Время одуванчиков. Жезл Трисмегиста

Пролог. Берсенев

Смерть иррациональна, тем более насильственная. Она пугает, отталкивает, напоминает о том, что нет ничего вечного. Но лицо человека в старом кресле выражало спокойствие и умиротворенность. Казалось, он просто задумался, ушел в себя. Для него уже не стояло вопросов, все ответы он получил, и расплывшееся красное пятно на груди вокруг серебряной рукоятки стилета воспринималось как жирная точка.

Косые плети дождя хлестали в окно и гремели по железному карнизу. Просторная комната с книжными полками вдоль стен от пола до потолка заполнилась людьми в мокрой одежде. Оперативники привычно делали свою работу. Щелкал вспышкой фотоаппарат, составлялись протоколы, снимались отпечатки. Следователь задавал вопросы пожилой женщине, соседке, вызвавшей милицию.

Старый дом на окраине захолустного городка Епифань в Тульской области на полночи стал центром событий. Синие всполохи мигалок в ночи собрали небольшую толпу любопытных. Прячась под зонтами у штакетника, они высказывали свои версии произошедшего и жадно ловили каждое движение в светящихся окошках.

Времена стояли смутные, в областных газетах криминальная хроника то и дело сообщала о каком-нибудь убийстве, но в Епифани пока не было таких случаев. Конечно, все слышали о новых русских, отмороженных братках, шальных деньгах, перестрелках и разделе территорий. Но к жестоко убитому хозяину дома это никак не относилось.

Его не то чтобы хорошо знали, но в таком маленьком городишке каждый волей-неволей будет на виду. Берсенев Николай Павлович, пенсионер, при советской власти был директором городской библиотеки. Жил он один, очень скромно, никогда не давал повода для сплетен. Хотя его размеренный распорядок дня с обязательными ежедневными прогулками по городу в любую погоду был частой темой разговоров соседей.

Конечно, никому в голову не пришло бы сравнивать его с Кантом, по которому жители Кёнигсберга могли сверять часы – в Епифани и философа такого никто не знал. Однако, в отличие от прусского мыслителя, никогда не выезжавшего дальше пригородов, Николай Павлович почти каждый месяц уезжал на несколько дней. Соседи поговаривали, что он ездил к родственникам в Москву, кто-то высказывал предположение, что он посещает музеи и галереи, но точно никто ничего не знал.

Ни один человек в Епифани не мог сказать, что беседовал по душам со старым библиотекарем. В дом он никого не приглашал, дружбы ни с кем не водил и старался избегать разговоров о политике и текущем моменте, в магазине всегда брал один и тот же нехитрый набор продуктов. Но всегда относился к людям очень благожелательно, участливо расспрашивал, иногда что-то подсказывал, советовал.

К нему давно все привыкли, принимали таким, каким он был, не лезли в душу, не стремились раскрывать свою – он как будто жил параллельно, практически не пересекаясь ни с кем, в своей реальности, в своей вселенной. Которую сегодня кто-то разрушил.

Дождь закончился. Народ разошелся по домам. Потрепанный Уазик-«буханка», завывая мотором, увез тело в морг, милицейские машины тоже почти все разъехались, остался только «жигуленок» оперов и вишневая «девятка» следователя из райцентра. Усатый крепыш в кожаной куртке осматривал ящики письменного стола, доставая пачки листов, исписанных мелким почерком. Ему бросилась в глаза фраза, подчеркнутая жирной карандашной линией, и он прочитал вслух:

– Если кто думает, что нечто познал и знает, он еще не познал так, как следует познать. Как тебе, Николай Иванович, звучит?

Его пожилой напарник машинально кивнул:

– Глубокомысленно. Я знаю, что ничего не знаю. Старичок, видно, поразмышлять.

Следователь внимательно рассматривал книги на полках. Труды христианских апологетов соседствовали с Марксом и Адамом Смитом, а дореволюционные издания перемежались яркими корешками с фамилиями Фоменко и Носовского. Несколько явно старинных фолиантов просто лежали стопкой, в каждом из них торчали разномастные закладки. Пачки толстых исторических журналов, географические обозрения, какие-то альманахи были свалены в кучу безо всякой системы.

