Адаптивный пожиратель 3

Пролог

Красная линия над карантинной переборкой горела уже несколько минут.

Марина Волкова всё ещё смотрела на неё, хотя смотреть было не на что. Гладкий металл. Сварной шов, почерневший после пожара. Белая надпись, успевшая смениться дважды и теперь застывшая на одном сообщении:

КАРАНТИННЫЙ ОБЪЕКТ ПЕРЕНАПРАВЛЕН.

ДОСТУП ЭКИПАЖА ЗАКРЫТ.

За дверью не было слышно Савина. Не доносились шаги, удары или скрежет корней по обшивке. Только глубоко в корпусе работали насосы. Они включались неравномерно: один набирал обороты, захлёбывался, замолкал, потом его подхватывал другой. Воздух шёл рывками, пах старой изоляцией, кровью и горелым пластиком.

Марина убрала ладонь с переборки. На коже осталась серая пыль.

— Хватит смотреть, — сказала женщина из медицинской капсулы. — Дверь от этого не откроется.

Голос был слабым, но раздражение в нём держалось лучше давления.

Капсулу закрепили поперёк наклонного коридора двумя ремнями и куском грузовой сетки. После падения «Альтаир» лежал на боку, поэтому бывший пол превратился в стену, а аварийная дорожка тянулась по переборке под углом. Любая незакреплённая вещь медленно ползла вниз: инструменты, бинты, гильзы, капли крови.

Женщина лежала под прозрачной крышкой, открытой наполовину. Волосы у неё были короткие, почти седые от пыли, а на левом запястье болталась синяя лента. Даже сейчас она пыталась подтянуть ремень, удерживающий капсулу.

— Имя, — сказала Марина.

Женщина моргнула.

— Что?

— Я видела тебя возле медицинского сектора. Имя не спросила.

— Надежда Соколова. Медицинский техник. Если официально — специалист по обслуживанию автономных комплексов. Если честно — человек, который чинит то, что врачи ломают в панике.

— Очень полезная профессия.

— Была. До того как корабль лёг набок, а у меня треснули два ребра.

Надежда кивнула на индикатор капсулы.

— И насос снова теряет давление. Не стой возле двери. Подай жёлтый фиксатор.

Марина нашла фиксатор среди инструментов и передала через щель крышки. Соколова вставила его в боковой привод, провернула двумя пальцами и поморщилась. Под прозрачной пластиной на её боку темнел широкий кровоподтёк.

— Работает? — спросила Марина.

— Теперь да. Пока.

Слово повисло в коридоре. Пока работала вентиляция. Пока держались переборки. Пока Антон не захлебнулся собственной кровью. Пока Руденко говорил человеческим голосом. Пока Савин оставался за дверью. Пока Горин не вернулся.

Марина повернулась к остальным.

Пятнадцать человек занимали проход от карантинной переборки до открытого сервисного люка. Кто-то сидел, упираясь ногами в поручни. Кто-то держал раненых. Девочка в слишком большом комбинезоне прижималась к женщине с перевязанной головой и смотрела на серые волокна в швах корпуса.

Антон лежал на свернутой теплоизоляции. Его плечо и бок стянули коагуляционными повязками, но ткань под ним всё равно темнела. Возле головы мигал маленький медицинский блок. Каждый третий вдох прибор подталкивал воздух в маску.

Седой мужчина с ломом стоял ближе всех к карантинной двери.

— Он ушёл? — спросил мужчина с рассечённой щекой.

— Да, — ответила Марина.

— Ты видела, куда?

— Я видела, как закрылась дверь.

— Значит, не видела.

Седой постучал ломом по переборке.

— Может, эта тварь сидит в двух метрах и ждёт, пока мы отвернёмся.

Девочка вздрогнула.

Марина посмотрела на лом.

— Ещё раз ударишь по герметичной двери — останешься без него.

— Боишься, что позовём твоего спасителя?

— Боюсь, что ты повредишь единственное, что отделяет нас от карантинного маршрута.

— Он и есть карантин.

— Он только что дал нам воздух.

— Он смотрел на Антона так, будто решал, с какой стороны начать.

В коридоре стало тише. Марина видела этот взгляд. Савин замер рядом с раненым всего на мгновение. Корни приподнялись. Серые линии под кожей потемнели. Его губы разошлись, будто запах крови вызвал голод раньше мысли.

А потом он отступил. Не отвернулся, не сделал вид, что ничего не произошло. Просто заставил себя сделать шаг назад. Это пугало сильнее, чем если бы он оказался обычным чудовищем. Чудовище не выбирало. Савин выбирал каждый раз — и каждый раз пока выбирал не есть людей.

Марина подняла карабин. Не направила на седого — просто показала, что оружие у неё всё ещё есть.

— Он мог взять кровь Антона. Мог забрать ампулы из Е-4. Мог бросить нас без воздуха и уйти к горе. Ничего из этого он не сделал.

— Пока, — повторил седой.

— Да. Пока. Как и все мы. Ты тоже пока не убил соседа из-за воды. Я пока не выстрелила в тебя за лом. Руденко пока говорит с нами. Это не повод разбивать двери.

Мужчина с рассечённой щекой посмотрел на карабин.

— Ты сама держала его на прицеле.

Марина не ответила сразу. Именно это Савин увидел последним. Не благодарность. Не доверие. Ствол у её плеча и палец рядом со спуском.

Она могла объяснить себе, что отвечала за пятнадцать людей, что Савин был заражён, изменён и слишком силён, что один ошибочный рывок его корней превратил бы коридор в бойню. Объяснения не меняли того, что он ушёл один.

— Держала, — сказала Марина. — И он всё равно закрыл дверь с той стороны.

Седой отвёл взгляд. Вентиляция кашлянула. Из решётки вылетело облако пыли. Люди одновременно закрыли лица. Антон закашлялся под маской, медицинский блок запищал, а капсула Надежды качнулась на ремнях.

— Насос переключился, — сказала Соколова. — Поток слабее.

Из стены пришёл голос:

— Переносите людей в Б-двенадцать.

Девочка вскрикнула. Седой поднял лом.

Белая линия прошла по серо-чёрной ткани, вросшей в шов корпуса. Голос Руденко звучал сразу из панели, пола и дальней переборки. Где-то за несколькими слоями металла лежало его тело, соединённое с защитными волокнами «Альтаира».

— Не бей, — сказала Марина.

— Оно полезло из стены.

— Это Руденко.

— Я это слышу, — отозвался он. — И был бы благодарен, если бы меня перестали обсуждать как плесень.

— Где ты? — спросила Марина.

— Основная масса у распределителя. Чувствительные волокна дошли до этого коридора. Б-двенадцать держит давление лучше. Медицинская ниша получает питание. Внешняя переборка деформирована, но замки закрыты.

— Откуда данные?

— Датчики давления. Вибрация приводов. Температура магистралей.

Седой сделал шаг назад от стены.

— Он чувствует корабль.

— Я чувствую ткань, с которой сросся, — сказал Руденко. — Это не делает меня кораблём.

— Пока.

— Ещё раз скажешь это слово, я отключу тебе свет.

Седой уставился на белую линию.

— Можешь?

— Нет. Но на секунду стало приятнее.

У Надежды вырвался короткий смешок. Он сразу перешёл в болезненный вдох.

— Руденко, — сказала она. — Б-двенадцать, медицинская ниша. Там есть работающий кислородный блок?

— Один. Поток нестабилен.

— Значит, Антона туда первым. Мою капсулу можно отключить от этой линии на несколько минут.

Марина посмотрела на индикаторы.

— Уверена?

— Нет. Но если мы останемся здесь, уверенность нам не понадобится.

Она потянулась к боковой панели. Пальцы дрожали, но движения оставались точными.

— Снимите с нижнего крепления красный ремень. Синий не трогать — он держит аккумулятор. И не переворачивайте меня головой вниз. Мне уже хватило новых впечатлений.

Люди начали двигаться. Марина распределила тех, кто ещё мог работать. Двое подхватили Антона на теплоизоляции. Ещё трое взялись за капсулу Надежды. Девочку поставили в середину группы. Мужчине с рассечённой щекой достался медицинский блок. Седому оставили лом, но отправили впереди проверять крепления.

Первые метры прошли медленно.

Наклонный коридор был собран для людей, идущих по ровному полу, а не карабкающихся вдоль бывшей стены. Поручни находились то под коленями, то над головой. Кабели свисали поперёк прохода. В одном месте из разрыва обшивки торчала острая направляющая.

Капсула Надежды скользнула. Трое мужчин удержали её, но гладкий корпус потянул их вниз. Один сорвался с поручня. Медицинская капсула ударилась краем о переборку и развернулась.

Серые волокна вышли из шва.

Они обвили нижнюю направляющую капсулы, натянулись и остановили падение.

Люди замерли. Волокна были матовыми, с чёрными прожилками. Они сокращались короткими волнами, передавая нагрузку в корпус.

Седой поднял лом.

Марина упёрла ствол ему в грудь.

— Даже не думай.

— Оно лезет к ней.

— Оно держит капсулу, — сказала Надежда изнутри. — А ты мешаешь мне дышать своим героизмом.

Руденко заговорил из пола:

— Левое крепление капсулы повреждено. Волокна удержат вес. Перенесите верхний ремень на поручень через два метра.

— Ты управляешь ими? — спросила Марина.

— Частично. Основная реакция автоматическая. Ткань чувствует натяжение и закрывает разрывы. Я могу менять направление, пока сигнал проходит через мои нервы.

— А если перестанешь контролировать?

Белая линия на шве дрогнула.

— Тогда она продолжит удерживать ближайшую конструкцию. Или начнёт затягивать всё, что сочтёт повреждением. Поэтому лучше не проверять.

Не лучший ответ. Но честный.

Марина помогла перенести ремень. Волокна отпускали капсулу постепенно, когда нагрузка переходила на поручень. Ни одно не коснулось человеческой кожи.

Когда группа снова двинулась, Марина шла последней.

Карантинная дверь осталась далеко позади. Красная линия над ней превратилась в тонкую черту, потом скрылась за изгибом коридора. Оттуда не пришло ни звука.

— Руденко, — сказала Марина. — Горин.

Белая линия погасла. Несколько шагов никто не отвечал.

— Отдельного человеческого биосигнала нет, — произнёс Руденко.

— Это мы знаем.

— Есть свежая кровь в боковом сервисном канале. И перемещение массы.

— Какой массы?

— Больше человеческой. Она движется к носовым распределителям.

Мужчина с медицинским блоком остановился.

— Машина?

— Ритм не совпадает с ремонтными приводами.

— Живое?

— Часть нагрузки идёт по ногам. Часть — по стенам.

Седой сжал лом.

— Горин.

— Вероятно, — сказал Руденко.

— Савин сказал, что он жив, — напомнила Марина. — Значит, считаем, что жив.

Из глубины корпуса пришёл удар.

Не толчок земли. Не треск остывающего металла.

Что-то тяжёлое ударило по переборке изнутри.

Пауза.

Второй удар пришёл чуть правее. По стене прошла низкая вибрация. Руденко замолчал, будто прислушался всем телом.

— Он проверяет замки, — сказал он.

— Какие?

— Центрального сервисного маршрута. Если пройдёт, получит доступ к вспомогательному распределителю.

— Что он сможет отключить?

— Воздух. Охлаждение. Датчики глубоких секций. Не всё сразу, если автоматика ещё соблюдает ограничения.

— А если не соблюдает?

— Тогда всё, до чего дотянется.

Надежда Соколова закрыла глаза на несколько секунд. Потом открыла и посмотрела на Марину через прозрачную крышку.

— В Е-4 лежит женщина.

— Елена Воронова.

— Её охлаждение зависит от вспомогательной линии?

— Частично, — ответил Руденко.

— Значит, он пойдёт туда.

— Горин? — спросила Марина.

— Савин.

Это прозвучало не как надежда. Как расчёт.

Марина посмотрела назад, туда, где за несколькими переборками оставалась красная карантинная дверь.

— Он не знает, что питание просело.

— Узнает, — сказал Руденко. — Внутренний модуль связан с сервисной телеметрией.

— А связь с нами?

— Основной канал закрыт. Могу попытаться протянуть сигнал через защитную ткань, но Горин заметит нагрузку.

— Не надо. Пока не надо.

Седой усмехнулся.

— Оставим чудовище без информации?

— Оставим Горина без дороги к нам.

— Удобно.

Марина резко повернулась.

— Удобно было бы, если бы Савин вошёл сюда, забрал оружие и приказал нам молчать. Он этого не сделал. Удобно было бы, если бы Руденко оказался обычным человеком, а корабль лежал ровно. Этого тоже нет. У нас осталось только выбирать, какая плохая возможность убьёт меньше людей.

Надежда постучала пальцем по крышке.

— Потом поспорите. У Антона падает насыщение.

Они продолжили путь.

Б-двенадцать встретил их тёмным прямоугольником шлюза. Внутри сохранились две лампы. Одна горела ровно, вторая мерцала. Воздух был холоднее, но не такой сухой. На стенах висели спальные ячейки, теперь стоявшие боком. Между ними протянули грузовые сетки, превратив помещение в несколько узких площадок.

Марина вошла первой. Проверила углы, открытые панели, вентиляционные решётки. В дальней стене серела защитная ткань, но наружу не выходила.

— Чисто, — сказала она.

— Относительно, — поправил Руденко из стены.

Антона перенесли к медицинской нише. Надежду закрепили рядом. Соколова потребовала открыть крышку полностью, хотя при каждом движении её лицо белело.

— Лежи, — сказала Марина.

— Лежать буду, когда вы перестанете путать коагулянт с герметиком.

Она показала на мужчину с рассечённой щекой.

— Ты. Сними повязку с Антона. Медленно. Если кровь пойдёт ярче — прижмёшь обратно. Девочку отведите к дальней сетке. Седой, ломом подопри нижний замок шлюза, раз уж так любишь им махать.

— Меня зовут Виктор, — сказал седой.

— Поздравляю. Подопри замок, Виктор.

Угол его рта дёрнулся.

Люди начали устраиваться.

Постепенно шум стал человеческим. Кашель. Шорох бинтов. Тихий плач. Спор из-за одного целого фильтра. Кто-то делил воду по глоткам. Кто-то пытался включить аварийный обогрев.

Марина стояла у входа и считала. Пятнадцать. Никто не потерялся в коридоре. Антон жив. Надежда жива. Девочка жива. Руденко отвечал. Савин оставался за дверью. Пятнадцать было хорошим числом только по сравнению с четырнадцатью.

На панели возле медицинской ниши появилась схема. Белые точки обозначали людей. Отдельно, за несколькими секциями, горела метка Е-4.

Линия охлаждения под ней дрогнула.

Один из двух белых сегментов погас.

Надежда увидела первой.

— Это не датчик.

Руденко ответил сразу:

— Нет. Падение потока подтверждено по магистрали.

— Насколько?

— Охлаждение сохраняется. Запас устойчивости уменьшается.

Марина подошла к панели.

— Горин?

— Из носового канала пришёл запрос на перераспределение питания. Служебный допуск повреждён, но часть автоматики его приняла.

— Чей допуск?

Пауза стала длиннее.

— Максим Горин. Инженерный доступ экипажа.

В помещении заговорили все одновременно.

Кто-то потребовал закрыть питание целиком. Кто-то — отключить Е-4, чтобы сохранить воздух. Виктор спросил, можно ли разрубить серую ткань и заставить Руденко замолчать. Девочка снова начала плакать.

Марина ударила прикладом по переборке.

— Тихо.

Шум оборвался.

— Воздух не трогаем. Е-4 не отключаем. Руденко ищет, куда Горин ведёт питание. Надежда занимается ранеными. Остальные укрепляют шлюз и готовят ручные приводы.

— А Савин? — спросил мужчина с рассечённой щекой.

Марина посмотрела на схему.

Отдельной метки Савина не было. Карантинный классификатор видел в нём объект, а не человека.

— Савин сделает то, что всегда делает, — сказала она. — Полезет туда, где хуже всего.

— Откуда ты знаешь?

Марина вспомнила его лицо перед закрытием двери. Усталое, серое, слишком спокойное для человека, оставляющего за спиной единственное место с людьми.

— Потому что иначе он ушёл бы к горе ещё вчера.

Свет мигнул.

Из стены пришёл резкий скрежет. Где-то в карантинном маршруте металл ударился о металл.

Один раз.

Потом ещё.

Не со стороны Горина.

Ближе.

За внутренней переборкой что-то двигалось вверх по сервисному каналу. Короткими рывками. С паузами, будто повреждённое тело искало опору.

Руденко заговорил тише:

— Это не Горин.

Марина подошла к стене.

— Савин?

— Масса меньше. Движение на двух ногах. Два дополнительных контакта со стенами. Один короткий, один длинный.

Левый корень и обожжённый правый.

В помещении никто не сказал ни слова.

Марина прижала ладонь к холодному металлу. На этот раз не позвала.

Савин всё равно не услышал бы.

За стеной снова прошла вибрация.

Он двигался в сторону Е-4.

