Я тебя так ненавижу, что, наверное, влюблюсь. Часть 2-я

1 глава

Спустя три недели пребывания в Москве Алексей Александрович Николаев понял, что безнадёжно влюбился.

В первые дни дядюшка его, следуя указаниям двоюродного (или троюродного, или четвероюродного — это как считать) племянника, полученным письменно и не допускающим иного понимания, кроме как строгого и неусыпного контроля за непутевым родственником, держал Алексея взаперти и не допускал до его дверей свою юную дочь, дабы её слуха не донеслась грубая, если не сказать грязная, брань, вылетающая из уст юноши, воспитанного самой Ольгой Павловной Николаевой, которую Анатолий Фёдорович хоть и видел всего пару раз за всю жизнь, но боялся и уважал до смерти. Тьфу, тьфу, тьфу. Вспомнил, нечистую. Не к добру.

Однако постепенно молодой Николаев успокоился и, казалось, смирился со своей судьбой, что тронуло доброе сердце Анатолия Фёдоровича, и он впервые дозволил Алексею отзавтракать с его семьёй.

Так и произошла судьбоносная встреча Алексея Александровича и Полины Анатольевны, которая, без сомнения, будет иметь наиважнейшее значение для всего дальнейшего повествования в целом, и судьбы Марии Игоревны, известной в узких кругах, как Глинской, в частности. И, кто знает, если бы Анатолий Фёдорович мог предвидеть такой исход, позволил бы сей достойный господин двоюродному (да даже если и четвероюродному) племяннику в то злополучное утро вкушать яйцо всмятку в его в высшей степени достойном жилище.

Анатолий Федорович Милосердов приходился не то троюродным, не то четвероюродным братом Александру Петровичу Николаеву.

Милосердовы в прошлом веке перешли в стан паршивых овец, чему в душе сам Анатолий Федорович был несказанно рад.

Дело том, что прабабка Анатолия Федоровича, которая приходилось родной сестрой (кажется) прадеду Александра Петровича Николаева, вышла замуж за Фёдора Милосердова и родила от него ребёнка, не проявившего в положенный срок никаких талантов к телепортации. Худшие опасения подтвердились, когда после помолвки с благородной Анастасией Соболевой, он и не подумал перенестись, как все прочие нормальные члены его семьи, в будущее. Разъярённые несостоявшиеся родственники Соболевы помолвку, разумеется, разорвали, и со временем Коля Милосердов женился на порядочной, но обычной девушке Надежде.

И была ещё надежда (недаром ему подобрали невесту с таким именем), что способности вновь обнаружатся у потомков невезучего Фёдора Милосердова, но до сего момента им — надеждам на Надежду — не суждено было сбыться.

Дети рождались крепкие, здоровые, но совершенно бездарные к перемещениям и потому

неинтересные сообществу особенных семейств.

И слава Богу.

Сам Анатолий Федорович был счастливо женат на милейшей Ефросинье Андреевне, чей ум был не засорен вечными знаниями, а плечи не отягощены ответственностью за человечество.

Поэтому и единственную дочь Полину Анатолий Федорович растил в блаженном неведении. Меньше знает, крепче спит.

Все прочие особые семьи Анатолия Милосердова откровенно призирали, на сборища свои

особые не приглашали, проблемами мирового устройства не донимали.

И слава Богу!

Все, кроме, невесть почему, семейки Николаевых.

И все-таки, если бы не врожденная доброта Анатолия Федоровича, которая распахнула двери его дома и, как следствие, сердце его дочери перед юным Алексеем Александровичем, то можно было откровенно и твёрдо заявить, что странная дружба с Николаевым-старшим не слишком нарушала душевный покой старика Милосердова.

Старику, к слову сказать, было сорок пять лет, и выглядел он чуть старше своего возраста только потому, что добрые люди всегда стареют быстрее, чем злые.

Своими наивными добрыми глазами, которые окружали тоненькие, игривые морщинки, он рассмотрел очевидную даже для самого распоследнего слуги влюблённость между молодыми людьми, когда уже решительно ничего нельзя было сделать.

Но сдаваться без сражения обычно не склонный к боевым действиям Анатолий Федорович на сей раз не собирался.

Этот союз мог стать угрозой хрупкого благополучия его семейства, ведь, во-первых, Полина узнала бы нежно оберегаемую отцом тайну своего происхождения, а, во-вторых, могла дать потомство, способное вернуть Милосердовым расположение и интерес особых семейств.

Единственно поэтому добрейший Анатолий Федорович решил разлучить молодых, а пылкий и влюблённый по уши Алексей, заметил охлаждение к нему будущего, как он надеялся, родственника, и стал придумывать способ, как воссоединиться с возлюбленной, обойдя (или, по-иному, забив благополучно на…) обязательства, наложенные на него рождением (о, бедная, бедная Ольга Павловна).

Именно эти думы штриховали печалью его лицо, когда, прогуливаясь по Тверскому бульвару, от вдруг услышал тихое «пссс».

В первый момент Алексей не придал этому «пссс» особого значения. Когда «пссс» повторилось, он рассеянно решил, что какой-то хозяин подзывает к себе разгулявшегося пса, и не прервал ни своей прогулки, ни тяжкой для его юной и беспечной головы думы.

Тогда «пссс» стало раздражённым, а из-за толстого ствола дуба, которому недолго оставалось стоять на своем месте, появилась женская рука в перчатке. Руке повезло (или ее обладательница чётко рассчитала момент появления юноши), но она крепко схватила Алексея за рукав и притянула к себе.

Не ожидавший нападения Алексей успел только охнуть от удивления.

Но ещё больше он удивился, когда оказался лицом к лицу с красной от ветра, холода и досады Марией Игоревной Глинской.

— Вы?! Тут?! — выпалил растерянно Алексей, и мысль его тут же бешено заработала в другом направлении. — Как вы меня нашли?

Ему, что толку скрывать, льстила страсть, которою он разжег в сердце этой очаровательной (но не такой, конечно, очаровательной, как Полина Милосердова, отругал себя Алексей за то, что отметил достоинства другой) женщины. Презреть стыд, условности, само общество и броситься искать его в огромной Москве! Какая женщина! И ведь найди она Алексея до того, как он, отпив кофе, встретился с лукавым взглядом Полины Анатольевны, то сейчас, верно, не было бы более счастливого человека, чем Алексей Николаев.

Как романтичен и возвышен был бы этот момент воссоединения возлюбленных! Сам Карамзин — да что там старик Карамзин — сам Жуковский не смог бы пройти мимо такого сюжета.

Но… увы… Мария Игоревна прибыла слишком поздно. Ведь теперь уже ничто (ничто, ничто и никто — проговорил Алексей про себя, не сводя глаз с припухших губ Марии Игоревны) не способно изгнать из его сердца образа милой Поленьки.

— Но как вы тут?! Как вы меня нашли?

А вот это был хороший вопрос. Чтобы разыскать Алексея, Маша не один день провела поблизости самых модных мест старой Москвы, вычислить которые не составило особого труда даже без специального исторического образования. И просто отлично, что Москва начала девятнадцатого века такая маленькая. Во истину деревня! В современном Маше мегаполисе пришлось бы повозиться.

Впрочем, в двадцать первом веке Маша бы особо и не заморачивалась. Поручила бы все заботы Егору, и уже к вечеру адрес Алексея, а то и он сам, лежал перед ней на столе.

И все же, как ни мала была Москва, Маше пришлось по ней побегать. Она едва не взвыла от радости, когда после часового стояния (ну, хорошо, и немного прыгания) на месте, где памятник еще не рожденного сейчас Есенина станет одной из главных достопримечательностей Тверского бульвара, узнала в высоком ладном господине беспутного негодяя Алешку!

2 глава

А негодяй Алексей, меж тем, не замечая с каким нетерпением, иронией и презрением одновременно смотрит на него Маша, продолжал размышлять вслух:

— Конечно, я ценю вашу храбрость и отчаянность, которая, как мне кажется, не свойственна барышням моего времени…

«Это он Евгения Онегина ещё не читал», — перебила его мысленно Маша.

— … и я не могу не отметить, что со времени нашей последней встречи вы стали ещё краше.., — «разумеется, девушкам очень идет, когда все, кому не лень, пытаются их убить!» — однако я, как честный человек.., — «Чего?!» — должен вас предупредить. В моей жизни произошли некоторые изменения.., — Маша уже хотела остановить бессмысленный речевой поток, и потом долго радовалась, что не сделала этого. Алексей, в свою очередь, узнав подробности и истинную причину Машиного появления в Москве, ругал себя на чем свет стоит за болтливость. — Только здесь в Москве, неожиданно для себя, не желая того и не ища такого счастья, встретил ту, которая, я надеюсь, станет подругой моей до конца жизни!

Выпалив столь длинную и витиеватую фразу, Алексей, вспотел. Впрочем, есть основания предполагать, что испариной он покрылся не от усилий и волнения, а от страха публичного скандала, который может закатить девица, привезенная братом Андреем из будущего.

Но Маша, несмотря на все неудобства, которые продолжала испытывать, стоя на холоде, не смогла сдержать смех при виде покрасневшего шеей и ушами Алексея.

— Вот свезло кому-то! — расхохоталась она так громко, как совершенно точно не пристально смеяться благовоспитанным девушкам в центре Москвы начала девятнадцатого века. Алексей, приняв Машино веселье за попытку подавить истерику, скромно потупил взор — что же он поделать может, если вызывает у девиц столь сильные эмоции. — И кто же эта счастливица? — скорее автоматически, чем действительно предполагая, что ответ сыграет в будущей в ее судьбе значительную роль, спросила Маша.

Алексей, все еще не уверенный, что Мария Игоревна оправилась от шока и готова принять горькую правду, ответил уклончиво.

— Дочь моего дальнего родственника, в доме которого я остановился, — «остановился!» Нет, голубчик, тебя привезли в этот дом связанного, злого и влюблённого в ту, что теперь стоит перед тобой.

Но и эти мысли Маша оставила при себе. Их светская беседа и так затянулась. Пора опускать мерзавца похотливого на землю.

— Ну совет да любовь, флаг в руки и горячий кирпич под зад, — Алексей не до конца понял, что Маша имеет ввиду, поэтому глупо улыбнулся в ответ. — Ты мне нужен…

— Но я уже сказал, — вяло запротестовал Алексей, только Маша на этот раз быстро его остановила.

— Да успокойся уже — не покушаюсь я на твое комиссарское тело! Мне помощь твоя нужна. Если бы не особые обстоятельства, ни за что бы ни к одному из вашей чёртовой семейки ни в жизнь бы не обратилась, — Маша врала. Врала самой себе. И чем больше она с ненавистью думала о Николаевых в целом, тем больше скучала об одном конкретном Николаеве. И это ее просто выбешивало.

— Какие особые обстоятельства? — Алексей, хоть и захлебывался от тщеславия и самовлюбленности, дураком все же не был. Он сразу почувствовал, что «ничего хорошего» слова «особые обстоятельства» ему не сулят.

Если честно, то Маша была не готова столкнуться в своей любимой Москве с этими самыми «особыми обстоятельствами», как, впрочем, и Агафья, которая хоть и прожила в девятнадцатом веке на тридцать с лишним лет дольше Маши, но в Москве бывала лишь проездом и, ее визиты были столь краткими, что ничего понять про москвичей того времени, она не успела.

А ведь надо было просто читать классиков. Грибоедов наше все. Но «Горе от ума» обе путешественницы читали давно, в рамках школьной программы. А зря. Тогда бы, кто знает, еще в дороге подумали, что станут делать по прибытии в столицу — без документов, связей, рекомендаций и знакомств.

Не говоря уже о том, что с ними, изо всех сил вцепившись в Агафью, в Москву приехала беглая крепостная.

Так-то при желании Николаевы могут Машу и в тюрьму упечь (неужели он на это способен? Ага, с другой стороны, вспомни, как сама его чуть снотворным на тот свет не отправила! Эх, сложная штука — эти настоящие чувства).

Разумеется, Маша не думала, что нарушает закон, когда усаживала ошарашенную Дарью в ворованные дрожки своего несостоявшегося жениха Бархатова.

Про дрожки — понимала, про Дарью — смутно. Поэтому от дрожек «три грации» были вынуждены избавиться еще при подъезде к Москве, а вместо этого нанять до ближайшей гостиницы извозчика.

Но от Дарьи избавиться Маше не позволило ее благородное сердце. И немножко совесть.

Впрочем, как выяснилось, Дарья далеко не единственная их проблема. Оказывается — и как только Маша могла об этом забыть! — женщина в девятнадцатом веке не обладает практически никакими правами, особенно если за ее спиной не стоят богатые и знаменитые родственники. Проблемы начались, едва они зашли в гостиницу…

— Как особые обстоятельства? — нетерпеливо повторил свой вопрос Алексей, у которого радость первой встречи, быстро сменилась досадой, которой он не хотел омрачать ни этот день, ни свою юность.

— Ты должен срочно найти хорошего врача, во-первых, помочь за нормальные деньги продать эти чертовы драгоценности, во-вторых, и...

— И всего-то? — циник, о существовании которого пылкий Алексей и не подозревал. наконец, открыто дал о себе знать

— Нет, не все, — плевать Маша на его нежные чувства хотела. — Ты поедешь с нами в Питер и поможешь вернуться домой в будущее. Только, — она угрожающе и предостерегающе одновременно подняла палец. — Чтобы никто из твоих об этом не знал. Особенно брат.

3 глава

Маша всерьез не думала, что Николаев будет ее преследовать. Он, наверное, уже много раз пожалел о своём предложении, которое сделал в благородной порыве. И не дал бы задний ход, даже если сама мысль о том, чтобы связать свою жизнь с Машей, казалась ему отвратительной и невыносимой.

Выбор его был не прост — предать то, во что он верил с младенчества и ради чего жил все тридцать с лишним лет, или бросить в беде, попавшую из-за него в прошлое Машу (хотя это как посмотреть, конечно). И как истинный рыцарь, Николаев не мог выбрать ни что иное, как жениться на взбалмошной хладнокровной эгоистке Маше Глинской.

Не раз в эти дни, вспоминая радость и лёгкость которые испытала, когда он предложил пожениться, Маша думала, а приняла бы она его благородную жертву, если бы не подвернулся шанс вернуться домой? И не находила ответ. Очень не хотелось думать о себе ещё хуже, чем есть на самом деле.

И все же Николаеву нечего знать, что она законтачилась с его младшим братом. Ему теперь вообще ничего о ней знать не надо.

О своём брате и тем более о просьбе Марии Игоревны сохранить её визит в тайне Алексей думал в последнюю очередь. Его не столько удивила просьба бывшей возлюбленной, сколько разочаровала. Теперь придётся искать причины, по которым он ей откажет, ведь не взваливать же на себя ответственность за эту женщину. Поможешь один раз, потом не отвяжешься. Они же такие беспомощные, такие слабые, такие бедненькие эти женщины. Ничего без мужчины не могут.

— Мария Игоревна, это так неожиданно. Но вы должны понять, — он не сомневался, что Маша должна его понять. Женщины такие чуткие! — Я никак, совершенно никак не могу поехать с вами в Санкт-Петербург! Моя избранница весьма впечатлительная девушка, а её отец так не расположен ко мне, что любое препятствие, особенно столь жестокое, как разлука, может разрушить наше счастье! Вы же понимаете, дорогая, нежная Мария Игоревна?

«Вот гад!», — подумала нежная Мария Игоревна и сощурилась. Этот ее взгляд означал верхнюю степень ярости, после которой Маша могла пойти на все ради достижения своей цели. Но Алексей, который, увы, знал Машу столь поверхностно, что искренне думал, будто Мария Игоревна вняла его словам и еще чуть-чуть, и слезы брызнут у нее из глаз от окончательного понимания того, что ее чары более не властны над ним, и поспешил достать платок.

— Нет, прошу вас, не надо слез. Я не стою их, поверьте. Я понимаю ваши чувства ко мне, но увы, жизнь так сложна и непредсказуема, — он философски закатил глаза и упустил момент, когда Маша не сильно, но ощутимо пихнула его грудь, чтобы привести в чувство.

— Эй, — уже совершенно другим тоном обиженного гимназиста воскликнул Алексей. — Больно же!

— Еще не больно, — хмыкнула Маша. — Но обязательно будет больно, если ты не замолчишь, перестанешь нести чушь и уяснишь, что я от тебя прошу, — Алексей, как уже было сказано, от идиотизма не страдал, поэтому, не переставая удивлённо хлопать глазами, в глубине которых затаилась обида на Машу, тем не менее, замолчал. — Да, ты прав, раньше я испытывала к тебе целую гамму чувств, среди которых презрение, разочарование и желание треснуть как следует по кумполу занимали не последнее место. Но это все в прошлом. Сейчас мне нужна просто твоя помощь. Врач, деньги и связи. Все. Совсем чуть-чуть, как видишь.

— Чуть-чуть, — повторил Алексей, не зная, как реагировать. Разве что рассмеяться. — Это невозможно, исключено. Да и денег у меня свободных нет. Это вам, Мария Игоревна, как раз к моему брату и надо.

— Деньги есть у меня, — с досадой отметив, что покраснела против воли при упоминании Николаева, сказала Маша. — Точнее драгоценности, которые мы можем превратить в большие деньги. Но не можем.

— Это как так? — не понял Алексей.

Маша разозлилась. Да что поделаешь, если в просвещенном девятнадцатом веке каждый, буквально каждый готов осудить и обмануть бедную одинокую женщину.

Неприятности началась ещё в гостинице. Наличных было в обрез, и Маша решила пару ночей перекантоваться в дешёвых номерах за пределами Земляного города (это в ее время квартиры в этом районе стоят, как все теткины драгоценности, а в девятнадцатом, если ты не монахиня, появляться тут без сопровождения мужчины, дюжины слуг и шикарной тачки (то есть, кареты, конечно) все равно, что сразу написать у себя на лбу «гулящая девка».

Судя по всему, именно за даму такого сорта и принял её хозяин гостиницы, которую и гостиницей назвать нельзя. Постоянный двор, в лучшем случае.

Денег, которые Маше удалось захватить с собой, с учётом, что ранее они потратились на извозчика, хватило на оплату двух ночей на этой помойке, где клопы падают на постояльцев, не дожидаясь, пока те выключат свет. Правда, хозяин намекнул, что ежели Маша или ее спутница (есть версия, что намекал он все-таки на Дарью, а не на Вилену) будут с ним ласковы, то он позволит, видя их бедственное положение, остаться в его шикарных апартаментах подольше. На что Маша, как могла ласково объяснила старому развратнику, куда ему в его возрасте следует ходить в поисках удовольствий. И хотя слова этого хозяин не знал, но догадался, что любви и ласки от странных гостий не дождётся, и выставил их вон ровно две ночи спустя.

К этому времени Маша уже поняла, что никакие несметные богатства не исправят того досадного недоразумения, что она родилась девочкой. Сбыть драгоценности по нормальной цене в этой дыре оказалось невозможно. И Маше пришлось расстаться с золотым колечком Софьи Петровны за сущие гроши, да поскорей уносить ноги от ростовщика, ибо, как только она начала орать на него, обвиняя в мошенничестве, он сам, ничуть не смущаясь, заявил, что сама барышня, видать, из девиц бывалых, история колечка сомнительная и, возможно, господам полицейским будет интересно ее узнать.

Вот только полицейских Маше и не хватало. Поэтому, подобрав юбки, она свинтила оттуда, на ходу обдумывая план «Б».

— Алексей Александрович, вы поможете, — Маша вновь перешла на светский тон, —продать нам драгоценности по достойной цене. Поверьте, я бы ни за что не стала прибегать к вашей помощи. Но врача без денег в этом чёртовом городе не найти. А тот, что найти, даже смерть определить с первого раза не сможет. И короче, чтобы наша беседа текла веселее, хочу со всей ответственностью заявить, что, если вы мне не поможете, я пойду к бедной девушке, которая, к своему несчастью, стала новым объектом вашей страсти, и расскажу, как вы хотели обесчестить меня — бедную сироту, за которую и постоять некому. Но ведь у вашей возлюбленной есть отец, верно? Он наверняка вызовет вас на дуэль и убьет.

Хотя у Алексея и возникли сомнения относительно дуэльных талантов своего дальнего родственника, который по совместительству являлся отцом дамы его сердца, перспектива объяснения с ним, а тем паче мысль о слезах милой Поленьки, смахнули остатки светской учтивости с красивого лица младшего Николаева. Он уродливо покраснел, но не равномерно, а пятнами, которые особенно затронули его нос, подбородок и лоб. И весь он сделался похожим на взбесившегося кролика, приготовившегося к атаке на волка.