Пожилой оперативник спросил:

– Что, Михаил Самуилович, не видишь там ничего ценного? Из-за книг его не могли убить?

– В Епифани? Из-за книг? – хмыкнул усатый.

Следователь спокойно ему ответил:

– Семен, если ты сам не читаешь книг, это не говорит о том, что для других людей они ценности не имеют. Вот, например, эта Библия почти половину твоего «жигуля» стоит.

Оперативник парировал:

– Что-то мне сомнительно, что в этой дыре такие книголюбы есть. Я думаю, это залетные.

Следователь вздохнул.

– Шаббат мне испортили, злодеи… Кстати, а зачем здесь второй выключатель на стене? Николай Иванович, проверь, пожалуйста…

Пожилой опер обернулся, поймал взглядом направление и, подойдя, нажал клавишу. Раздалось тихое жужжание, и часть вертикальных книжных полок вдруг повернулась вокруг своей оси, открывая вход в небольшое помещение. Семен от неожиданности схватился за рукоятку пистолета в наплечной кобуре, но не вытащил, удержался. А следователь спокойно подошел и заглянул в тайную комнату.

Книги. Много книг. Но в основном они были как бы из одной серии. Даже беглого взгляда на корешки со свастиками и руническими знаками следователю хватило, чтобы принять решение.

– Николай Иванович, звони в район, в госбезопасность. Уверен, тут для них найдется работа. Только попроси не задерживаться по возможности, хотелось бы к утру домой попасть.

Минут через сорок подъехала серая «волга». Из машины выскочил подтянутый шатен в сером костюме и, тщательно обходя лужи, вошел в дом.

– Всем доброй ночи. Шаббат шалом, Михаил Самуилович. Что тут у вас интересного?

Следователь пожал ему руку.

– Привет, капитан. Вот, смотри. Книжечки очень интересные. Я, конечно, не знаток рун, но мне кажется, все это связано с Аненербе.

Чекист внимательно осмотрел комнату.

– А сколько деду лет было? Семьдесят пять? Понятно. Вполне может быть эхо войны. Надо разбираться. Прокачать старичка по базам. А то может оказаться, что он никакой не Берсенев, а Курт Йодль какой-нибудь. Может, за эту ниточку потянем, вытянем и мотив убийства, и заказчика, и исполнителя… Я своему руководству доложу, возможно, они совместную бригаду решат создать – вы по своему профилю отработаете, мы по своему.

Холодный весенний рассвет быстро превращался в солнечное утро. Вскоре краски дня уже вовсю играли во дворе старого дома. Машины разъехались, и о ночной трагедии напоминала только дверь с белеющими бумажными полосками с синими печатями.

В областном управлении госбезопасности пожилой полковник прочитал сводку за последние сутки и задумался. Из пачки папирос выбил одну, привычно смял мундштук, чиркнул спичкой и закурил, выпустив струю сизого дыма. Потом подвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер, по которому не звонил уже лет пять, но помнил наизусть. Выждал два гудка, нажал на рычаг, сбросил вызов и снова набрал номер. На том конце ответили, и мужской голос произнес:

– Говорите, вас слушают.

Полковник пару секунд помедлил и сказал.

– Код тринадцать. У нас минус один.

Ответа не последовало, только послышались короткие гудки. Полковник сделал глубокую затяжку и затушил папиросу в стеклянной пепельнице на столе.

1. Петров

Он еще вечером понял – что-то случилось. Смутное ощущение тревоги заползло в душу, как змея, и притаилось. Не было никаких видимых причин, все шло как обычно. Каждый его день с понедельника по пятницу походил на предыдущий, лишь по субботам он ходил в магазин, а по воскресеньям в церковь. По-настоящему он жил только книгами, которые, как супертопливо для полета мысли, занимали большую часть его дома.

Зачитавшись, он задремал в кресле и в состоянии тонкого сна, на границе реальности, вдруг увидел в черноте космоса лицо молодой девушки с длинными волосами. Полсекунды, краткий миг – все исчезло, и только тихий голос произнес:

– Помоги ей, брат.

