблюдал за мной. Я спросил:
— Давно я тут лежал?
Он пожал плечами.
— Я не знаю. Мы с Анитой только пришли, она захотела в туалет, а тут ты. Она меня на помощь позвала, и я тебя разбудил.
Я с благодарностью кивнул.
— Спасибо. На таком холодном полу вполне можно почки застудить.
Эрик засмеялся.
— Ты в другой раз пуховик надевай. А то курточка легковата у тебя.
Я кривовато усмехнулся, сделав вид, что поддержал шутку, и похлопав себя по карманам, убедился, что бумажник на месте. Одернув куртку, я застегнул повыше молнию и еще раз посмотрел в зеркало — взгляд у моего отражения был уже более осмысленным. Надо пробираться домой. Я еще раз поблагодарил Эрика и вышел в коридор. Анита стояла у стены и, холодно скользнув по мне презрительным взглядом, тут же скрылась за дверью. Оттуда послышались голоса — видно, они с Эриком что-то обсуждали, но слов я не разобрал.
Барная стойка выглядела островком света среди окружившей ее тьмы пустого зала. Я не сразу заметил там Стаса, но, оказалось, он просто сидел в углу на стуле. У него был отсутствующий взгляд, направленный прямо перед собой, но стоило мне только забраться на высокий табурет, как Стас встрепенулся и спросил:
— Ты уже вернулся?
Я непонимающе хмыкнул.
— Откуда?
Тень усмешки скользнула по его лицу.
— Оттуда, где ты был…
Я потер кончик носа и признался.
— Меня выключило в туалете, и я уснул на полу.
Он как-то неопределенно протянул:
— Ну-у, можно и так сказать…
В его голосе мне послышался какой-то намек, но у меня не было ни сил, ни желания разбираться в нюансах, поэтому я всего лишь попросил воды. Стас невозмутимо поставил на стойку высокий прозрачный стакан с толстым дном и аккуратно наполнил его водой из пластиковой бутылки. Я жадно проглотил почти половину, и мне показалось, что я ничего вкуснее не пил.
И вдруг перед глазами замелькали кадры странных воспоминаний — холодные капли дождя на лице, порывы ночного ветра, шорох листвы, влажный запах тумана… И тугой звук выстрела, и глухой стук упавшего тела… Все было так явственно, будто я действительно вернулся с безлюдного бульвара, безжалостно убив Лисичку. Меня даже передернуло от этой мысли, и я с трудом подавил приступ тошноты. Голова слегка закружилась от жуткой слабости, до такой степени выкачавшей из меня жизнь, что я, наверное, был похож на резиновую игрушку, из которой выпустили воздух.
Стас сочувственно спросил:
— Что-то не так?
Я только рукой махнул и поинтересовался.
— У вас тут есть телефон?
Он поставил на стойку черный аппарат, который по виду вполне мог стоять в Смольном еще во времена революции. Я удивленно приподнял брови, но Стас коротко пояснил.
— Раритет. Подарок одного клиента. Он работает лучше современных.
Я осторожно снял трубку и прислушался — действительно, звук сигнала был громким и отчетливым. Покрутив железный диск, я набрал номер Лисички и выждал семнадцать гудков, но она так и не ответила — скорее всего, она уже уехала на вокзал. Во всяком случае, мне очень хотелось так думать. Но какой-то тревожный червячок пошевелился в глубине души. Вот ведь воистину неразрешимая проблема — бежишь, бежишь от людей, но как только на самом деле оказываешься один, сразу наваливается такая тоска, что, кажется, сил не хватит справиться с ней.
Черная дверь в правом углу открылась, впустив в зал Эрика и Аниту. Они направились к дальнему столику, и Эрик, проходя мимо стойки, попросил Стаса:
— Можно нам по бутылочке светлого и соленых орешков?
Стас занялся их заказом, а я задумался. У меня было какое-то странное ощущение, что все происходит как бы не со мной — словно я смотрел на себя со стороны, оставаясь при этом непосредственным участником происходящего. Достаточно трудно объяснить словами это состояние, но я чувствовал, что сознание мое раздваивается — это было очень неприятно. Я даже испытал легкую тошноту, но сумел справиться с приступом, допив воду из стакана. Интересно, что там Стас намешал в это «Дыхание огня»? Судя по отчетливой реальности снов, там могло быть все что угодно, вплоть до мексиканских кактусов.
Эрик что-то объяснял Аните. Я не хотел прислушиваться, но обрывки разговора все равно долетали до моих ушей — голос у Эрика был громкий и самоуверенный. И говорил он с поучающими интонациями:
— Ты пойми, почти у каждого человека есть страшная тайна. Тайна, которую не открывают даже своим близким. Люди внутри себя убеждены, что неправильно воспринимают жизнь, не понимают в ней чего-то главного.
