Птица и ольха: сборник молодой поэзии Челябинска

родилась в городе Рудный (Республика Казахстан). Поэтесса, искусствовед, художница. Публиковалась в антологии молодой уральской поэзии «Шепчутся и кричат», в сборнике «От мысли к мысли», литературном альманахе «Графоман», на сайте «Полутона». Также есть страница на портале «Литературная карта Челябинской области».

Песня № 1

***

You must remember this

A kiss is still a kiss

A sigh is just a sigh

The fundamental things apply

As times goes by

***

Держи дистанцию

Составляй слова из букв

Эмоции из жидкостей внутри

И держи дистанцию

И вовремя затыкай рот

Всё повторяется

Тягуче тянется как волны

Нахлёстывает на пятки

Наползает и всё

Повторяется

Так зарастает мочка уха

Чтобы быть проткнутой опять

С гноем и кровью

Золотой иголкой

Прочувствовать это

Надо бы дать себе время

Но время мне себя не даёт

Льнёт к бесконечности между пальцев

Ничего вылетает из рук

Тинк тонк

Песня № 2. Малая бессонница

Oh, mammy… Oh, mammy, mammy blue…

Oh, mammy blue…

Кто мой учитель немоты

Я запрещаю себе спать

Моя особенная стать

Лежит в кровати просто так

За окнами такое дно

Что прям ни сесть ни встать

И всё что вижу я вокруг

Моё и мне под стать

На потолке две тени

Моя ещё моя

*Это просто оптический эффект тут совсем нет никакого смысла

Возможно скоро первый снег

И розы отцвели

Огромная херовина

Виднеется вдали

Челябинск вовсе не Париж

Сей факт понятен всем

Неравенство возможностей

Не лучшая из тем

Муха села на варенье

Схлопнулось стихотворенье

*и это всё совсем не потому что у меня больше не осталось никаких идей

«Сердце пинается в груди как ребёнок…»

Сердце пинается в груди как ребёнок

Чувствуется что что – что что – что

то

Склизкая эта точка на небе

смутно с глаз полуслепых полупьяных

Бред воздух такой густой

от молчания

дезориентация своя – чужая ориентация

ожидаемые рифмы прямые ассоциации

в этот вечер закончится всё

это не так уж плохо

это нормально

это прекрасно

снег тоже будто немного выпил и

никуда не спешит

земля как чай с жёстким известковым осадком

падаешь вниз и ласкаешь асфальт

(просто шатает что-то)

Не надо другого такого дна

Кроме этого в скорлупе гололёда города

И стоишь

Вернее лежишь

такой больной и охреневший

а луна целует целует в лицо

Рисунок

Воспоминания о тех представлениях

О будущем которое придумали

Даже не мы

Оно не делится на части

Слишком слито и огромно

Просто так неудачно упал

Свет луны на кровать

Что теперь не спать

Потому что опять

То же самое б****

Нет ни формы ни жанра

Ни концепции ни даже подписи

Серии номера

И чё теперь делать с этой

Невнятной работой?

Куда её девать?

Кто её сюда принёс?

В этих условиях

Можно было бы просто выбросить

А нельзя –

Замучает совесть хотя

Мы здесь все материально ответственные, да?

Ну и что?

Нас тут не любят и не ценят

В ведро!

Графический лист с Луной в углу

Примитивный простой

Падает луч на кровать

А где уже было такое

Зачем повторять?

Это был оборот

Черновик

Откуда узнали? Просто смотрели куда надо

Не предназначенный чьим либо глазам

Лицевая сторона – белая

С одним отпечатком

Указательного пальца испачканного углём

Как хорошо

Происхождение авторство год

Ничего не известно

Я оставлю его для себя

Привет тебе пустота

Рождение

«Надеялся я и ждал, что виноградник мой принесёт виноград,

а он вот зарос тернием…»

О, новый украшенный текст!

О жизни, любви и труде.

Как в детстве невозможно

Уснуть без слёз от боли,

Нежности, страха, от умиления,

От луны в окне

Так же и это невозможно

Читать без слёз.