Лонгин. Его голос. Сколько лет они не виделись? Десять? Он затруднился бы ответить сразу, но это ничего не меняло. Случайностей не существует – все, что происходит, это один грандиозный план, замысел, который осуществляет Творец. Помогать Творцу – это призвание его, Лонгина и других братьев, дело жизни, ее смысл и цель. Но почему-то в последнее время его часто одолевали сомнения. Прямота избранного пути все чаще изгибалась вопросительным знаком.

Он подошел к старинному зеркалу в резной деревянной раме и внимательно всмотрелся в отражение. Старик, совсем старик. Годы пролетают, как дни, нисколько не приближая к цели. Она все так же эфемерна и расплывчата, как в начале пути. Но если тогда было вдохновение, энтузиазм неофита, то теперь только усталость. И спокойствие, граничащее с равнодушием.

Время. Он служит времени, он его верный страж. Но время когда-то заканчивается, оно проходит. Время исчезает перед Вечностью, растворяется в ней. Масло масляно, а время – временно. Служить временному, зная, что когда-то оно закончится, становится все тяжелее и тяжелее. Но и сойти с этого пути он не мог.

Путь. Когда-то все начиналось прямо до дрожи у него в коленях – настолько он проникся идеей. Идеей высшего служения. Он вспомнил самую первую инициацию. Гора Сион. Совсем не в Аль-Кудсе, как у арабов называется город, который люди непосвященные считают Иерусалимом. А в самом центре Европы, в швейцарском кантоне Вале. Предчувствие войны и весенний ветер свободы. Руины древней крепости. Золотая менора на багряном бархате. Плачущие свечи. Слова нерушимой клятвы. Крест и меч. Песочные часы. И первые откровения о тайнах этого мира.

Он усмехнулся своему отражению. Тайны мира… Самая главная тайна – этот мир выдуманный. Плод коллективного воображения. События, которых не было. Смыслы, меняющиеся в зависимости от текущего момента. Священные слова, за которыми пустота и злоба. История, как непрерывная череда войн, убийств, уничтожения народов. Власть, как сила лжи, обмана, принуждения.

Он видел, как рождались и умирали идеи, как миллионы гибли за то, что через несколько лет становилось проклятьем для других поколений. Он видел, как одни убивали других, кто не соглашался с их выдуманной картиной мира. Но видел, что и картина других ничем не лучше. И они умирали напрасно, в полной уверенности в своей правоте. Кумиры, вознесенные на пьедестал восторженными поклонниками, изрекали только ложь. Но эта ложь водружалась на знамена, под которыми во имя ускользающих идей уничтожались реальные живые люди.

Большое лучше всего видится на расстоянии, если слишком приблизиться, то можно не увидеть ничего, кроме маленького фрагмента. Оказавшись много лет назад в глухом медвежьем углу, он открыл здесь целую вселенную. Весь мир оказался перед ним как на ладони, и он видел его как есть. Он знал, что было, что есть и что будет через несколько лет. И это знание давало смысл его жизни.

Его задачей было сохранять баланс, соотношение знания и незнания. Те, кому открыто больше, не дают этому миру сорваться в хаос. Они компенсируют энтропию, не позволяя злу набрать критическую массу. Они над миром, вне его войн, они параллельны ему. Они не подвержены влиянию идей.

Но в последние лет пять он буквально физически ощущал, как катастрофически быстро меняется мир. Процессы, на которые раньше могли уходить столетия, сейчас проходили за десяток-другой лет. Время перестало быть текучим, оно превратилось в тугую струю, разбивающую размеренный ритм. Он порой переставал ощущать себя – сложенная из мириадов песчинок картина мира начинала ускользать, рассыпаться, и ветер уносил частицы, скрывая в пыли ясный горизонт.

Утром зазвонил телефон. И еще не ответив, он уже знал, что ему придется встать, идти и делать то, к чему он призван. Сквозь тысячи километров, продираясь через шум помех, в трубке раздался голос Антония.

– Брат, Лонгина убили. Я думаю, это Анри, он решился заполучить жезлы Гермеса. Я не буду по телефону, ты должен приехать ко мне. Ты в опасности.

Он попытался возразить.

– К тебе? В Феодосию? Ты как себе это представляешь?