Один.

А в носовой части Горин уже тянул к себе питание.

Глава 1 — Отсек

Вода закончилась быстрее, чем яд.

Я держал мягкий пакет в левой руке и смотрел, как последняя прозрачная полоска стекает к клапану. Можно было выпить всё сразу. Глоток за глотком, пока горло не перестанет скрипеть, а сухая кожа возле губ не станет похожа на человеческую.

Можно было оставить половину. Впереди находилась Е-4. За несколькими переборками лежала Елена Воронова, и охлаждение её кокона уже теряло питание. Ещё дальше оставались семь слабых сигналов. А за горой — Лада и люди, до которых я всё ещё не добрался.

Воды было меньше, чем задач. Ничего нового. Я отмерил три коротких глотка.

Жидкость показалась сладкой, хотя в ней не было сахара. Просто рот успел забыть вкус чистой воды. Я подержал её под языком, заставил себя не глотать сразу и только потом пропустил дальше.

Перерабатывающие камеры возле желудка сжались. Остатки ингибитора, введённого карантинной системой, сидели в крови холодными островками. Фильтрация уже собрала большую часть препарата в боковых сосудистых карманах, но без воды не могла разбавить и вывести остаток.

Я сел на бывшую стену сервисного модуля, которая после падения «Альтаира» стала полом, и прижал левую ладонь к животу.

— Фильтрация.

Доступная вода недостаточна для полной очистки.

Возможна частичная промывка с повышенной нагрузкой на печень.

— Какая неожиданность.

Я закрыл клапан пакета и закрепил его на поясе. Осталось меньше половины. Потом разрешил сосудистым камерам открыть отвод.

Холод прошёл от живота к правому боку. Печень сжалась так, будто между рёбрами провернули тупой крюк. Вены на левой руке потемнели. Из прокола, оставленного иглой карантинной машины, выступила мутная капля.

Я согнул руку. Капля стала длинной нитью, повисла на коже и упала на металл. Запах был медицинский, сладковатый и горький одновременно. Следующая вышла из трещины у ногтя.

Потом тело начало дрожать.

Не от холода. Мышцы пытались вытолкнуть воду через почки, кожу и повреждённые каналы, а воды было слишком мало. Сердце ускорилось. Энергетический орган под рёбрами остался пустым, но отозвался болезненным сокращением, будто тоже хотел участвовать в процессе и не знал, чем.

Я прижал плечо к стене и переждал. Перед глазами поплыли серые пятна. Броневая сетка под кожей рефлекторно напряглась вокруг груди, но я заставил её расслабиться. Сейчас она только мешала дыханию.

Получилось со второго раза. Ещё вчера вся сетка сжималась сразу, превращая торс в плохо подогнанный панцирь. Теперь отдельные участки уже слушались. Волокна у груди размягчились, а вокруг треснувшего ребра остались плотными.

Боль никуда не исчезла.

Зато вдох стал глубже.

Через несколько минут дрожь ослабла. Я вытер с ладони мутную влагу и посмотрел на неё.

Потраченная вода не вылечила меня. Она только уменьшила количество ингибитора, способного снова выключить мышцы в неподходящий момент.

Этого было достаточно, чтобы считать сделку удачной.

Сервисный модуль был размером с грузовой контейнер. Когда-то здесь хранили инструменты и принимали ремонтные бригады. После падения шкафы сорвало с креплений. Один лежал поперёк дальней стены, второй врезался в потолочную панель. Под ногами хрустели прозрачные обломки, металлическая стружка и засохшая пена.

Работала одна лампа. Она мигала в такт насосу за стеной. Второй источник света находился в моей правой ладони. Тонкие белые линии под кожей едва светились. Энергетический орган сохранился. Каналы к ладони тоже. Но после удара в центральном узле и разрыва чёрно-синей линии запас был пуст.

Белые каналы в ладони по-прежнему отзывались, но выдать им было нечего.

С остальными возможностями было не лучше. Костяной магазин под левым боком сохранился, но готовых шил в нём не было. Кислотная железа отзывалась, но без проверки я не знал, сколько секрета она успела восстановить. Сосудистая перегрузка оставалась доступной как механизм, но внутренний резерв был пуст. Попытка включить её сейчас означала бы ускорить сердце за счёт последних запасов воды и собственных мышц.

Стоило появиться воде и нормальной биомассе, расходуемые запасы начали бы возвращаться. Пока восстанавливать их было не из чего.

