Адаптивный пожиратель 4

Пролог

Гора не была убежищем. Она просто ещё не успела их убить.

Камень держал холод лучше любого корабельного металла. Днём он оставался ледяным, ночью становился таким, что пальцы немели даже через ткань. Вода шла по стенам тонкими прозрачными дорожками, собиралась в трещинах и капала с потолка с почти издевательской точностью.

Одна капля. Пауза. Вторая. Ещё пауза. Лада перестала считать их давно. Сначала счёт помогал не думать о времени. Потом время всё равно победило.

Одиннадцать человек жили в боковой камере старого горного тоннеля. Слово «жили» подходило плохо. Они не строили планы на месяцы, не выбирали удобные места для сна и не спорили, кто будет дежурить у кухни. Кухни не было. Нормальных кроватей тоже.

Были каменные ниши, вода и светлые клубни, которые нашли глубже в трещинах после того, как один из мужчин заметил обгрызенные оболочки возле стены. Была серая грибная масса на влажных участках. Её варить было негде, поэтому ели сырой, маленькими кусками, проверяя каждый новый участок на тех, кто попробует первым и останется жив.

И был вход. Раньше. Теперь на его месте лежала гора.

Обвал пришёл ночью.

Сначала по полу прошла короткая дрожь. Никто не вскочил. После всего, что они пережили, мелкие толчки стали почти привычными. Камень иногда двигался. Где-то далеко что-то падало. Вода меняла звук.

Потом дрожь вернулась сильнее. С потолка посыпалась пыль.

Кто-то успел сказать:

— В сторону.

Дальше звук проглотил всё.

Каменная масса ударила в главный тоннель так, будто снаружи в гору въехал грузовой модуль. Воздух толкнул людей к стенам. Свет от единственного слабого аварийного элемента исчез в серой пыли. Несколько секунд никто не понимал, где потолок и где проход.

Лада тогда не упала только потому, что уже лежала.

Она почувствовала удар через спину.

Потом ещё один.

Потом рядом кто-то кашлянул кровью.

Когда пыль осела, входа не было.

Там, где раньше тянулся узкий проход к наружному склону, теперь стояла неровная стена из свежего камня. Между плитами проходили тонкие щели. Из одной тянуло холодом.

Воздух шёл. Это спасло их от паники, но не от проблемы.

Первые часы они разбирали край завала руками, потом нашли длинную костяную пластину и использовали её как рычаг. Потом остановились.

Сдвинутый камень размером с человеческую голову заставил весь пласт над ним опуститься на несколько пальцев.

После этого никто больше не говорил «просто раскопаем».

Гора объяснила правила быстро. Лишнее усилие могло открыть проход или закрыть последнюю камеру вместе с одиннадцатью людьми внутри. Они выбрали ждать.

Ожидание оказалось работой.

Воду собирали в всё, что удерживало жидкость: куски человеческих контейнеров, вогнутые пластины, обрезки мягкой упаковки, даже очищенные оболочки местных клубней. Пить давали по очереди. Не поровну.

Тем, у кого начиналась лихорадка, давали больше. Тем, кто ходил в дальние ниши за едой, — тоже. Ладе — столько, сколько она могла удержать внутри.

Еда делилась ещё хуже.

Сначала каждый получал кусок, потом половину. Потом перестали называть это приёмом пищи — просто жевали, когда начинали дрожать руки.

Серая масса почти не имела вкуса. Клубни были горькими и оставляли на языке металлическую сухость. Один участок грибов вызвал у двоих рвоту. Его отметили полосой ткани и больше не трогали.

Через несколько дней люди стали смотреть на эту ткань слишком долго.

Голод менял значение опасных вещей.

Лада наблюдала за этим молча. Говорить много стало роскошью: грудь после каждого длинного предложения начинала болеть. Иногда перед глазами темнело. Тогда приходилось лежать неподвижно и ждать, пока сердце перестанет проваливаться куда-то слишком глубоко.

Лекарство, которое Савин передал раньше, сделало своё. Без него она, скорее всего, уже не лежала бы здесь. Но лекарство не превратило повреждённое тело в здоровое — оно просто купило время.