Анита возразила:
— Да ладно. Мне, наоборот, кажется, что каждый убежден лишь в собственной правильности, что только он и знает, как надо жить.
Эрик заявил:
— Это блеф. Для людей важно убедить других в том, что они живут настоящей жизнью. И это создает у них чувство превосходства и уверенности в себе. Потому что они соответствуют.
— Чему?
Эрик усмехнулся.
— Неважно. Идеалы у всех разные. Главное — соответствовать, не выбиваться. Все, как у людей, и даже лучше. Но глубоко внутри остается чувство незавершенности, отсутствия смысла во всем происходящем…
Анита засмеялась.
— А смысл обязательно должен быть?..
Эрик что-то ответил, но я уже не услышал. Смысл, смысл… Слишком большая концентрация разговоров о смысле.
Стас отнес заказ, вернувшись за стойку, посмотрел на меня и негромко сказал:
— Не имеет смысла искать смысл там, где его и быть не может.
Я проворчал:
— Ты мысли мои читаешь, что ли?
Он равнодушно пожал плечами.
— Можно подумать, это тайна за семью печатями. У тебя на лице все написано.
Я машинально потер ладонью лоб. Стас усмехнулся.
— Может, полотенце дать?
Я сначала недопонял, но потом махнул рукой и рассмеялся.
— Не надо. А то так остатки интеллекта сотру.
Стас безразлично пожал плечами и снова замер с в каких-то своих мыслях. Я достал из кармана сигареты и закурил. Вязкая атмосфера бара действовала на меня странным образом — у меня было такое чувство, что я попал в самый центр безвременья, где еще теплилась какая-то жизнь, а за пределами круга, выхваченного софитами барной стойки, притаилась хищная пустота, готовая все растворить в себе.
Внезапно в сознание снова ворвался голос Эрика. Он опять что-то объяснял Аните.
— Ты понимаешь, свобода выбора — это миф. Мы всегда делаем свой выбор, уже имея четкие рамки. В нас с детства закладывают определенные конструкты. И больше всего в этом преуспел кинематограф.
Анита улыбнулась.
— Ты так любишь эти фильмы…
Эрик ухмыльнулся.
— Именно! В кино нам показывают эталоны — мы начинаем одеваться, как люди на экране, мы подражаем им в словах, мы копируем их поступки и модели поведения. Все хотят быть крутыми, богатыми и независимыми. И кинематограф успешно штампует эти образы. Чтобы мы понимали, к чему нам надо стремиться…
Анита спросила:
— И ты стремишься?
Он рассмеялся.
— Конечно. Мы все стремимся, но не у всех получается одинаково хорошо. Но если бы у меня получалось плохо, разве ты обратила бы на меня свое внимание?
Анита предложила:
— Может, нам домой пойти? Посмотрим какой-нибудь фильм…
Эрик нарочито громко ответил с похабным смешком:
— Ну, если только немецкий какой-нибудь. Про сантехника или чистильщика бассейна…
Я посмотрел на Стаса и, поджав губы, чуть заметно покачал головой. Он понимающе усмехнулся и спросил.
— Не хочешь повторить «Дыхание»? Это надежное средство от всех проблем…
Я согласился.
— Пожалуй, ты прав.
Он чуть прищурившись, внимательно посмотрел на меня, потом кивнул, словно отвечая каким-то своим мыслям, и взяв старую кружку, начал готовить напиток. Я понаблюдал за его манипуляциями, потом аккуратно затушил окурок в пепельнице и сказал:
— Я вот, например, боевики очень люблю смотреть. Хотя там всегда все ясно, кто победит в финале. Законы жанра такие.
Стас поставил передо мной бокал на тонкой ножке.
— Да, но настоящие шедевры получаются только у тех, кто эти законы нарушает.
Глава 6.
Чистая, восхитительная музыка, плывущая серебряной нитью в прозрачном, как слеза, воздухе, услаждала мой слух. Я понимал, что ангелы где-то здесь. Струны невидимой арфы тихонько дрожали под нежными пальцами, и хрустальный ручеек льющихся звуков уносил прочь все тревоги, даруя неизъяснимую радость. Сладостный аромат царства волшебных снов, источаемый изящными красными цветами, доносился со всех сторон, наполняя меня чудесной истомой. Я не сомневался, что это и есть рай.
Упиваясь неземным блаженством, я дышал полной грудью, вбирая в себя бескрайнюю синеву неба, с каждым вдохом приближаясь к нему и становясь его частью. Воспарив над янтарными полями, я летел, раскинув руки и смеясь от восторга, ощущая себя властелином Вселенной, хозяином мира, способным заключить его в свои объятия. Безбрежный океан любви ласково покачивал меня на своих волнах, поднимая все выше и выше и открывая моему взору все страны земли в едином мгновении времени. Глядя на все это великолепие, я слышал чей-то голос, проникновенно шепчущий мне в ухо: «Я дам тебе власть над этими царствами, и славу их, потому что она предана мне, и я хочу, чтобы она стала твоей». И я знал, что так и будет.