Я проверил вещи. Две ампулы лежали во внутреннем кармане под рёбрами, каждая в своей ячейке противоударного футляра. Стекло целое. Раствор прозрачный.

Треснувший кабельный ключ висел на шнуре у груди. Один зубец был погнут, второй сточился о замки города, а трещина пересекала корпус почти до середины.

Под одеждой оставался повторитель-накопитель. Без наружной сигнальной пластины он выглядел как обломок чёрного металла с коротким разъёмом. Заряд почти иссяк. Вне подключённой человеческой линии прибор молчал и больше не выдавал аварийный ритм.

Я не выбросил его. На этой планете бесполезные вещи иногда становились единственными полезными через несколько часов.

Правый корень лежал вдоль позвоночника короткой серой плетью. Потерянная длина не вернулась. Сращённый шов возле основания держался, чувствительность появилась только в первой трети. Я мог прижать корень к спине, отвести в сторону и использовать как короткую опору.

Точный захват оставался мечтой для более богатого белком будущего.

Левый корень работал нормально. Он прошёл по стене, ощупал швы, вентиляционную трубу и вибрацию насоса. Сигналы складывались в грубую карту модуля: за правой панелью двигался воздух, ниже работал слабый привод, впереди находилась пустота сервисного коридора.

Терминал на дальней стене снова мигнул. Я подошёл. Экран пережил падение лучше большинства людей. По диагонали шла трещина, нижний угол не реагировал на прикосновение, зато основная схема ещё работала.

В центре горел мой модуль.

Слева — жилой и медицинский сектор. Пятнадцать белых точек собрались в Б-12. Одна метка мигала неровно возле медицинской ниши. Антон или женщина в капсуле.

Отдельно находилась Е-4.

Её линия охлаждения потеряла один из двух рабочих сегментов.

Ещё глубже на карте мерцали семь слабых отметок: две в D-7, три в D-11, две в G-3.

Пока я смотрел, одна из точек D-11 погасла. Через несколько секунд вернулась. Потом исчезла соседняя.

Это не означало смерть. Сенсорная линия теряла питание. Но разница между мёртвым человеком и человеком, которого перестали видеть датчики, была полезна только до момента, когда приходилось выбирать маршрут.

На схеме появилась красная ветвь.

Она шла от носового сервисного канала к вспомогательному распределителю. Рядом возникло короткое сообщение:

ЗАПРОС НА ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ ПИТАНИЯ.

ИСТОЧНИК: СЛУЖЕБНЫЙ ПРОФИЛЬ ЭКИПАЖА.

ДОПУСК ПОВРЕЖДЁН.

Под строкой стояло имя.

**М. ГОРИН.**

Я коснулся экрана.

Схема развернулась. Красная ветвь уже забирала энергию с глубоких датчиков. Следующей была линия Е-4. Потом — вспомогательный воздушный узел Б-12.

Горин не бил по людям напрямую. Пока. Он выдёргивал по одному проводу из системы, которая держала их живыми.

Так было проще. Не нужно ломать дверь, если можно заставить тех, кто внутри, открыть её самим.

Я попытался закрыть запрос. Терминал потребовал командный доступ. Код Елены 9К47В2 открыл внешнее обслуживание, но не дал права отменять служебный профиль. Кабельный ключ вошёл в разъём только наполовину. Погнутый зубец заскрежетал о контакт.

Я надавил. Металл треснул. Не ключ целиком — пока только внутренняя пластина. На экране появилась новая строка:

ТЕХНИЧЕСКИЙ ДОСТУП ПОДТВЕРЖДЁН ЧАСТИЧНО.

ДОСТУПНО: ПРОСМОТР, ЛОКАЛЬНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ.

— Щедро.

Я выбрал карту сервисных маршрутов.

Прямой путь к Е-4 был закрыт карантином. Маршрут к людям тоже. Оставался узкий обход через вспомогательный воздушный узел и внешний технический люк. Люк находился за дальней панелью модуля, и я уже чувствовал пустоту за ней левым корнем.

Проблема заключалась в том, что панель держала давление.

Если сорвать её сразу, воздух модуля уйдёт в сервисный коридор. Там давление могло быть нормальным. Могло быть ниже. Могло отсутствовать совсем.

Терминал показывал зелёный контур только до первого изгиба. Дальше датчики не отвечали.