Как отойти от наркоза

Мягкий надувной лабиринт

Частично тёмный

Частично светлый

В конце

Предчувствуя чувствительность

Как завтрашнюю головную боль

Предвосхищая восхищение

Утреннее солнце

Воскресенье

Весна

Тазик подснежников

Девочка

20 лет

Стоя возле главного входа ЮУрГУ

С большим бумажным стаканом кофе

И в кофе падал снег

И в кровь проникал сахар

И сталинский ампир

Возвышал и нёс и грел

Синие синие ели

Были ещё страшнее

Но ведь маячило что то

Старое

…Не ходите из дома на мороз

Голодным и уставшим…

Заботливый женский голос по радио

Там в наружности

Кривой лебедь из покрышек

Будет смотреть в глаза

Качелька приманивать

Сладким металлом от холода

Паломничество по святым

дворам

по родным местам

Сегодня пополнился набор

Старых билетов

И странных брошюр

А во внутренности

хочу такого же чувства

полного освобождения

лёгкости

мягкости

как в рекламе слабительного

только души

Пусть ничего не запомнится из

Этого дня

недопустимый запрос

недопустимый ответ

bad gateway

«Спит захваченная столица…»

Спит захваченная столица

Спят захваченные города

Свет кончился и коммунизма больше нет

Но до сих пор

Ваше вчерашнее там

Наше сегодняшнее здесь

У нас в каждом кармане по смерти

В правом от старости

В левом от удушья

Послушайте

Если дамоклов меч занесён

Значит это кому-нибудь нужно

Пыль печали

Пудра которой можно замаскировать память

Когда начнется массовый

падёж нашего вида

сегодня возможно настоящее

Страна – это не сонный источник

С макаронами организациями и пропиской

Ни белая ни синяя ни красная сторона

Но посыпана пеплом и сера

Вырастает за мною земля

И ни шёпота ни Ура.

«Вот если я никто…»

Вот если я никто

То что такое кто

И кто стучится в дверь мою

Когда там никого

Вдруг это дверь другая

И если она хлопнет

То где тогда ведь я не я

И нету меня дома

Так видишь дома нет никто

И кто то не откроет

Так уходи куда то кто то

И никого не трогай

родился в Челябинске в 2004 году, ученик 11-го класса ГБОУ «Челябинский областной многопрофильный лицей-интернат для одаренных детей».

иф – нм – азм – ви

В гривы ивовых грифоф фплетены феньки  и ю н е б а

в песок – зыпкой

     в е

к о с   т р а  в и н и с  т о й  ийо оричные пястья и  п е н а к е а н а

з а в у:

найди меня

в ночных,

дождливо-(с липнущей к дрожащему телу

отсыревшей  н и р в а н ь ю)-

панельных,

подземно-(со стенами в бутылочных осколках

растресканной краски)-

парковочных

прятках

в  п у л ь п а с т и китайских кварталов миазную надпись

жыром размазывает манэки-нэко

по изнанке оконных склер

      И

на парашуте посткоматозного вдоха

по клишированной джынсе синего неба

В доме с терракотовым цветком

на бельевой верёвке

веки снавитца –

Для ниво

6-метровая кухня,

прорасшая в ванную увядшей геранью окна

сквозняк в зеркалах,

  г о р ш ы т  ы х  белыми нитками соли,

         узелками

         что свяжэт память, (кроме лоскутных половиков?)

           веть опухли жэ веки

t

В пустой

(что подчёркивает антропоцентризм

лексико-архитектурной конструкции)

комнате душно

(что асфиксирует афоризм).

Немытый стакан

– гадать по кефиру

(что гарантирует смерть в арктических льдах)

– перья, север канады и дельта реки…

На улице

(улицы, собственно, нет

– 18 пресловутых берёз

[имел ли ввиду автор попытки не спиться?],

которые, кажется, тополя

и надежда отечественного сель[Q.E.D.]хоза

под  ПВХшными уиджами отдыхающих

{см. ниже – я скажу, где}

– но на улице)

дождь абстинентной слюной

ильных нёб неба

(призраков инфантильного спиритизма

в резиновых сапогах {вот тут})…

Грязные патлы,

рубашка с оторванной пуговицей,

и уже менее гипотетические

попытки не спиться,

лёжа на:

полу/шикарном диване – в холле,

гамаке/песке – в сумерках,

не дотягивающих до звания ночи

– "вернись до 10.20"…

(на фото(?))

весь такой (мелан/вы)хол(ичный/енный)

и оригинальный я

(с пирсингом из комара над левым виском)

держу плеер на манер гавайской сигары

/капельницы…

Здание санатория,

комната в серой и дряблой коже обоев,

наклейка на холодильнике (котёнок в траве),

ты…

и уже несколько лет

меня нет…

Сказка о тумане и лунной пыли

Ветер, воющий в замочной скважине,

одиноким расскажет

новеллу о вечности… Когда оконные рамы

заполнятся снегом, как глина корнями,

сквозь их индевелую смальту

увидишь сон. Полуденных улиц асфальтом

задымился и развеялся город.

Ворон

из тумана и лунной пыли,

окутав коконом крыльев,

унесёт и бросит на площадь,

окружённую каменной крошкой

упавших колонн, травянелыми руинами

древней башни… Синее

небо в распахнутых кронах,

как раскалённые

каменные плиты городской набережной.

Ты видишь собаку…и просыпаешься…

битой мозаики разноцветными камушками…

Ещё одно утро… Помещены

в формалин иссечённые сны…

Всё как обычно, но в ванной

запотевшее зазеркалье слюды

уже не таит

ничего кроме тумана

и лунной пыли… Небо

стряхивает пепел мокрого снега

в жестянку спальных районов…

Больно,

но больно вольно

перекати-полем

по крышам,

спящим стоянкам, неоновым светом

и гудением мух по забегаловкам, речью

прохожих над булыжником

мостовых, осколком мёртвого бога

на пыльных дорогах

лета,

заросшего сорной травой… Вечно…

Неприметный

человек в фетровой шляпе

и, сплетённом из капель

дождя, сером пальто докурил сигарету,

и, отразившись в бутылочном

стекле

города

призрачным

пассажиром

на дымном крыле

ворона,

демиурга трамваев с невидящим глазом,

исчез… Под красным

умирающим солнцем

вернётся

он, чтобы закрыть глаза и этому миру…

Сказка о Сне Ноябрьском

Колёса маршрутки, как лезвия бритв

по артериям луж. Окатив

с головой религией

ноября,

они исчезали в парах, на свет фонаря,

выдыхаемых диггерами

из распахнутых люков. Придётся пешком…

Над вечерней аллеей шёл снег…тихо…

Кто-то плакал, там, меж ветвей:

это плакал Сон…

Он

был маленький, из жёлтой клееной ваты,

старых ёлочных игрушек и пустых площадей.

а потом он говорил

и убаюкивающий его крик,

как по канату,

поднимался в небо цвета индиго.

Октябрь. Дом,

разветвлённый до масштабов планеты…

Я жил здесь всегда,

а сейчас сижу за столом

у окна,

что-то пишу.

и пальцы карагача,

как капли дождя,

стучат

по стеклу…

Но голос Сна разгоняет иллюзию,

она сузилась

и пропала –

схлопнулась кисточкой на конце хвоста

зверька,

мелькающего в сухой траве…

Снег, подобно лунной золе,

укутывает меня.

Земля

открывает корни и коридоры,

архаический ужас.

Лисы и барсуки

ведут куда-то по тёплым извилистым норам,

угощают чаем.

Дым керосиновой лампы

мотыльками

в мёрзлый грунт потолка –

вода –

в мягкий мшистый ковёр, деревянную мебель,

старинные сундуки

и карие глаза зверька – в них горящие степи…

И только в ночном,

располосованном венозной сетью ветвей,

небе

белым дымком,

покидающим лёгкие

плавильных печей,

облака,

отдалённо похожие на тебя:

тоже холодные и одинокие…

Noon

Полдень. По дороге к реке

я увидел ребёнка в белой панаме.

Жара пахнет травой,

сдавливающей бронхи песчаных троп,

исчезающих в панораме

дрожащего воздуха там, на холме.

Ни то электрический разряд, ни то дробь

проступает перед глазами светлой кирпичной стеной.

Пустынный пляж

ребёнок играет на отмели. Стаи мальков

у его ног. Я дряхлый младенец,

роющий красную сухую гуашь

земли и поедающий корни странных растеньиц.

Тысячи ящериц сливаются в судорогах ритуального танца.

мрачная песня течёт из их зашитых ртов

гулко и монотонно, корчась фалангами множества окровавленных пальцев.

Он спросил:

«Ты не боишься, что они станут твоими новыми друзьями?»

Я ответил, что мне, наверное, слишком не хватает его белой панамы…

родилась в 1999 году в Челябинске, сейчас живёт в Санкт-Петербурге, учится в Государственном экономическом университете. Изучает географию и экономику Западной Европы с уклоном в страны Скандинавии. Занимается наукой. В 2017 году участвовала в летней творческой школе «Новые имена» в Суздале.

Группа «ВКонтакте»: https://vk.com/lrdfystrdyt.

Январь

В беззвучном подреберье января

Железо спит, со свистом выдыхая,

И поезда над городом парят

Безглазой не опéрившейся стаей,

Сцепившись, как упряжка гончих псов,

От станции до станции грохочут.