Ощущение собственного могущества пьянило, как вино. Хотелось кричать от сумасшедшей лавины абсолютного счастья, обрушившейся на меня. Сверкающим дождем звезды сыпались к моим ногам, озаряя небо разноцветными вспышками, и не было сомнений, что они чествуют своего повелителя. С тихим звоном растворились ажурные золотые ворота, и трубный глас позвал меня за собой в изумрудную зелень чарующего сада. И величаво ступая по шелковистому ворсу ковра из трав, я чувствовал, что это и есть вершина жизни.
Внезапно черная тень нависла над садом, застилая солнечный свет. Подняв голову, я увидел свинцово-серую птицу, из клюва которой сыпались белые шарики, тут же распускающиеся куполами парашютов. Безоблачное доселе небо потемнело, засверкали молнии, и сплошной стеной встали косые струи дождя, с грохотом водопада ударившие в землю. Не успев толком разобраться в происходящем, я вдруг был пронзен стрелой полнейшей обреченности. Ледяной вакуум пустоты обжег сердце жутким холодом. В отчаянном порыве гибнущей души я закрыл лицо руками и горько зарыдал, оплакивая потерянный рай.
Все исчезло, ничего не осталось – чудесное видение сада растаяло без следа. Во все стороны простиралось лишь мокрое поле с пожухлым бурьяном под мрачно нависшими тучами, яростно извергающими потоки воды.
Через пару секунд десант неведомых человекоподобных существ в уродливых скафандрах приземлился поодаль. Повсюду зазмеились языки пламени, с тугим шумом вырывавшиеся из сопла огнемета. Щупальца страха плотно обвили меня. Камнем свалившись в высокую траву, я беззвучно притаился в надежде, что меня не заметили. Но уже приближались гортанные голоса, вызывавшие отвращение, и нервы мои не выдержали.
Вскочив, я изо всех сил помчался по мокрому полю, не обращая внимания на плети дождя, злобно хлеставшие по лицу. Ноги вязли в раскисшей земле, путались в длинных стеблях травы, издевательски цеплявшихся за одежду. Казалось, вся природа восстала против меня. Краем глаза я заметил, что несколько существ бросилось за мной в погоню, и с полнейшим отчаянием понял, что мне не уйти. Безнадежный бег в никуда, стимулированный невыносимым ужасом, заранее обречен на неудачу, но я продолжал бежать.
Однако силы быстро покидали меня, и расстояние между преследователями катастрофически сокращалось. Несколько метров я еще преодолел по инерции, слыша за спиной яростное дыхание, и наконец в изнеможении свалился в скользкую грязь, больно ударившись о какой-то предмет под одеждой. Не успев ничего сообразить, я сунул руку в карман и, ощутив успокоительную тяжесть рукоятки пистолета, выхватил его, и крик торжества непроизвольно вырвался из моего горла.
Я снова получил надежду на жизнь! У меня есть шанс спастись! Волна безумной радости гулко ударила в грудную клетку, наполняя бешеной энергией, и, распрямившись, как пружина, я, не целясь, навскидку, разрядил пол-обоймы в ближайшие ко мне фигуры двоих врагов. Автоматически отметив стопроцентное попадание, я вспомнил компьютерные игры и молниеносно послал еще две пули прямо в голову третьего.
Аллея Хогана — ведь это так просто, только нужно успеть выстрелить первым. Словно споткнувшись, мой враг прервал свой бег и, нелепо взмахнул руками, подлетел вверх, чтобы тут же рухнуть ничком на землю. Но пальцы его, толстые и противные, в последней судороге сжались на металлическом обрубке, и сухой треск автоматной очереди разорвал сгустившийся воздух. Мою левую руку обожгла острая боль, вспыхнув в глазах мириадами ослепительных искр, и когда спустя несколько мгновений ко мне вернулось зрение, я понял, что сошел с ума.
Холодные капли дождя, шипя кислотой, падали на мое пылающее лицо, совершенно не освежая его, по мокрым волосам стекали за воротник кашемирового черного пальто. Мои лакированные ботинки и концы брюк были забрызганы жидкой грязью, а я стоял во дворе ресторана «Максим» с еще дымящейся после выстрелов тяжелой «ТТшкой» в руке, тупо уставившись на распростертые у моих ног трупы трех человек в милицейских камуфляжах. Трагическую тишину, обволакивающую этот сюрреализм, вдруг разорвало яростное шипение одного из них, и далекий голос тревожно вопросил: