- -
- 100%
- +
Но этой городской девушке было чем похвастаться: когда-то в детстве она разжигала костер. Поэтому решила рискнуть: наложила внутрь поленьев и сучков, сверху — сухое горючее и подожгла все спичками. Дело нехитрое.
Пламя разгорелось довольно быстро. Но рано было расслабляться и закрывать дверцу. Из щелей повалил дым. Пытаясь открыть печь, Нина обожглась, а пока искала что-нибудь вроде прихватки, внутри продолжало гулко полыхать, затягивая парную плотным ядовитым маревом.
Рукав свитера от угарного газа защищал плохо. Нина, закашливаясь, все делала впопыхах. Кое-как ей удалось справиться с дверцей и залить огонь ведром воды.
Пришло время выбираться из смертельной ловушки, а она встала как вкопанная.
В углу кто-то был.
Разглядеть было непросто, но там точно стоял человек. Причем чрезвычайно высокий. Чтобы поместиться, ему пришлось склонить голову набок. Потолки в бане были низкими, но над головой Нины оставалось сантиметров двадцать, не меньше.
На росте его странности не заканчивалсь. Чем дольше она всматривалась, тем сильнее ее пугали черты незнакомца: искореженное, лишенное всяких эмоций лицо, криво посаженные глаза, торчащие зубы.
И дым для него был не едче воздуха.
Когда нечто раскрыло рот, Нина очнулась и вылетела в предбанник.
Но и там ее ждала напасть: шампур, «предусмотрительно» вставленный в ручку двери, ни в какую не вытаскивался. Ее предосторожность сейчас оказалась очень некстати.
Оставался один выход — к реке.
Она собиралась осторожно обойти баню по помосту, не намочив ноги.
Не тут-то было.
В реке плавал труп. В черном анораке.
Все внутри нее так и рвалось наружу криком. Но вместо этого она прыгнула в ледяную воду и, задыхаясь, потащила тело к берегу.
Утопленник крепко схватил ее за руку.
К своему ужасу Нина обнаружила в своих руках не Марка — мумию воина. Похожего на того, в которого стрелял Сава: его кости тоже обтягивала потемневшая, огрубевшая кожа. Но все-таки другого. У этого из-за отсутствующей верхней губы наружу торчали передние зубы, а на нагруднике не хватало бронзовых бляшек, позволяя увидеть сморщенную татуировку на плече. Но даже так в рисунке отчетливо угадывалась косуля из-за вытянутой морды и маленьких рожек.
Его глубокий вой был мучителен. Из-за крепкой хватки мертвеца она даже не могла заткнуть уши, лишь бы не слышать этого.
Он словно изрекал устами самой Смерти. Его песнь была холодной, лишенной и слепого сострадания, и пылкого гнева. Но не темной и не смутной — предельно ясной.
«Трусость непростительна», — такова была заповедь.
Когда иссохшая рука отпустила и ушла под воду, за спиной, на берегу, началась возня.
— Не смей умирать, говнюк! — с таким требованием Леня несколько раз ударил Марка по щекам.
Нина выходила из воды неспешно, все еще не отошедшая от проникновенного гула.
— Леня, ты ему ребра сломаешь! — отогнал его Тима.
Он опустился на колени рядом с телом и степенно, как по учебнику, начал делать непрямой массаж сердца, чередуя его с искусственным дыханием.
Вскоре это принесло плоды. Марк закашлялся, выплюнул воду и судорожно втянул воздух. Все засуетились вокруг него, помогли перевернуться на бок и сесть.
А он только пристально смотрел вперед. Прямо на нее. Словно видел.
— Нина?
От этого стало не по себе. Как он мог видеть ее на этом берегу, если все уже случилось? Только если происходящее было лишь сном.
Нина вдавила ноготь в палец — больно.
— Я че, по-твоему, на Нину похож? — не понял Леня, стоявший чуть ближе.
Взгляд Марка метнулся к нему и больше уже не смог поймать ее.
Сава потряс его за плечо:
— Все еще в себя не пришел?
— Не, все норм, — отмахнулся он. — Сейчас норм.
Леня помог чудом выжившему подняться на ноги.
— Ну как, держишься?
На удивление, тот и правда держался неплохо.
— Да говорю же: я в порядке.
— Это хорошо… — вроде бы мирно сказал Леня, но вдруг схватил его за грудки и прижал к высокому валуну. Настрой его мгновенно переменился. — Не смей больше никогда меня кидать! Ты понял?! Никогда!
— Да Лень, ты че? Я хотел на помощь позвать! — Марк, похоже, успел подготовиться. — А потом эта тварь пыталась убить меня — всю лодку разодрала!
— Не п… Не ври. Меня уже задолбал твой бесконечный треп, Маркуша. Хоть раз ответь за свой поступок.
С силой вжав его в камень, Леня наконец отступил.
Раньше Марка не смущало быть для всех козлом отпущения. Напротив, он и сам стремился поскорее забрать себе эту роль, чудовищно боясь оказаться жертвой. Однако на этот раз Марк повел себя совсем не как Марк.
— Серьезно? Будешь сваливать на меня свой прокол? Это вообще-то из-за тебя мы здесь. И застряли мы здесь из-за твоей спеси. «Леня щас все разрулит…» Да ты все делаешь только ради себя!
Леня держался как мог, но после последней фразы набросился на него с кулаками.
Сава тут же кинулся их разнимать.
— Леня, Леня, Леня, — вкрадчиво взывал он, — Марк только что чуть не сдох. У него в голове кислорода мало. Прости ему эту чушь.
Марк попытался что-то ответить, но Сава перебил:
— Леня тебя из реки вытащил. Не я и не Тима. Он ни секунды не сомневался.
Надо отдать Саве должное: успокоить их он сумел мастерски. Буквально через минуту эти двое уже обнимались. А еще через пару все трое пошли в дом.
Перед уходом Сава бросил на Тиму беглый взгляд и спросил:
— Идешь?
— Могу я с тобой поговорить? Наедине.
Леня вытянулся в лице, но хмуро кивнул и ушел вслед за Марком.
— О чем?
Тима дождался, пока приятели скроются, и только тогда заговорил:
— Марк сказал, что ты соврал. Про пульс. Он правда бился?
Усмешка Савы вышла неестественно громкой.
— Он это сказал, когда сдриснуть пытался? Марк искал себе оправдание — вот и все. Идем.
Тима отступил, не приняв приглашения.
— Ты не ответил на вопрос. У нее бился пульс?
— Я уже на все ответил, — вдруг жестче произнес Сава. — И не хочу больше обсуждать смерть своей девушки. Попробуй это понять.
Он уже развернулся, чтобы уйти, но Тима остановил его громким выпадом:
— Я вижу, что ты делаешь! Настраиваешь их друг против друга, чтобы они грызлись между собой.
Сава развернулся, широко разведя руки.
— Что за чушь, Тима? — почти издевательски спросил он. — Нахрен мне оно надо?
— Понятия не имею, — пожал тот плечами. — Но я им расскажу, и мы вместе подумаем.
Еще на половине фразы Сава сорвался с места и вплотную подошел к нему.
— Ты не посмеешь лишить меня всего, — ядовито прошипел он. — А попытаешься — я сделаю так, что они в твою сторону даже не посмотрят.
Глаза Тимы широко распахнулись.
В этот момент он увидел его. Настоящего Саву. Но испугался не его самого. Испугался того, что этот человек представлял для всего его окружения.
— Он так боится их потерять, что скорее погубит… — наконец поняла Нина.
За одно мгновение в глазах Тимы пронеслась целая катастрофа, застлав их слезной пеленой.
И самое роковое заключалось в том, что в Саве в тот момент ничего не дрогнуло. Наоборот: губы растянулись в улыбке, в глазах мелькнуло торжество. Он и не подозревал, какую беду навлекал на всех.
— Ты просто дашь ему уйти? — возмутилась Нина от того, с какой легкостью Сава единственный уходил отсюда сухим.
Тима ее, конечно же, не видел. Лишь опустошенно смотрел ему вслед.
— Ты же все слышал! — во все горло закричала она от несправедливости. — Из-за него погибла Софа! Она была моей подругой! И вы все, все мои друзья, все, что у меня есть… вы тоже умрете из-за него… А я буду просто наблюдать за этим? Ты же уже все понял! Ну почему? Ну почему ты такой мягкотелый?!
И тут он сорвался с места.
В считаные секунды преодолел расстояние до Савы и, пока тот ничего не подозревал, накинулся на него со спины. Сила удара повалила обоих наземь.
Схватив его за волосы, Тима с несвойственной себе яростью начал бить его лицом о каменную насыпь, пока тот не перестал сопротивляться. Тогда перевернул его на спину.
Увы, не для того, чтобы проверить, жив ли он.
Когда в руке Тимы оказался острый камень, Нина ринулась к нему и попыталась оттащить:
— Нет! Тима, нет!
Однако ее прикосновения не имели над прошлым никакой власти.
Тима замахивался и бил.
Бил.
Бил.
Кровь разлеталась вокруг, забрызгивая в том числе его самого.
Не в силах смотреть даже на летящие брызги, Нина крепко зажмурилась и, прижавшись к его спине, через ком в горле шептала:
— Тимоша… Он ведь сам не ведает, что творит. Только не ты… Только не ты…
Когда ее глаза открылись, все изменилось.
Тима исчез. Здесь была только она — с головы до ног в крови и с окровавленным камнем в руке.
И труп. Лицо, потеряв прежние очертания, теперь напоминало мясо-костный фарш, размоченный в крови.
Нина больше не сдерживала крика.
Глава Ⅵ. Еще не конец
Кровь никак не смывалась, как бы долго и яростно она ни намыливала и ни терла свои руки. Краснота накрепко въелась в кожу. Кровь под ногтями засохла и почернела.
Занесенный над головой камень, треск костей, смягчающийся с каждым новым ударом и постепенно переходящий в мерзкое чавканье.
Она повторяла, что он это заслужил, а потом пыталась убедить себя, что увидела лишь галлюцинацию.
— Они в твою сторону даже не посмотрят.
Катастрофа в глазах Тимы.
Жгучий пыл в груди, вырывающийся наружу криком.
Она смотрела в зеркало и не узнавала девушку из отражения. Ни этого одичавшего взгляда, ни выпирающих заостренных клыков.
Обезображенное тело и окровавленный камень в руке. В ее руке.
Она падала на диван и через несколько минут проваливалась в сон.
Невозмутимые, светящиеся холодным золотом взгляды мертвецов. Ее злодеяние, ее крики, ее оправдания были безразличны вечности. Изувеченные временем и своими врагами, они стояли ровным строем и изучающе наблюдали, никогда не вмешиваясь.
Ее прошибал холодный пот, и она, задыхаясь, просыпалась.
Не в силах больше ждать, когда труп обнаружат и по ее душу взвоет полицейская сирена, она бежала к берегу, надеясь, что за всем стояло лишь минутное помутнение рассудка.
И трупа действительно там не было. Только весь кошмар начинался заново.
Каждый раз Нине казалось, что сейчас-то Тима точно не побежит, что на этот раз Сава ушел уже слишком далеко. Но снова и снова Тима набрасывался на него и забивал до смерти.
Она, вся в крови, вскакивала, спотыкаясь о камни, бежала в дом и там вновь пыталась отмыться. А затем цикл повторялся: диван — река — камень — зеркало.
Руки от запекшейся крови почернели почти до локтей. На брусничном свитере ее будто и вовсе не было, но Нина-то знала, сколько на самом деле впиталось в пряжу.
Так больше продолжаться не могло. На этот раз, уже в пятый по счету, она намеревалась разорвать цепь. Из раза в раз к реке ее гнали собственные страхи и эмоции. И если перебороть их она не могла, то могла хотя бы физически задержать себя.
Камнем.
Пока Нина пыталась придвинуть к двери тяжеленную гирю, взгляд невольно упал на книгу среди осколков.
«500 судоку. Через тернии к звездам!»
Как же она не узнала этот нелепый дизайн раньше — с ракетой и звездочками, вряд ли изменившийся с девяностых? Этот сборник принадлежал Тиме. Его, похоже, ошибочно приняли за собственность дома и положили на стеллаж к остальным книгам.
Нина бросила непутевую затею и отправилась за стол лихорадочно листать судоку. Не решать — изучать. По крайней мере, она на то рассчитывала.
На первый взгляд ничего примечательного в сборнике не было. Самый обычный, последовательно прорешанный примерно на треть.
За редким исключением.
Ближе к концу в одном из квадратов были вписаны три цифры, заметно отличавшиеся по цвету от остальных. Почерк Тимы: он сначала набрасывал карандашом и только потом, когда был уверен в ответе, стирал и вписывал ручкой.
Странность заключалась в другом: почему здесь было всего три цифры? Задачка не выглядела для него такой уж непосильной.
2, 3, 3.
Нина нашла еще. Где-то была вписана только одна цифра, зато другая обведена кружком. В другом судоку цифры ютились исключительно в одном малом квадрате. Некоторые стояли очевидно неверно — в строке или столбце с такими же. А где-то вообще был вписан ноль.
Она выписала все по порядку.
5, 1.
6, 1, 4.
1, 8, 0.
4, 4.
Могло ли это что-то значить? И если да, то что?
На дату рождения, номер телефона или что-то подобное не походило. Пока можно было заключить лишь следующее: в каждой группе по две или три цифры; они повторяются; встречаются и простые, и составные, и ноль, и единица. Всего — тринадцать цифр.
Чего только Нина с ними не вытворяла: складывала, перемножала, выписывала в ряд и искала закономерность, переставляла местами, решала сами судоку и заменяла ошибочные ответы правильными. Все тщетно. Это лишь множило количество комбинаций, не складываясь ни во что толковое.
Разгадка, вероятно, таилась в количестве цифр. Почему-то же их было либо две, либо три.
И вдруг чутье подтолкнуло ее к номеру страницы.
«Вряд ли. Слишком просто», — сначала отринула она эту догадку.
В сборнике не было шестисотой страницы, а на остальных ничего примечательного не нашлось.
Через несколько минут раздумий бардак у входа начал мозолить глаза. Одна из толстых книг вполне могла насчитывать больше шестисот страниц.
Нина подняла ее и привела в форму. Надпись на обложке гласила: «Духи Укока».
Книга рассказывала о культурах и обычаях одного из самых живописных регионов Алтая, начиная с глубокой древности. Укок находился не так уж далеко отсюда.
Как бы ни хотелось изучить все целиком, сейчас Нину интересовали строго определенные страницы.
На двести тридцать третьей что-то было.
Мелкая карандашная заметка вдоль корешка терялась на пожелтевшей бумаге. Потребовалось время, чтобы разобрать написанное.
«Эта ночь изменила нас. Я наконец-то понял, что все это значит. Чувствую свою силу. Остальные, кажется, окончательно пали духом. Один постоянно молится и срывается на мне, другой — бубнит о неизбежном конце. Не думал, что увижу их такими».
Пока было непонятно, действительно ли запись принадлежала Тиме или ее оставил кто-то до него. Компактный почерк походил на его, но содержание выглядело весьма пугающе.
В Нине схлестнулись противоречивые чувства. С одной стороны, радовал триумф разгадки. С другой — ребус хотя бы отвлекал ее от нелицеприятной реальности.
Дальше она читала по возрастанию страниц.
44.
«Мы здесь не одни».
И ничего больше.
51.
«Не знаю, что во мне такого увидели, отчего приняли за своего. Но они говорят со мной. Боюсь того, кем могу стать».
180.
«Он и не подозревал, что в ту секунду пронеслось перед моими глазами так явственно и ярко. Его удаляющийся затылок был для меня не более реальным, чем то, что лежало у моих ног. Почти забытая легкость окутала мое тело. Но этот глупец, конечно же, принял мое спокойствие за слабину».
Это до озноба напомнило произошедшее у реки. За исключением одного веского обстоятельства: для Нины это не было всего лишь видением — руки до сих пор жгло от глубоких ссадин, а волосы пахли мертвечиной.
Факты разбредались все дальше друг от друга, не позволяя связать себя в единую картину.
Последняя страница в списке — 614.
«Каждое новое испытание тяжелее предыдущего. Голос в голове говорит, что я выдержу. Уже догадываюсь, к чему все идет. Бедное мое сердце».
Наконец все прояснилось.
— Голос в голове говорит? — невесело усмехнулась Нина. Чего-чего, а никаких голосов она уж точно не слышала. — Тима, верно, сошел с ума.
И тут, точно в издевку, из ниоткуда возник шепот. Вернее, тихое ворчание.
Нина долго пыталась отыскать его источник. В самом доме совершенно точно никого не было. Похожий на мужской голос исходил будто из стен. Но, приложив к ним ухо, она поняла, что звук доносится гораздо ниже. Пришлось опуститься на колени и прижаться ухом к полу, чтобы хоть что-нибудь разобрать.
Там было слышно громче всего, но все равно невнятно. Как соседа за толстой стеной.
— Там кто-то есть? — Она громко постучала.
Бубнеж прекратился.
— Ну что за чепуха? Так не бывает.
Нина не собиралась идти по проторенной дорожке и лишаться рассудка, поэтому поднялась от голоса подальше — в спальню.
Лежа на кровати и разглядывая балки крыши, она задавалась одним-единственным вопросом.
Что с этим местом не так?
Все вокруг казалось ей не более чем декорацией в кукольном домике. Чистилищем призраков прошлого. Оно угнетало ее каждым своим вздохом. Болотно-зеленая хвоя гнетуще шелестела, предрекая недоброе, птицы наперебой пели панихиды. Комары налетели на окно — кровью ее напиться.
Лишь для некоторых все было таким или для всех? А быть может, она сама была в этом виновата? Желала того, чего не стоило; просила о том, о чем не следовало. Оттого теперь ощущала на голове тяжелую руку Смерти и ее пристальный надзор? Слишком много о себе возомнила, а от ноши теперь надрывалась. Вот страдалица. Ей бы сбежать, вырваться — да только куда? В затянутый дымом город? Как же ей смотреть людям в глаза?
Для Тимы все произошло лишь в видении, для нее — в реальности. Это она злилась, пока он стоял. Из раза в раз. Будь у нее еще десяток попыток, даже зная, к чему все приведет, она поступила бы точно так же.
Камень был в ее руке, кровь — на ее коже. Непонятно как, но она убила его. Иначе не пыталась бы так отчаянно себя обелить.
Но правда заключалась в том, что оправданий не существовало. Каким бы подлецом ни был Сава, что бы он ни натворил, какой бы опасности ни подвергал ее окружение, обязательно были те — хотя бы это самое окружение, — кто каждый день с ним здоровался и прощался, улыбался при встрече, наблюдал за ним со стороны, давно привык к его присутствию в своей жизни или даже любил, желая ему лучшего.
И как теперь смотреть на их испуганные, полные непонимания лица? Что им сказать? Разве ж они поймут? Разве поверят? А если и так — смирятся со своей утратой? Скажут: «Ну, тогда ладно, вопросов нет»?
Нет. Каждое убийство есть преступление против людей. Не против одного человека — против десятков.
Но что же ей — равнодушно наблюдать? Стоять бездушным столбом, пока всему ее миру угрожает опасность?
Мучение усугублял раздражающий писк. Один из комаров каким-то образом миновал сетку и не позволял забыться теплым сном. Каждый раз, когда Нина пыталась его прихлопнуть, он чудесным образом уворачивался и пропадал. Вроде бы только что сидел на стене — а стоило ей вскочить, как его уже не было.
На борьбу с мерзопакостным насекомым Нина потратила около часа. И в итоге вместо того, чтобы спать, лежала и злилась на себя пуще прежнего. А на кого еще? Не высказывать же бессознательному существу за то, что в него заложено?
И вдруг вся комната осветилась…
Нина поняла.
Чтобы уснуть, нужно было успокоиться. А чтобы успокоиться, для начала — перестать винить себя за злость. Это комар пищит, поэтому она раздражается. Затем — зажечь спираль, отпугивающую насекомых. И четко уяснить: его писк еще не означает укуса. Возможно, он однажды укусит, а возможно, и нет. Но к тому моменту она уже будет крепко спать и вряд ли вообще обратит на это внимание.
Нина тут же вскочила с кровати и побежала к реке.
Сава снова угрожал. Тима снова испугался. Нина снова разозлилась. Но больше не ругалась.
Пока затылок Савы удалялся, Тима не сводил глаз с камней. Она знала, что сейчас происходило у него в голове, потому что сама думала о том же.
Никто не заметит. Глотку заполнит кровь, так что он не сможет издать ни вскрика.
Никто не найдет. Труп будет разлагаться на дне реки, привязанный за ноги к камням.
Никто не будет сожалеть. Мир выдохнет, когда от него избавится.
Но вдруг Сава обернулся.
— Ну ты идешь? — буднично спросил он.
Тима поднял взгляд.
— Нет. Иди.
Сава скрылся за деревьями. Тима устремил взор к розово-сиреневому небу и, судя по выражению лица, наконец-то задумался о чем-то хорошем. Потом выдохнул и направился к дому.
Получилось.
Вокруг в считаные секунды стемнело. И только вершины гор хранили память об ушедшем закате, отливая костром.
Она чувствовала: это был еще не конец. Но никак не ожидала, что следующее потрясение явится так скоро.
Уже дойдя до дома, Нина вдруг замерла и, не в силах оторвать взгляд от омерзительнейшей картины, тихо замычала.
Прямо напротив дома, на сосне, висело нечто чудовищное. Только приглядевшись, она смогла различить в нем человека.
Извращенно скрученное тело почти не напоминало человеческое. Оно словно повторяло очертания древнего солярного знака: ноги были неестественно согнуты над головой, руки, напротив, торчали снизу.
Но самое страшное Нина увидела лишь тогда, когда осмелилась подойти ближе.
Все лицо было измазано то ли грязью, то ли глиной, а сверху облеплено пухом. Рот растянут в пугающе широкой улыбке. Носа и вовсе не было. Вместо него на уровне глаз торчал бычий рог, придавая жертве сходство с грифом. Хотя из залитой кровью головы — страшно подумать, каким образом — торчали заячьи уши.
Казалось, единственным нетронутым местом остались залитые кровью глаза. Но чем дольше Нина к ним присматривалась, тем меньше видела в них человеческого.
Потому что они и не принадлежали человеку.
И не только из-за ярко-янтарного цвета. Они были намного меньше. А то, что напоминало белки, оказалось лишь окровавленной плотью.
Опознать в этом кого-либо было невозможно. Но вывод напрашивался сам собой.
Перед изуверством стояли трое.
Не было только одного.
Глава Ⅶ. Гибрид
Маленькие янтарные глазки в пустых глазницах. Вывернутые ноги над головой. Раскрытая птичья пасть. Слипшиеся от бордово-черной крови волосы. Серый пух и заячьи уши.
Изощренно жестокая казнь, выставленная так, чтобы ее точно увидели.
Это не могло быть правдой. Скорее, очередным фальшивым видением — испытанием, перед которым ей требовалось выстоять, не поддавшись эмоциям.
Наверное, благодаря этой установке все происходило глухо, почти неслышно. Нина только видела, как Марк психовал, по пояс измазанный в грязи Леня в ступоре глядел на тело, а Тима пытался увести их оттуда. Его почти равнодушная степенность настораживала.
Как будто он ожидал этого. Но каким образом подобное вообще можно предвидеть?
Нина не позволила этому вопросу задержать себя, и, опустив голову, поспешила в дом.
Через силу она впихивала в рот гречневую кашу — свой сегодняшний ужин. Еда здесь с каждым часом вызывала все большее отвращение, но перспектива свалиться в обморок страшила сильнее.
Дабы ненароком не увидеть ничего шокирующего, она даже специально села спиной к окну. И все равно заметила нечто, от чего еда встала комом в горле.
Не медвежью морду. Но вкупе с ней изображения на ковре приобрели знакомо-зловещий вид. Нина подошла разглядеть получше.
Закрученные вихрем тела зверей: волков с бараньими рогами, грифонов, не то лисиц, не то ежей. Они выглядели совсем как… изуверство на сосне.
Рядом висело деревянное панно с настоящими зверями. Оно совсем не вызывало ни ужаса, ни отвращения. Напротив, от картины веяло умиротворением. Здесь животные словно были единым свободным народом: и величавый лось, и ширококрылый орел, и барсук, и тигр, и бобер, и даже… причудливый олень с клыками.
А Нина уж думала, что и он был частью этого кавардака.
Пришло время наконец разобраться в местной культуре.
Нина включила торшер и села читать «Духов Укока».
С первых же страниц стало не по себе.
На Укоке человек никогда не бывает один, даже когда вокруг на многие версты не видно ни единой живой души. У каждого места есть свои хозяева, требовательные к почтению. Не злые по своей природе, к нарушителям порядка они нетерпимы.
Лесные хищники потихоньку выходили на охоту, издавая дикий вой.
Нина пролистала до главы с заголовком «Скифо-сибирский звериный стиль».
Как и для многих представителей скифо-сибирского мира, звери здесь были не только объектом охоты: звериный образ мог выражать свойства самого человека и его положение в мире. Нередко на тело наносили одну, две или даже несколько татуировок, символизируя тесную связь с выбранным образом.
На плече мертвеца, схватившего ее в реке, тоже была татуировка. Косули.
В искусстве природа утрачивала привычные законы, становясь почти мифологической: олень приобретал птичьи черты, конь — рога, хищник и жертва срастались в единое существо. Вполне вероятно, гибридизация означала не совокупность черт, а порождение из непринятия истинной природы.