– Я найду, кто тебя отвезет, – серьезно ответил Анатолий. – К вечеру будь готов. Я еще позвоню.

Тридцать секунд разговора опрокинули весь размеренный порядок. И он знал, что ему остается только следовать за судьбой. Он покрутил диск телефона, набрал номер, выждал два гудка, нажал на рычаг, сбросил вызов и снова набрал. И когда на том конце сняли трубку, сказал:

– Петров. Я уезжаю.

2. Янка

Янка лежала на старом продавленном диване и безнадежно смотрела в потолок. Первые проблески зари уже понемногу высвечивали край неба, а она так и не смогла уснуть. Не помогали даже таблетки снотворного, которые она нашла в домашней аптечке матери. Прошел уже год, как мать отправилась в другой мир, и Янка осталась одна. За это время она ни разу не заглядывала в коробку с лекарствами. Но вечером так скрутила ноющая, выламывающая суставы боль, что Янка чуть на стену не полезла, и тогда перерыла все шкафы в надежде найти что-нибудь обезболивающее.

Она уже несколько месяцев плотно сидела на «белом». И даже толком не могла осознать, как же так получилось. Умная девушка с филологическим образованием превратилась в наркоманку и фактически жила от укола до укола. А начиналось все так романтично – красивая музыка, ароматный дым, власть цветов и вечная любовь. И предложение Сэнди вместе взлететь туда, где нет ни печали, ни зла, ни гордости, ни обиды…

А потом все свелось к тупому добыванию денег, продаже бабкиного золота, беготне по ломбардам и мутным раскладам с добычей кайфа. И, глядя на себя в зеркало, Янка видела сорокалетнюю старуху с темными мешками под глазами и тусклым взглядом. А ей всего двадцать шесть. Никому не удается обмануть наркотики. Если тебе сегодня нравится дым, то завтра, скорее всего, захочется чего-то сильнее. Понятно, что общих случаев нет, но вот Янке не повезло – стать исключением из правила она не смогла.

Но два дня назад она сказала себе – хватит. Надо выбираться. Она должна вырваться из этого ада и начать другую жизнь. Оказалось, что это только на словах легко. К вечеру первого дня без кайфа она уже места себе не находила. Металась по квартире, пыталась занять себя, что-то читать, смотреть телевизор – бесполезно. Тело настойчиво требовало допинг. Янка пыталась молиться, мать с детства приучила ее читать коротенькую Иисусову молитву, но и это не помогало. Иисус молчал и ничего не отвечал. С тем же успехом можно было обращаться к шкафу. Из носа текли ручьи, глаза слезились, но в целом еще было терпимо.

Хуже всего, что постоянно звонил телефон и кто-нибудь из друзей пытался вытащить ее из квартиры. Но она знала – если сделает хоть шаг за порог, все вернется на круги своя. Поэтому просто выдернула шнур из телефонной розетки. Но на второй день руки уже сами тянулись включить его обратно и позвонить, чтобы кто-нибудь привез ей немножко «лекарства». Это было похоже на раздвоение личности. Одна ее половина сопротивлялась изо всех сил, в то время как другая рисовала соблазнительные картины кайфа и всячески убеждала, что без этого нельзя.

Янка настолько распсиховалась, что разбила телефонный аппарат о стену и ножницами искромсала телефонный шнур. Ей хотелось отрезать малейшую возможность добыть наркотики. И худо-бедно она смогла дотянуть до вечера. А потом разверзся ад и накрыл ее с головой. Голос Сэнди насмешливо звал:

– Ну что ты, малыш, ради чего это все? Вот, смотри, у меня есть лекарство для тебя… Папочка вылечит свою маленькую девочку… Позвони мне, малыш…

– Заткнись, тварь! – Янка буквально кричала в черную пустоту. – Я тебя ненавижу!

Она пыталась выпить водки, но не смогла сделать ни глотка, настолько ей стало противно. Потом бросалась на колени и шептала:

– Отче наш, иже еси на небеси… – Затем хватала старый Псалтирь и читала девяностый псалом: – Живый в помощи Вышнего в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…

Но никакие молитвы даже на минуту не могли отвлечь от тупой боли. Господи, да как же все это получилось? Ее покрывал липкий вонючий пот, колени ломило, пальцы скрючивало. Минуты казались часами, а ночь – бесконечной. В углу тихо шипел телевизор. Мириады черных и белых точек бомбардировали экран изнутри, сливаясь в причудливые картины. У Янки не было сил его выключить.