Но ты уснёшь – разгладится лицо.

И мало ли что грезится мне ночью,

Когда из труб холодный дым вздыбил,

Как белый конь, в борьбу вступивший с ветром.

Над ним повис стеклянный цеппелин.

От станций поднебесных ждёт ответа.

С надеждой глядя в прорези бойниц,

Давно без сна остаток экипажа.

Твоё лицо – среди их храбрых лиц,

Но разве о таком тебе расскажешь?

Ты спишь. Твой сон от странников ночных

Надёжно бережёт сверхпрочный купол.

Под окнами чудовище кричит,

Но хорошо, что сердце твоё глухо.

И хорошо, что сердце твоё слепо –

И на снегу не разглядит следов

Когтистых лап и лужицы рассвета –

Так стынет на земле драконья кровь.

И чёрный рыцарь с каменным копьём

Идёт, не ощущая вес доспеха,

Нацелившись горячим остриём

В дымящуюся рваную прореху.

Дракон умрёт, окаменеет рыцарь,

А экипаж сигнала не найдёт.

На рельсы упадут стальные птицы,

Как солнце завершит свой оборот.

И ты проснёшься, никогда не зная,

Что каждой ночью в стылом январе

Даёшь упасть моим железным стаям,

Даёшь моим драконам умереть.

Озеро

Тебя обнимаю сквозь зеркало и года,

У озера, солнцем жжённого, как слюда,

У города, что ветров и дождей отдал,

Но так и не дал тепла.

Позволь мне ворваться в скудный теплообмен,

Нелюбленому ребёнку холодных стен

Церквей, подземелий, башен и крепостей –

Не дать тебе опустеть.

Туман над водой как угли и молоко.

А око у змея горного велико,

Слезится от гари, в горле скребётся ком.

Он тебе приходится земляком –

Поломан, сожжён, но всё-таки не при ком.

А эти стальные звери не знают слёз.

Динамик хрипит. Срывается стук колёс.

Мчится Уроборос, завершая кросс.

Ты спишь, прислонившись к глазу его виском.

«Смотрите, глупцы, я всё ещё не при ком,

Я всё ещё за себя и за свой хрупкий дом».

Позволь мне быть за тебя!

Когда, не успев потухнуть, взойдёт заря,

Сутки без сна, и веки внутри горят,

Как будто в толпе в метро подцепила ад.

Позволь мне не дать тебе повернуть назад.

Твой замок висит над озером в небесах.

И не предусмотрено лестницы и моста,

Чтоб каждый, кто хочет, смог до него достать.

И не позволяй никому достать.

Я помню опухший нос и дорожки слёз.

Их цепко сковал мороз.

Я помню, как жглось, как сто раскалённых жал,

Как сердце болело – раненый дирижабль,

Как глубже и глубже всаживался кинжал.

Привет! Обнимаю крепко.

Стекло потерпит.

В твоей войне не бывать настоящей смерти,

А брошенное в огонь – не горит, а крепнет.

И там, где сойдут ожоги и чешуя,

Однажды

Вырасту

Я.

Герда

Летом Герда не ищет Кая.

Летом девочка отдыхает.

Но, закатным огнём пылая,

Входит августовский озноб.

Он вдыхается горьким паром,

Будто тлеют цветы и травы,

И бледнеет, сокрыт туманом,

Над рекой колокольный звон.

Этот звон, как осколки, резок,

Оставляет в полях порезы.

И печаль, как с истёртых фресок,

Вновь у Герды сквозит в глазах.

Краска в трещинах, заусенцах,

Словно карта причин и следствий,

И в дорогу стремится сердце,

Чтобы Кая вернуть назад.

Потемнели дожди и ветры,

Облепили вороны ветви.

Километр за километром –

Гугл-карты нашли маршрут.

Что тебе не сиделось, Герда,

На постели твоей нагретой?

В царство льда, темноты и смерти

Ты опять начинаешь путь.

Опустевшие электрички,

Отсыревшие за ночь спички,

Всё, что было, взяла наличкой,

Чтобы не оставлять следов.

Голос Кая зовёт в тумане.

Сообщения – только маме.

Остальные тебя не знают

И не станут искать средь льдов.

А казалось, любили очень –

Вы друг другу звонили ночью

И клялись, что однажды – точно –

Будет мир весь подвластен вам.

Герда верить хотела в это,

Но теперь на исходе лето,

И дыра между рёбер где-то

Снова гонит её в туман.

Полустанки, пустые полки.

Рельсы светятся, как осколки.

Кая знаете? Всё без толку:

Нужен северный самый край.

Только Каю никто не нужен:

Ни любовь не спасёт, ни дружба.

Раскроши перед ним всю душу –

Из неё сложит слово Кай.

Герда пишет: «Спокойной, мама,

Возвращаться пока что рано,

Дам чутка затянуться ранам,

Вот бы только его обнять».

Снег хрустит под её ногами.

И выходит встречать дворами

Кай с улыбкой из льда и стали

Герду номер сто тридцать пять.

Олень

Это был самый большой олень –

таких ни в стадах не найти, ни в тундре,

собой заслонил он полярный день,

и взгляд у него был печально-мудрый.

Рога подцепили ночной туман –

как будто окутаны паутиной.

Олень стоял и, похоже, знал,

что от погибели не уйти ему.

Глаза черны, и кривятся губы –

улыбка смерти светла, как день.

«Давай его убивать не будем, – сказал я, –

пусть поживёт олень».

Но брат свой лук натянул упруго,

прищурил строгий раскосый глаз.

Олень стоял, и молчала тундра,

и всё смотрело вокруг на нас:

и камни, и мох, и морозный ягель

глазами хозяйки степей Луот.

«Давай мы его убивать не станем, – сказал я, –

пусть он ещё живёт».

Но брат отпустил наконечник пёстрый,

Стрелу отправив в олений глаз.

Над ухом свистнул холодный воздух.

Олень рванулся в последний раз.

Мой брат от радости засмеялся.

Луот сегодня была добра.

Остались целы рога и мясо.

Всё мясо – веже, рога – богам.

Да только сердце рвалось от боли.

Прошило голову остриё.

Я лёг и крепко оленя обнял.

«Прости, – сказал я, – прости его».

На тундру сумрак упал внезапно –

белёсый, стылый полярный дух.

Мой брат решил не спешить обратно,

заснул, прижав к себе верный лук.

И спит, вдыхая и выдыхая

на травах выстывший дым костра.

Во сне считает оленей в стае.

Ах, вот бы я мог спокойно спать!

Олень-дикарь околдован смертью.

Улыбка с мягких не сходит губ.

Лежит, очерчен седым рассветом,

как будто каменный древний дух.

Но что-то: вдох ли, дрожащий ветер

скользнул по коже и обдал льдом.

Олень поднялся – и в бледном свете –

мне по-людски улыбнулся он.

Прищурил глаз, перебрал ногами –

совсем живой, как у нас в стадах.

Луна взошла – подцепил рогами,

и мшисты были его рога.

Я крик давил у себя в грудине,

там вырос тёмный колючий лёд.

«Олень, – сказал я, – тебя убили,

а ты как будто ещё не мёртв.

Ты зол на нас?

Я бы тоже злился.

Тебя, наверное, ждёт семья.

Беги обратно в степях резвиться,

а брату тайну не выдам я».

Но он стоял, и сочились слёзы

из глаза, битого остриём.

Я знал: ему возвращаться поздно

туда, где ночь вытесняет днём.

Нельзя.

Всё плачет и умирает.

Живое – корчится и горит.

И холод хлещет, и стрелы ранят –

И тундра тонет в густой крови.

Зато из алой земли горячей

растёт и ягель, и мох, и мак.

Слепым умерший родится зрячим.

В обличье зверя вернётся маг.

И станет озеро полным рыбой,

когда красавицу унесёт.

Лишь погибающий непрерывно

от смерти будет навек спасён.

Олень, забитый стрелой саама,

вернётся в стадо его живым.

И ты не плачь над холодной раной,

из пальцев в ночь утекает дым.

Олень молчал, но слова, как иглы,

кололи сердце и лунки глаз.

Вернулся ветер. Зола остыла.

Олень рванулся в последний раз.

«Прощай, – сказал я, – до скорой встречи».

И сон меня потащил на дно.

Наутро, ношу взвалив на плечи,

мы с братом шли по степи домой.

И я глядел на улыбку брата,

суровых глаз потаённый пыл.

«Ты был оленем давно когда-то, – сказал я, –

только уже забыл».

Кость

Этой ночью мне не спалось

Впервые за долгое время.

По углам и за дверью роились тени,

Не тянули рук, не взбирались на стены, а громко шипели

Одно только слово:

«кость».

«Кость» – слово острое на языке.

В нём остался древний ночной напев.

Взяли в горсть – и бросили в пасть костру.

Дрожащая тишина струн,

Ветер, поднимающий вверх листву,

Белый шум или ультразвук –

И те скажут лучше, чем это умею я.