Сходство особенно усиливалось из-за отвисшей от неожиданности челюсти.

Свирепо и необдуманно он сделал к Маше, стоявшей вплотную у дерева, короткий шаг, лишивший ее возможности извернуться и убежать, но никак не повлиявший на Машино настроение.

Не опустив глаз и не дрогнув, Маша только поморщилась.

— Алексей Александрович! Что вы на завтрак кушать изволили? Фу-фу-фу, — она подняла руку к лицу, а локоть уперся в грудь Алексея и легошенько его оттолкнула. — Чего вы надо мной нависли? Драться собираетесь? Не советую. Так просто вам со мной не справиться, а со стороны будет выглядеть очень странно наша потасовка. Боюсь, она нанесет больше вреда вашей репутации, чем моей. Не забывайте, что я для вашего времени единица несуществующая.

Алексей уже и сам одумался, отошел и со злостью сказал.

— Еще чего не хватало. Мы — Николаевы — дам не колотим, — «Хотя очень хочется», мысленно закончила за него Маша. — Одного не пойму. Зачем вам врач понадобился? Вид у вас вполне… вполне… цветущий, — долго он подбирал слово вместо того, что так и стремилось вырваться наружу.

Что правда, то правда. Ни долгое путешествие в обдуваемых со всех сторон дрожках, ни проживание в холодных комнатах, кишащих клопами, не подкосили Машино здоровье. Спасибо витаминам и трепетному ее отношению к собственному организму, регулярным обследованиям у лучших московских врачей и своевременной сдаче анализов.

Гораздо больше она беспокоилась за Агафью. В ее возрасте такие путешествия могут оказаться смертельно опасными.

Однако и Вилену спасла далекая от них теперь (как, впрочем, и от Маши, где бы она ни находилась) советская медицина.

А вот Дарья не выдержала. Легкий жар, который заметила у девушки Вилена на второй день после прибытия в Москву, сменился лихорадкой, уложившей Дарью в постель и сделавшей невозможным их дальнейшие передвижения.

Так что, как вы, теперь зная все, видите сами, только действительно крайние обстоятельства заставили Машу прибегнуть к помощи Алексея. Либо так, либо продолжить отдавать за бесценок теткины сокровища, похоронить, в конце концов, девчонку, упустить драгоценное время и, как следствие, очередного путешественника в милый Машиному сердцу двадцать первый век.

Был, правда, еще один вариант. Маша могла вернуться к Николаеву. Уж он бы точно не бросил ее в беде несмотря на то, что она сбежала от него, и глазом не моргнув (на самом деле, моргнув). И, может, в глубине души она хотела, чтобы обстоятельства вынудили ее (против воли, разумеется) воспользоваться помощью Андрея Александровича.

Но, нет. Пока не поздно, надо спасаться. Пока Маша любит себя больше. чем Николаева, она в безопасности. И пусть так все и остается.

Только очень бы не хотелось, чтобы за ее упрямство глупышка Дарья, по Машиной инициативе покинувшая имение Николаевых, поплатилась жизнью. А, она, судя по той картине, которую Маша наблюдала перед выходом из дома, была к этому поворотному событию близка как никогда.

— Алексей, — Маша облизала губы, опустила голову и включила режим «самой невинности». — Пока мы с вами тут тратим время на пустяки, может погибнуть хороший человек. Я не хотела вас шантажировать (и это правда — изначально Маша планировала его подкупить, а но Алешка сам ей козыри передал), просто.., — Маша шмыгнула носом, что в ее понимании символизировало слезы раскаяния. — Мне так страшно. Я никого тут не знаю. И мне так нужен врач…

Лицо Алексея постепенно приобретало привычный оттенок. Плачущие женщины — это нормально. Это вполне вписывалось в рамки его неглубоких познаний в области женской психологии.

— Хорошо, Мария Игоревна, я найду вам врача и завтра же пришлю…

— Сегодня, Алексей Александрович, позарез сегодня надо, — твердо поправила его Маша.