С рассветом она поняла, что не выдержит. Но в то же время ей было безумно жаль, что эти три дня страданий могут оказаться напрасными. И тогда само собой пришло решение. Надо уехать из города, уехать туда, где она никого не знает, где точно не найдет наркотики. Надо отсидеться в лесу. Тем более, что лес она любила, не боялась ходить одна еще со студенческих времен и даже умела разводить огонь.

Сразу стало легче. Навязчивые мысли отступили, и вдруг оказалось, что боль вполне терпимая, она как бы отошла на задний план. Янка встала с постели, набрала горячую ванну и долго лежала в ней, чувствуя, как в воде перестало тянуть колени и выворачивать суставы. Потом долго сушила полотенцем длинные волосы и собирала рюкзачок. Сделала несколько бутербродов, взяла пакетик сушек, в пластиковую бутылку из-под «Херши» набрала воды. Аккуратно положила в рюкзак небольшое легкое синтетическое одеяло, шерстяные носки и еще несколько вещей.

Она посмотрела на себя в зеркало. Расклешенные джинсы, американская солдатская куртка, разноцветная шелковая повязка на лбу – классический прикид из семидесятых. Время, которое Янка любила всей душой. Пинк Флойд, Дженис Джоплин, Лед Зеппелин – их музыка давала ей особый драйв, странное настроение, позволяющее идти сквозь реальность, не касаясь ее. Жаль, красный плеер с любимыми кассетами давно был отдан за пару «чеков» с белым порошком.

Солнце уже светило вовсю, но город еще не проснулся. Янка шла по пустым улицам, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух. Яркие краски северной весны поднимали настроение. Ослепительно зеленая листва, изумрудная трава, старинные желтые дома, бездонное голубое небо. Янка любила свой город, и центральный проспект, по которому шла, казался дорогой в другой мир. Ненастная серость последних недель растворилась без следа, и Янка чувствовала, как ее наполняет тихая радость. Она знала, что все будет хорошо, она соскочит.

Янка прошла через идеально круглую площадь Гагарина, поднялась по широкой гранитной лестнице к зданию вокзала, на котором красовались большие белые буквы Petroskoi. Она решила сесть на ближайший поезд и мельком глянула расписание. Через двадцать минут должен отходить пригородный на Медвежью Гору, но у нее не хватало денег на билет. Янка решила, что главное попасть в поезд, а там видно будет, поэтому взяла билет до Мянсельги.

Вагон оказался полупустым, поэтому Янка удобно устроилась на деревянном сиденье и стала смотреть в окно. Понемногу пригороды сменились деревнями, а потом началась сплошная стена леса. Поезд, неспешно постукивая колесами, проплывал среди остроконечных елей, белых берез и редких сосен. Иногда за деревьями проблескивала зеркальная гладь небольших озер с заболоченными берегами, а временами мелькали ручейки и маленькие речушки. Когда поезд проезжал над ними по железным мостам, менялся ритм и звук движения.

Пассажиры понемногу прибывали. На каждом полустаночке в вагон подсаживались все новые люди, и уже становилось тесновато. В Кондопоге рядом с Янкой расположились два забавных деда. Они были похожи как близнецы – оба белые, бородатые, носы картошкой. Только один был в очках, а второй с выцветшими голубыми глазами. И тот, что без очков, продолжил какой-то начатый раньше разговор.

– Я тебе говорю, по преданию, на тех землях когда-то жили совсем другие люди. Необыкновенно сильные и красивые. Стройные как копье. И что интересно, даже не то чтобы светловолосые, а скорее, золотые. У них было свое, особенное знание. И своя особенная вера. Она не позволяла им убивать людей. На них напали люди с запада, но золотоволосые не стали с ними воевать. Они вышли к ним навстречу и сказали: «Берите все, что вам нужно, мы научим вас, чему хотите, но не воюйте».

Дед в очках отмахнулся.