Савин вообще часто приносил время: иногда в виде воды, иногда в виде еды, иногда в виде убитого существа, от которого лучше было не спрашивать, что именно он взял себе. Иногда — в виде собственного тела, которое принимало удар вместо чужого. А потом уходил. Всегда один.

В первый день после обвала несколько человек спорили, стоит ли ждать именно его. На второй спорили тише, на третий перестали. Не потому, что все поверили, что Савин вернётся, — просто других вариантов не появилось.

Они не знали, что происходило у «Альтаира», добрался ли он до корабля, остался ли корабль целым настолько, чтобы в нём вообще можно было кого-то искать, и жив ли сам Савин. У них не было связи, карты и часов, которым кто-то ещё доверял.

Был только человек, который однажды уже ушёл в мир, где всё пыталось его съесть, и потом вернулся.

Правда, человеком он возвращался всё меньше.

Это тоже никто не обсуждал долго.

Первый раз Лада увидела корни близко, когда Савин вытаскивал людей из клеток. Тогда они казались невозможной частью тела: слишком быстрые, слишком сильные, слишком чужие.

Потом к ним добавились пластины, изменения под кожей, запах, который иногда становился не человеческим, и взгляд, задерживавшийся на ранах чуть дольше, чем хотелось.

Лада видела, как другие замечают то же самое.

И видела, как Савин замечает их реакцию.

Наверное, поэтому он никогда не задерживался рядом дольше необходимого.

Спасти.

Принести.

Проверить.

Уйти.

Иногда одиночество выглядело не как отсутствие людей.

Иногда оно выглядело как человек, стоящий среди них и уже знающий, что никто не попросит его остаться.

Лада закрыла глаза.

Капля упала рядом с виском.

Потом ещё одна.

— Пить будешь? — спросили справа.

Она открыла глаза.

Женщина держала маленькую вогнутую пластину. На дне блестело несколько глотков воды.

— Позже.

— Потом может не быть.

— Тогда сейчас.

Она приподнялась на локте.

Мир сразу качнулся.

Чужая рука поддержала плечи.

Лада выпила медленно.

Вода пахла камнем и грибами.

После второго глотка стало холодно внутри груди.

После третьего желудок болезненно сжался.

Она остановилась.

— Хватит.

— Там ещё есть.

— Кому-то нужнее.

— Все так говорят.

— Значит, у нас очень воспитанная голодная компания.

Женщина усмехнулась. Слабо, но усмехнулась. Это тоже было ресурсом. Редким.

К вечеру один из мужчин вернулся из дальней боковой щели с тремя клубнями.

Три штуки на одиннадцать человек.

Никто не пожаловался.

Он положил добычу на плоский камень.

Клубни были размером с два пальца, покрытые прозрачной кожицей и серой землёй. Один треснул при переноске. Изнутри выступила белая густая жидкость.

Все смотрели.

— Сначала проверим, — сказал мужчина.

— Уже ели такие.

— Этот темнее.

— На одну полоску.

— Именно.

Он отрезал самый маленький кусок.

Съел.

Остальные ждали.

Через несколько минут он пожал плечами.

— Пока живой.

— Убедительно, — сказала Лада.

Клубни разделили.

Ей достался кусок меньше ногтя.

Она жевала долго — не из-за вкуса, просто так казалось, что еды больше.

После еды один человек пошёл к завалу. Это стало ритуалом: два раза за условный день кто-нибудь подходил к свежей стене, прикладывал ладонь к плите и слушал.

Иногда камень приносил движение воды.

Иногда осыпь.

Иногда далёкие удары, слишком ровные для падения.

Сначала каждый звук заставлял всех замолкать.

Потом люди научились различать надежду и обычный шум горы.

Почти.

Мужчина у стены приложил ухо к камню.

Постоял.

Стукнул костяной пластиной.

Три раза.

Пауза.

Два.

Пауза.

Три.

Они придумали этот ритм после обвала.

Не код.

Не язык.

Просто последовательность, которую трудно спутать с каплями или случайно падающим камнем.

Если снаружи кто-нибудь живой — он услышит.

Если это будет Савин — возможно, поймёт.

Мужчина подождал.

Ответа не было.

Он повторил.

Три.

Два.

Три.

Тишина.

— Хватит, — сказал кто-то.

Он опустил пластину.

Никто не сказал, что это бесполезно.

Такие слова им тоже были не нужны.

Ночью стало холоднее. Люди легли ближе друг к другу — не из нежности, просто тело рядом давало тепло.

Несколько человек оставались у дальней щели, где воздух проходил сильнее. Если поток исчезнет, нужно было разбудить всех сразу.

Если усилится — тоже.

Если появится запах дыма — тем более.

Гора научила их уважать изменения.

Лада лежала у стены.

Сон не приходил.

Сердце работало неровно. Не опасно прямо сейчас. Просто напоминало о себе слишком отчётливо.

Она приложила ладонь к груди.

Под пальцами чувствовались рёбра.

Раньше так не было.

Все похудели.

У некоторых лица стали острыми. У мужчины, который ходил за клубнями, ремень уже не держал штаны без дополнительного узла. Женщина рядом с Ладой обмотала запястье тканью, потому что браслет соскальзывал с руки.

Одиннадцать живых.

Пока.

Лада ненавидела это слово.

На «Альтаире» оно, наверное, звучало так же часто.

Пока есть воздух.

Пока есть питание.

Пока держится корпус.

Здесь всё было проще.

Пока есть вода.

Пока можно найти что-то съедобное.

Пока потолок не решил стать полом.

Пока кто-нибудь достаточно сильный, чтобы идти наружу, не пришёл за ними.

Мысль о Савине вернулась сама.

Она представила его не таким, каким видела в последний раз.

А таким, каким он мог стать сейчас.

Ещё больше чужой ткани.

Ещё меньше человеческой формы.

Возможно, новые органы.

Новые корни.

Новые движения, которые невозможно принять за человеческие.

И всё тот же раздражённый голос, когда кто-то делает глупость.

Лада неожиданно улыбнулась. Слабо, больно, но улыбнулась.

— Чего? — спросила женщина рядом.

— Ничего.

— Тогда не трать силы.

— Хороший совет.

— Бесплатный.

— Значит, подозрительный.

Женщина тихо фыркнула и отвернулась.

Через некоторое время камера затихла.

Капли продолжали падать.

Вода текла по старым трещинам.

Где-то глубже в горе иногда проходила слабая дрожь.

Не шаги.

Не ответ.

Просто камень жил своей медленной жизнью.

У завала лежала костяная пластина.

Утром кто-нибудь снова возьмёт её.

Стукнет три раза.

Потом два.

Потом три.

И будет ждать.

Не потому, что был уверен.

А потому, что если перестать стучать, возвращаться действительно станет некому.

Глава 1 — Назад

Я уходил от «Альтаира» медленно. Слово «уходил» вообще звучало слишком уверенно для того, что я делал. Я скорее последовательно переносил себя с одного участка мёртвой земли на другой и каждый раз проверял, не решил ли организм на этом закончить сотрудничество.

Корабль оставался за спиной. Я не оборачивался первые минут двадцать. Не потому, что боялся передумать. Передумывать было поздно. Двадцать человек внутри получили воздух, воду, питание, закрытые входы и время. Не безопасность — на этой планете я уже перестал использовать это слово даже мысленно. Но время — да. Время у них было.

У меня — тоже, если тело не возражало.

Оно возражало.

Правое плечо слушалось с задержкой. Я поднимал руку, а ощущение положения конечности приходило чуть позже, как плохая связь с собственным мясом. Пальцы работали. Локоть сгибался. Этого хватало, чтобы не считать руку декоративной.

Левый корень был коротким толстым крюком. Хорошим упором, плохой заменой тому, что когда-то могло тянуться дальше тела. Правый остался коротким фиксатором возле бока. Сильным, но почти слепым. Я чувствовал давление, натяжение, грубый контакт — и мало что ещё.

Кислотная железа была пустой. Костяной магазин — тоже. Энергетический орган существовал, проводящие пути никуда не делись, но внутри было так же пусто, как в давно отключённой батарее.

Перегрузка? Можно было попробовать. Один раз. Наверное. После чего очень быстро выяснить, какие органы организм готов съесть первыми, чтобы оплатить мою глупость.

Я не пробовал.

Вместо этого шёл.

Под ногами хрустела тонкая чёрная корка. Когда-то здесь была трава или её местный аналог. Потом пришёл огонь. Потом пепел намок, высох, снова намок и превратился в ломкую поверхность, под которой пряталась жирная серая грязь.

Левая стопа провалилась по щиколотку.

Я дёрнулся, слишком резко перенёс вес на правую ногу и сразу получил тупую боль в колене.

— Отлично.

Голос прозвучал хрипло.

После корабельного воздуха наружный холод резал горло. В нём пахло мокрым камнем, гарью и чем-то металлическим. Запах «Альтаира» ещё держался на коже: стерилизационные смеси, кровь, пластик, горелая изоляция. Ветер постепенно сдирал его.

Я вытащил ногу из грязи и постоял, пока дрожь в бедре не ушла.

Интерфейс только подтвердил то, что тело и без него сообщало каждым шагом: воды и питательной массы мало, энергии, кислоты и шил нет. Несколько метров подъёма давали о собственном состоянии куда более подробный отчёт.

Я продолжил.

Направление я знал не по карте, не по спутнику и не по красивой стрелке перед глазами. По местности.

Вдали тянулась горная гряда. Между ней и кораблём лежала земля, которую я уже проходил в другую сторону. Тогда ориентиры были другими. Где-то торчал расколотый каменный зубец. Где-то ручей резал склон. Где-то чёрные деревья стояли плотной полосой.

Теперь часть зубцов обрушилась, ручья местами не было, а полоса деревьев закончилась широкой проплешиной, будто по ней протащили раскалённый нож.

Пожары после падения корабля не просто выжгли лес. Они продолжали менять всё вокруг. Подгоревшие корни не держали почву. Склоны осыпались. Вода прокладывала новые каналы. Ветер таскал пепел по низинам и забивал им старые трещины.

Я несколько раз останавливался, чтобы не спутать знакомство с уверенностью.

Планета имела неприятную привычку исправлять мои карты без предупреждения.

Через какое-то время сухость во рту стала не раздражением, а отдельным ощущением.

Язык прилипал к нёбу.

Губы потрескались. При вдохе холодный воздух царапал слизистую. Сердце билось быстро, хотя я шёл медленнее обычного человека после тяжёлой смены.

Организм экономил, и это ощущалось во всём. Кожа почти не потела, дыхание стало неглубоким, мышцы не давали полной силы даже там, где не были повреждены. Броневая сетка не держала постоянную плотность: собиралась только там, где я переносил нагрузку или задевал камень, и почти сразу отпускала ткани.

Хорошо.

Значит, система ещё умела выбирать.

Плохо.

Значит, выбирать ей приходилось.

Я проверил две ампулы. Целы. Пальцы задержались на гладких корпусах чуть дольше необходимого.

На «Альтаире» мне хватило возможностей потратить их на себя.

Не потратил.

Теперь они весили почти ничего, но я чувствовал их сильнее, чем мёртвый повторитель и кусок погнутого металла.

Потому что у них была цель — если Лада и остальные живы. Это «если» шло рядом со мной с самого выхода, и я не пытался его прогнать.

Людей я оставил у горы давно.

Насколько давно — другой вопрос.

На корабле время быстро превратилось в последовательность событий. Отсек. Сигнал. Ещё один сигнал. Раненый. Смерть. Воздух. Вода. Горин. Чёрно-синяя линия.

До корабля было то же самое.

Дороги, бой, кормление, раны, чужой город, снова дорога.

Когда каждый следующий час может стать последним, календарь теряет уважение к себе.

Я помнил смены света, периоды сна, то, как долго заживали крупные повреждения и сколько раз организм проваливался в тяжёлое восстановление. Но сложить это в точное число дней уже не мог. Недели. Много недель.

Больше я себе не позволил.

Придумывать точную цифру только ради ощущения контроля было бы глупо.

А я сегодня решил экономить вообще всё.

Даже глупость.

Склон впереди стал положе.

Там, где раньше между камнями лежала сухая ложбина, теперь блестела вода.

Я сначала остановился, потом присел и ещё минуту просто смотрел, потому что на этой планете привычка радоваться воде без проверки могла однажды закончиться очень короткой биографией.

Небольшой поток шёл из-под серого осыпавшегося пласта. Вода собиралась в неровной каменной чаше и стекала дальше тонкой струёй. По краям лежал рыхлый снег или что-то очень похожее на снег — грязное, зернистое, пропитанное пеплом.

Талая вода.

Скорее всего.

Я коснулся поверхности левым корнем. Холод ударил в чувствительные ткани основания. Никакой боли, никакой немедленной химической реакции. Я подождал, потом набрал немного ладонью и понюхал.

Камень, пепел, слабый минеральный привкус. Ничего, от чего организм попытался бы немедленно закрыть слизистые.

Я отпил совсем немного.

Подождал ещё.

Тело отреагировало быстрее меня: спазм в горле, судорожное желание пить, расширившиеся сосуды под языком, будто организм пытался высосать влагу прямо из капли.

— Спокойно.

Я сказал это себе, но сам уже зачерпывал вторую порцию.

Жадно пить ледяную воду после обезвоживания было плохой идеей даже до того, как я стал этим.

Теперь организм мог исправлять часть ошибок.

Цена ошибки всё равно оставалась моей.

Я пил маленькими глотками.

Вода была настолько холодной, что зубы ныли. Она проходила по пищеводу ледяной полосой и ложилась в желудок тяжестью.

Через несколько минут сердце перестало молотить в горле.

Не стало нормальным.

Просто чуть успокоилось.

Я сидел возле каменной чаши, опираясь спиной на мокрый склон, и чувствовал, как тело распределяет полученное.

Сначала кровь, потом слизистые, затем ткани вокруг старых повреждений. Во рту стало не так сухо, зрение перестало слегка пульсировать в такт сердцу, а тупая боль под правой лопаткой ослабла.

Организм умел делать простые вещи.

Иногда это нравилось мне больше всего.

Вторая проблема сидела в животе. Голод уже не был пустотой — он стал болью, медленной, глубокой, злой.

Желудок давно не определял мои потребности. После всех перестроек чувство голода приходило отовсюду: из крупных мышц, печени, костного мозга, корней, желез. Будто всё тело одновременно спрашивало, не собираюсь ли я наконец перестать тратить его на приключения.

Я осмотрел берег.

Растительность вокруг воды пережила пожар хуже, чем камни, но лучше, чем лес.

В трещинах росли низкие тёмно-зелёные пластины. Не листья. Скорее толстые мясистые лепёшки, прижатые к земле. По краям на них лежал пепел, середина оставалась влажной.

Я уже встречал похожую местную растительную массу раньше. Не именно эту форму — я не был ботаником даже на Земле, а здесь тем более не собирался строить карьеру по внешнему сходству.

Но химический анализ собственного организма хотя бы позволял сначала проверить, не ядовито ли это.

Я сорвал небольшой кусок.

Из разрыва выступила прозрачная слизь.

Запах — минеральный, терпкий, с чем-то вроде сырой картошки.

Я коснулся слизью кончика языка.

Горечь.

Соли.

Немного сложных сахаров.

Слабый раздражитель, который печень и слизистая уже умели обрабатывать.

Не еда.

Но материал.

Я съел кусок.

Потом второй.

Жевать это было всё равно что пережёвывать мокрую резину, которую кто-то вымачивал в земле. Мякоть скрипела на зубах мелкими минеральными включениями.

— Ресторан снова держит марку.

Никто не оценил.

Хорошо.

Я тоже.

Я собирал только то, что росло плотными пятнами возле воды, не вычищая участок полностью. Не из экологической сознательности.

Просто неизвестно, сколько мне ещё придётся возвращаться к этой луже.

Через несколько минут слабость не исчезла, но перестала расти. Организм забрал воду и растворимые вещества быстро, более тяжёлая масса легла в переработку. Этого было недостаточно, и я почувствовал это сразу: костяной магазин остался пустым, кислотная железа не дала даже знакомого давления, энергетический орган молчал. Тело выбрало кровь, воду и ремонт.

Правильный выбор.

Я бы сделал так же.

Шорох раздался справа.

Тихий.

Снизу.

Я замер.

Правую руку поднял не до конца. Левый корень оторвался от земли и чуть развернулся к звуку.

Шорох повторился.

Между двумя камнями шевельнулся пепел.

Из щели высунулась узкая голова размером с мой кулак.

Существо было небольшим. Длинное тело пряталось под камнем. Кожа серо-бурая, почти сливалась с грязью. Передняя часть морды закрывалась двумя твёрдыми пластинами, которые расходились в стороны, когда оно принюхивалось.

Падальщик.

Так я решил по запаху, когда ветер донёс до меня его дыхание и то, чем была испачкана морда.

Старая кровь.

Гниющая ткань.

Он смотрел не на меня.

На растительную массу в моей руке.

Потом всё-таки почувствовал меня целиком.

Пластины на морде сомкнулись.

Существо попятилось.

Умное решение.

Я был медленнее, чем обычно.

Но оно об этом не знало.

Падальщик дёрнулся в щель.

Я бросил кусок растения чуть левее.

Он остановился.

Не вышел.

Только голова снова показалась между камнями.

— Давай, — прошептал я. — Сделаем вид, что это честная сделка.

Я отодвинулся на полшага.

Существо вытянуло переднюю часть тела.

Четыре короткие лапы.

Длинный гибкий корпус.

Ещё пара конечностей ближе к хвосту.

Ничего впечатляющего.

Размером с крупную собаку, если собаку кто-то собрал по памяти и ошибся в количестве деталей.

Оно добралось до брошенной мякоти и прижало её передними лапами.

Я не включал перегрузку.

Не пытался делать рывок.

Просто дал ему начать есть.

Потом левый корень коротко ударил сверху.

Крюк был недлинным, зато сильным.

Раздался хруст.

Падальщик дёрнулся, задние лапы заскребли по камню. Я навалился коленом, поймал шею левой рукой и быстро довернул.

Тело обмякло.

Сердце у меня колотилось так, будто я победил что-то достойное уважения.

Я несколько секунд стоял над маленькой тушей и тяжело дышал.

— Никому не расскажем.

Правое плечо после одного движения ныло.

В бедре дрожали мышцы.

Когда-то такого противника я бы даже не счёл боем.

Сейчас это и не было боем.

Это была проверка реальности.

Реальность сообщила, что я голодный идиот с хорошими остаточными функциями.

Я подтянул тушу к воде.

Поглощение началось без задержки.

Корневые ткани раскрылись на контакте. Не широко. Не жадной сетью, как после хорошего кормления. Организм экономил даже здесь.

Сначала жидкость.

Потом кровь.

Потом мягкие ткани.

Тепло пошло вверх от корня к боку.

Живот свело.

Рот наполнился слюной, хотя я ничего не жевал.

Запах свежей крови стал почти болезненно приятным.

Вот это мне не нравилось.

Не сам голод.

К нему я давно привыкнуть не смог, но хотя бы понимал.

Нравилась мне всё меньше нормальность происходящего.

Убил.

Прижал.

Корень вскрыл ткани, и организм потянул из них всё пригодное, быстро превращая чужое мясо в материал для ремонта.

Без отвращения организма.

Отвращение оставалось только у меня.

И то не всегда успевало.

Я смотрел на серую воду и ждал, пока падальщик станет легче.

Через несколько минут тепло стало сильнее. Под кожей правого плеча начался зуд.

Старые микротрещины в мышцах и соединительной ткани закрывались. Сосуды расширялись, пропуская кровь в участки, которые до этого организм держал на минимуме. Боль под лопаткой стала тупее, в правом корне появилось чуть больше давления. Чувствительность не вернулась, длина не изменилась, левый крюк тоже не стал длиннее.

И это было хорошо.

Если после каждой съеденной ящерицы у меня начинало расти что-то новое, я бы давно перестал проходить в двери.

Остатки туши уменьшались.

Я остановил поглощение раньше, чем организм захотел.

Не потому, что наелся.

До этого было далеко.

Просто запах от разорванной ткани уже расходился по ложбине.

А я не знал, кто здесь считает падальщика падалью.

Я поднялся.

Мир слегка качнулся.

Потом выровнялся.

Лучше.

Ненамного.

Но лучше.

Я снова напился.