- -
- 100%
- +
Перед глазами снова возникли заячьи уши и рог-клюв. Нина поморщилась и перелистнула дальше — к описанию погребальных обрядов.
Для древних смерть была не концом, а переходом, требующим соблюдения строгого порядка. Любое нарушение означало не просто формальную ошибку, а разрыв границы между миром живых и миром усопших.
Торшер и лампа одновременно замигали, и в следующую секунду дом погрузился во мрак.
Нина раздраженно выдохнула: придется снова искать свечи.
Читать при переменчивом свете огня оказалось куда менее удобно — страницы отбрасывали на текст резкие тени. Еще и в тусклом освещении словно похолодало, так что пришлось закутаться в плед.
Мертвого не отправляли в новый мир одного: ему строили в земле последнее жилище, оставляли пищу, одежду и принадлежавшие ему ценности, а рядом укладывали богато снаряженных коней. Если умерший был воином — еще и оружие.
Нравы древности были строгими. Воин редко принадлежал лишь самому себе: рядом стояли родичи, соратники и предводитель, с которыми его связывали долг перед народом, смертельная опасность и общая судьба. Возможно, потому и смерть не была для дружины разлучницей — в соседних, а иногда даже в одном кургане хоронили тех, кто при жизни сражался плечом к плечу.
К буйству ночной природы незаметно примешался новый звук: будто грифель тихо-тихо скрипел по бумаге. Когда Нина осознала, что слышит его уже давно, то поежилась.
Но он исходил от видения.
За столом сидел Тима. Он что-то писал, но не в «Духах Укока», как она сначала предположила, а в своем блокноте.
Снедаемая любопытством, Нина подошла и заглянула сверху.
На бумаге остались крохотные частички ластика, но в целом текст был написан без спешки, размеренно и, что необычно, столбиком.
Любим тобой, поэзии моей отрада.
Предотвратишь мое паденье в мир иной.
Среди огня в лесах являя мне украдко
Свой облик с родинкой…
…над верхнею губой.
Она сразу отвернулась от того, чего не должна была видеть. Но откуда ей было знать? Тима ведь даже не рассказывал, что сочиняет стихи. Еще и такие…
В темном окне отчетливо отразилась злосчастная особенность. Никуда от нее не деться.
С лестницы раздался топот. Следом послышался знакомый тяжелый голос:
— Его до сих пор нет?
— Нет. Не думаю, что он вернется.
— Это почему еще?
— Они забрали его.
Леня задержал на нем раздраженный взгляд.
— Давай только ты не подпевай трепотне Маркурия. Нет никаких восставших мертвецов. Договорились?
Тима закрыл блокнот и постучал краем карандаша по подбородку.
— Отчего ты так не хочешь принять очевидное?
— Сказали же, что это барсук.
— А чьи тогда пальцы вылезли? Барсука?
— Марк укурился, — настойчиво доносил Леня. — Ну хочешь, я прямо сейчас туда слазаю и достану чертов телефон?
— Не надо, — вздохнул Тима. — Марк, может, скажешь что-нибудь?
Тот лежал на диване и время от времени хлебал пиво, до сих пор никак о себе не заявляя.
— Что ты от меня хочешь? Он мне не верит.
— Хотя бы расскажи про Саву. То, что говорил мне.
Леня с мученическим стоном стянул лицо ладонями вниз.
— Ребят, я уже говорил. Завязывайте с этим…
После недолгой паузы Марк пожал плечами.
— Не знаю я, ладно? Ни черта уже не знаю. Может, он и не лгал.
И снова взялся за бутылку.
— Но ты же говорил…
— Хватит, Тима, — на этот раз жестко оборвал Леня. — У него девушка умерла, а ты какие-то теории заговора строишь. Че ты границ не видишь-то?
Тима прикусил язык.
Но наблюдательнице было что ему высказать:
— А что насчет Софы, Леня? Вы же в один садик вместе ходили. Разве она не заслужила правды?
— Тима, послушай…
— Можно подумать, это не Сава толкнул ее так, что она расшибла голову, — разом выговорил он то, чего остальные всячески избегали.
Нина догадывалась, но до конца не хотела верить в худшее из возможного.
— Тима, ты не был там. Не видел, в каком состоянии он был. Это вышло ненарочно. Из-за… — ему пришлось повысить тон, чтобы тот не перебил, — неудачной шутки. Да понятно же, что он не ревновал ее к каждому столбу. Но ты же знаешь Софу. Она все в штыки восприняла, начала права качать, за нож схватилась. Он машинально оттолкнул. Такое с каждым могло случиться.
Он говорил о смерти Софы так обыденно, без тени сочувствия на лице, что это лишало Нину всяких аргументов.
— С каждым? Серьезно, Леня?! Да что с тобой такое? — пылко возмутилась она.
Тима был рассудительнее:
— А может, она нож выставила, потому что он представлял угрозу?
— Сава? — Он отмахнулся, как от сущей нелепицы. — Да он и мухи не обидит.
В отличие от него Тима уже знал, каким человеком Сава был на самом деле.
— Ну да…
Уличив сарказм, Леня прямо разъярился:
— Ты это с ним обсуждал? Чего ты добиваешься, я не понимаю? Хочешь, чтобы он вздернулся на ближайшей ветке, или что?
Тима отвел глаза.
— Нет, не хочу.
— Значит, сейчас мы все вместе пойдем его искать, — громко и четко поставил он всех перед фактом.
— Чего-о-о? — наконец-то «проснулся» Марк. — Да там же ночь! Вдруг Тима прав и его мумии утащили?
Без лишних слов Леня подошел к лежебоке и поднял его за шкирку с теплого местечка. В итоге все вылилось в неловкую потасовку.
— Вообще, — снова заговорил Тима, сложив руки на груди, — я сказал ему, что с его легкой руки вы двое собачитесь по поводу и без.
Оба застыли в разгаре противостояния: один зажимал сопернику шею локтем, другой отвечал ударами под дых. И уставились на Тиму как на несмышленого.
— Че? Наоборот, может?
Закатив глаза, Тима на ходу взял со стола фонарь.
— Ладно, идем.
Драчуны остались позади.
Ночью в лесу было гораздо холоднее. Фонарь только сильнее подпитывал страхи, сгущая темноту за пределами голубоватого света. Да и то, что попадало в него, не утешало.
Одна маленькая деталь, которая днем могла остаться незамеченной, теперь резала глаз. В коре дерева застряло то, чего здесь никак не должно было быть.
Стрела. Совсем не похожая на те, что выдают в тире: деревянный стержень, слипшееся оперение. И она была не единственной. Через каждые два-три дерева попадались другие. Некоторые были сломаны, какие-то торчали из земли. Но вместе они, словно хлебные крошки, вели прямиком к стрелку.
И Нине это не нравилось.
Однако ни ее предостережения, ни попытки задержать не дошли до адресата — он упрямо шел дальше.
До тех пор, пока мимо не пронесся тяжелый топот совсем не оленьих копыт. Лес здесь был густым, не щедрым на широкие тропы, поэтому, если это был лось, то очень ловкий.
Пока Тима прислушивался, зверь промчался снова, но уже с другой стороны.
А вскоре — за спиной.
Он не успел поймать его лучом фонаря, но иллюзия, что это было животное, развеялась вместе с просвистевшей над ухом стрелой. Кто бы это ни был, настроен он был явно враждебно.
Пригибая головы, они бросились бежать.
Преследователи не отставали, то зажимая справа, то отрезая путь слева, точно норовя запутать. Множественный топот тянул на целый табун.
В густом гористом лесу.
Безумие.
Один из всадников промчался так близко, что Нина успела мельком разглядеть его во мраке. Но лучше бы она туда даже не смотрела…
Воин, словно сошедший с экрана героического фильма. Необыкновенно вытянутое лицо с высокими скулами и миндалевидными глазами. Броня на его груди отблескивала золотом, плащ развевался на ветру. Руки крепко сжимали лук, натягивая тетиву. И при этом он несся галопом на самом настоящем олене. То, с какой ловкостью всадник держался в седле, даже не касаясь поводьев, нагоняло еще больший страх.
Ну чем же они им не угодили?
Отвлекшись, Нина чуть не упустила Тиму из виду. Он попытался затаиться в кустах и сбежать, но всадники нагнали его и погнали, словно овцу, в противоположную сторону.
Как бы он ни петлял, в итоге оказался именно там, куда его вели. У края ямы.
Саве повезло меньше — он увяз почти по пояс в топкой грязи.
— Наконец-то! — обрадовался тот. — Быстрей, помоги мне!
Сава не мог понять, почему Тима застыл как истукан, глядя куда-то вдаль. Сам он старался лишний раз не двигаться и потому не видел тех, кто стоял позади.
С другой стороны к яме вышли трое всадников, освещенные золотым светом, льющимся из пустых глазниц. Совсем не такие, какими казались во тьме. Теперь они предстали лишенными части одежд, украшений и конечностей, испитых тысячелетиями, но сохранившими свой великий дух.
Стало понятно и то, почему их олени были такими крупными и быстрыми.
Это были лошади. У одной из них отсутствовало наголовное украшение, по форме очень напоминающее оленьи рога. Их кожа была такой же, как у хозяев, — тонкой, надломленной и потрескавшейся пленкой поверх костей.
Древние открыли рты и вновь запели оглушающую, тяжелую для разума песнь, от которой не было спасения. Их голоса просачивались сквозь пальцы, стояли гулом в голове, прожигали холодом.
«Предательство непростительно», — на этот раз выгравировали изнутри черепной коробки.
Перед ямой было больше всего стрел. Его намеренно загнали туда. А Тиму — сюда.
Но он понял все неправильно и уже стоял у края с веткой в руках.
— Нет, Тима!
Нина уже знала, насколько ненадежна там почва. Одного шага будет достаточно, чтобы скатиться вниз. А Саве и дела до него не будет — он сделает все, чтобы выбраться самому.
Она уже пыталась докричаться и удержать — это не работало. Поэтому теперь бросила все силы на то, чтобы не дать ему пройти. Сбросила ботинки и преградила путь собственной спиной.
Босыми ногами удерживаться на скользкой сырой почве было гораздо легче. Ее все равно повело, но не так сильно, как могло бы. Лишь бы отвадить, она вытянула руки и попыталась оттолкнуть его назад.
Но в этом не было необходимости.
Тима нахмурился, глядя на резко сморщившуюся землю прямо перед собой.
Не о нем шла речь. Не Тима предавал окружающих каждый день. Мелочно, подло, исподтишка. Не он злословил за спиной, провоцировал, настраивал друг против друга, обманывал ради выгоды.
Чем лучше к Саве относились люди, тем более жестоко он с ними обходился. Он ненавидел их всех. Но даже самому себе не мог в этом признаться. Ведь иначе пришлось бы признать и другое: рядом с ними он оставался не потому, что восхищался ими или любил их, а потому, что без них снова стал бы никем. Когда-то давно он отрекся от самого себя. Поэтому и предательство других не казалось ему жестокостью.
А Тимина вина была лишь в том, что эмоции то бросали его на страшный путь гнева, то уводили на ненадежную тропу милосердия. Прекрасные человеческие чувства, призванные сотворить вокруг лучший мир, в той же мере могли были разрушительными.
Ведь правда заключалась в том — и он сам это прекрасно знал, — что Тима не хотел его вытаскивать.
— Поклянись, что сознаешься. В том, что сказал у реки, и насчет Софы.
— Что я сказал? Просто дай мне чертову палку!
— Ты знаешь. Сначала поклянись.
Сава досадливо усмехнулся, облизнув губу.
— Серьезно? Ты просто будешь стоять и смотреть, пока меня с головой не утянет? Не думал, что ты настолько бессердечный, Тима.
Его уловки больше не имели смысла. Мертвые вдохнули в легкие Тимы свой могильный холод, обратив жгучую ярость в ледяную, куда более стойкую ненависть. Он не жаждал его страданий ровно так же, как и не сочувствовал ему. Фактически он уже не видел в Саве такого же человека, каким был сам, какими были остальные. И только слабый отголосок милосердия, глубинное знание того, что каждый заслуживает шанса на раскаяние, все еще говорили в нем.
— Я лишь прошу тебя пообещать.
Но Сава не воспринял его требование всерьез.
— И что ты скажешь остальным? Что не нашел меня?
— Нет. Я считаю, что они заслуживают знать правду.
В глазах Савы читалась вся та брань, которую он очень хотел высказать — за выдвинутый ультиматум, за собственное бессилие, за унизительно зависимое положение. Но даже перед лицом смерти он не мог признать, кем был на самом деле.
На его счастье прибежал кто-то еще.
Обернувшись, Нина увидела Марка.
— Вот черт… вот черт… — хватался тот за голову.
— Марк! Скорее! Найди какую-нибудь ветку!
— Да, щас…
Он начал метаться, словно тянул время в надежде, что за него это сделает кто-нибудь другой.
И вдруг из грязи потянулась рука.
— Быстрее, Марк! — запаниковал Сава.
Увидев, как рука из болота вцепилась ему в ногу, Марк ошеломленно выругался и засуетился еще бестолковее.
— Давай!
Длины ветки хватило бы, только если бы Марк спустился ниже, чего ему ну очень не хотелось. Он то и дело поглядывал на Тиму, будто прикидывая, может ли поступить так же.
Длинные ободранные ногти одним рывком разорвали карман Савиных джинсов.
В грязь вывалились чужие вещи: глянцевый кейс для наушников и золотая цепь. Но почти сразу они канули следом за рукой.
— Это же мои наушники… — опешил Марк. — Я думал, что в поезде их забыл. И цепь…
— Да не знаю я, откуда они здесь! И тебе они все равно не нравились!
— Че за хрень, чувак?! Значит, меня можно обчищать?
— Какая сейчас вообще разница?! Просто вытащи меня!
— Нихрена, — помотал Марк головой. — Кто ты такой, черт тебя подери? Ты меня капец как пугаешь.
— Ты всерьез это?! После всего, через что мы прошли? Теперь ты еще и боишься меня?
За его спиной из грязи поднялась склизкая мумия. Обхватив грязной рукой, она вмиг утащила Саву за собой.
Грязь сомкнулась и вскоре перестала бурлить. Яма вновь приобрела вид, какой имела до этого.
Леня появился слишком поздно. Он не понимал, почему друзья стоят с застывшим ужасом на лицах.
— Что с вами? — отпыхивался он, опираясь руками на колени. — Я весь лес обежал, пока вас искал!
— Они забрали его.
Палец Марка указывал точно на то место, где еще минуту назад стоял Сава.