– Да ну, дураки какие-то. Если они не готовы к отпору, значит, их сомнут и уничтожат. Скорее всего, те люди были слабыми и никчемными, если не могли за себя постоять.

Рассказчик прервал его жестом руки.

– Погоди. Вот слушай. Да, те, кто на них напал, тоже так думали. Вместо того чтобы стать добрее, они, наоборот, проникались злобой от этих слов. Начали убивать золотоволосых. Мечами, топорами, ножами. Вырезали всех мужчин, – а добрые даже не сопротивлялись, только руками закрывались. В общем, даже детей всех убили, а золотоволосых женщин забрали себе. Но остался в живых один древний старик. А так было, что всеми знаниями владели только мужчины. Научил-рассказал он молодым девушкам и седым старухам свое знание. Каждой сказал одну мудрость. И велел своим детям тайные знания эти передавать. После этого умер, он был очень старым.

Дед немного помолчал, как бы придавая вес своим словам, и продолжил:

– Дурную кровь пришельцев переборола материнская кровь золотоволосых людей. А из женщин кто-то сумел передать тайное знание, а кто-то и забыл. Но могло знание и по крови передаваться. А пришельцы новорожденных младенцев забирали у матерей, отбирали мальчиков. Но женщины спрятали одного мальчика и успели ему рассказать, что смогли. А старик сказал перед смертью: «Когда все знания соберутся у одного мужчины, тогда мы избавимся от врагов и наступит хорошая жизнь!» И вот посейчас ходят потомки золотоволосых по нашей земле и собирают свое тайное знание. А когда соберут, тогда и наступит конец этого света и будет другой.

Дед в очках захихикал.

– Да ну тебя, Николаич, я думал ты какую-то действительно серьезную историю мне рассказываешь, а ты сказочку тут задвинул.

Николаич возразил:

– Это не сказка, это наша карельская древняя легенда. Ты же знаешь, наши земли граничат с землей вепсов, поэтому тут все переплелось. Тут очень много смыслов в этом рассказе, очень много. Но я тебе их объяснять не буду, ты их все равно не поймешь, – и хитро прищурился.

Дед в очках еще больше развеселился.

– А я с бутылочкой к тебе вечером загляну, хочешь не хочешь, а все у тебя выведаю.

Николаич довольно улыбнулся.

– Ладно, так и быть, заходи. Я тебе еще кое-что расскажу. Кстати, ты знал, что если подняться на гору Тарно, которая рядом с горой Лысухой, и загадать желание, то оно обязательно сбудется?

– Слышал, конечно, но сам не пробовал. А ты?

Николаич многозначительно кивнул.

– Было дело. Как-нибудь расскажу.

Янка тоже слышала про эту гору, и она вдруг поняла, что обязательно попробует подняться на нее. Тем более, что поезд шел в ту сторону, и Янка точно знала, какое желание загадает.

3. Светлицкий

Самолет упруго коснулся бетонной полосы и покатился, постепенно снижая скорость. Голос стюардессы жизнерадостно зажурчал в динамиках:

– Уважаемые пассажиры! Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Санкт-Петербург…

Минут через пятнадцать Светлицкий уже входил в здание аэропорта Пулково, которое в обиходе называли «Пять стаканов». Почти сразу же к нему проворно подбежал молодой человек в модном двубортном пиджаке с золотыми пуговицами и заулыбался.

– Здравствуйте, Андрей Сергеевич! Как долетели? Давайте вашу сумку. Другого багажа у вас нет? Получать ничего не нужно? Тогда пойдемте, я машину на стоянке оставил.

– Костя, не тарахти так, у меня что-то голова раскалывается.

– Так может таблетку дать? У меня в машине есть…

Андрей Сергеевич только рукой махнул.

– Не надо. Давай докладывай, что нового за эти дни.

Костя мигом стал серьезным и, понизив голос, сказал:

– В Епифани убили вашего знакомого, Берсенева.

– Знаю, – кивнул он. – Еще что?

Костя открыл заднюю дверь темно-синего «Кадиллака» и подождал, пока Андрей Сергеевич устроится на светлом кожаном сиденье, потом обошел машину и сел за руль. Завел мотор и, поймав в салонном зеркале взгляд своего пассажира, сообщил: