Зелёные глаза

– Будет хорошая погода, – почти прокричал дядя Миша. – Хороший день.

Там, где начинался залив, бывший когда-то основным руслом, шли почти отвесные скалы. Они идеально отражались в совершенно гладкой и прозрачной воде. По тому, как долго их можно было наблюдать под водой, я догадался, что места эти уникальные. Вдруг я заметил серый комочек у самой кромки воды. Это был Рябчик. Выбирая небольшие камни, торчащие из воды, он ловко и быстро передвигался в том же направлении, что и мы. Мне его стало очень жалко: я ведь занял его место.

– Вот же, шельмец, и ведь знает, что посажу. Придётся взять.

Рябчик уже сидел на одиноком камне посреди воды, далеко от берега, но он был сухим, замочив лишь свои лапы.

Лодка плавно подошла под самые скалы, и Рябчик без приглашения сиганул в еще движущуюся лодку и уселся на самом носу, держа острую морду по курсу лодки.

– Этот своё дело знает, – довольный сообразительностью пса, сказал дядя Миша. – Но со зверем работает ни к чёрту: боится зверя. Подсёк его кабан.

– Сколько здесь? – спросил я, указывая в воду. Лодка уже не гремела своим мотором и шла в стоячей воде залива. Где-то был поставлен перемет. Каждое утро его проверяли, а каждый вечер насаживали наживку. Правда, и за день могла пойматься рыба, но такое, как говорил дядя Миша, бывает нечасто.

– Может, три, а где и пять метров, – не сразу ответил дядя Миша. – А ямы встречаются и до десяти метров.

От такой глубины у меня мороз по коже пошёл. Хор стоил своего названия.

Проверив снасть и сняв с неё несколько приличных змееголовов, мы бросили стальную нить перемета снова на дно. Где-то в самом начале залива стояла сеть-путанка. Я увидел ровный ряд белых поплавков. Один из них был всё время в движении. Этого не мог не заметить Рябчик: он скулил и готов был спрыгнуть с лодки и поплыть за добычей.

– До чего же ловить рыбу любит. Хлебом не корми, а на рыбалку возьми, – похвалил пса дядя Миша.

– То, что ты называешь змееголовом, у нас – налим. Всю жизнь налим. А то, что на змею похож, – верно. А в прошлом году был парень, так он его конурой назвал. Так, говорит, у них на Биджане зовут её. Везде по-разному. А может и рыба разная, да похожая. Амур рыбой богат. А вот сомов здесь мало, ниже по течению есть.

Я и сам помнил, как столкнулся с выходкой этой усатой бестии в своей юности. Огромная, по всему, рыба уволокла нашу закидушку с наживкой в виде дохлого дятла, оставив нас с носом. Такое мог сделать только очень большой сом.

– Ну, всё, паря, сейчас будем вынимать. На всякий случай, держи наготове багор.

Я крепко ухватил большой, остро заточенный крюк и перевалился через борт. Лодка немного накренилась, но плавучести не потеряла.

Ухватив сетку, дядя Миша стал медленно втаскивать её в лодку. В чистой воде, на большой глубине, я заметил чёрное торпедообразное тело чуть больше метра длиной. Так мне показалось. Где-то внутри остановилась кровь.

– Не боись! Это наш, – успокоил меня дядя Миша. – Сидит хорошо. Только бы дергаться не стал: сетку жаль будет. С десять-то будет килограммов. А может, и больше.

– А вон еще, воскликнул я, не скрывая волнения.

– Да вижу. Ленки. Тоже хорошо. Хоть домой рыбки увезете.

– Да нам-то зачем? – возразил я.

– Это как зачем! Свежая, настоящая, – изумился дед. – Ты это брось из себя культурного строить. Лучше приготовься, придется цеплять.

Как только черная спина коснулась поверхности, я тут же снизу вонзил в рыбину острое жало. Рыба резко изогнулась, разорвав одним движением несколько тонких нитей, но мощная клешня моего спутника уже держала её за жабры.

– Вот так повезло, – прокряхтел он, с трудом перевалив твердое, как чугун, тело рыбы.

Рябчик зашёлся громким лаем. Ему тоже очень хотелось помочь своему хозяину, но, видя, что рыба уже не дёргается, он вильнул хвостом и снова уселся на носу.

– Таймень, – важно заметил дядя Миша. – Не самый большой, но и не маленький. На удочку такого не взять.

– Это почему же? – просто из приличия спросил я.

Он искоса поглядел на меня и, отцепив сеть от рыбины, потянул остальную часть сетки.

– Ну-ка, подгреби правее. А вот эту заразу я терпеть не могу, – с досадой в голосе заметил он. – Вот же завелась, напасть. Всю реку перегадила. И кто её сюда пустил?

На дне лодки неподвижно лежали братья нашего вчерашнего знакомого. Только больше раза в три. Бычки производили впечатление уродов на балу у Дюймовочки.

– Их даже собака отказывается жрать.

– Может, из-за того, что вода потеплела? – неуверенно предположил я.

– А может. Запросто. А в Амуре её нет? – спросил он меня.

– Я не ловил. Только ротанов, в озерах.

– Нет, это не ротан, он хуже. Икру жрёт рыбью. Разрывают икромёты и жрут. Значит, Амур их не устраивает. Всем подавай чистую воду. Если бы не Сукпайский леспромхоз, такого безобразия не было бы. Обречена река.

Я не мог понять, как река может быть обречена. Она жила и мало чем изменилась с того момента, как я первый раз проехал по Хорскому мосту на поезде. Но я не мог видеть реки, как видел и знал её мой новый знакомый, проживший на ней не один десяток лет.

– А какие самые большие таймени бывают? – спросил я, чтобы заполнить неловкое молчание. Таймень под ногами всё ещё дышал. Из маленькой дырочки, сделанной моим оружием, сочилась кровь. Чувство вины не покидало меня. Он был один, а нас двое, да ещё с сеткой и металлом. Всё же не поставить человека рядом с тайменем. Таймень – царь быстрой воды. Я с уважением смотрю на зубастую огромную пасть подводного хищника.

– А какие… Видел лет пятнадцать назад фотографию. Мне приятель показывал. Везде таскал с собой и всем показывал. На осенний рёв приезжал с Борисом, вашим дядькой. Ага… Так там кузов машины, не знаю, правда, какой. Не помню. А на кузове малец сидит верхом на таймене. Таких я не ловил, такой и пол сотни может весить. Не знаю, как таких ловят.

Лодка уже вышла из залива, и её подхватило течение. Не было смысла заводить мотор, и мы бесшумно понеслись вдоль каменистого берега.

Я не мог перевести дух.

– Я тоже слышал про эту фотографию, – не в силах сдерживать эмоций, сказал я. – Может, даже видел.

Дядя Миша мотнул головой и придавил тайменя сапогом.

– Так будет спокойней.

На берегу уже ждала наша вчерашняя машина. Мужики рассыпались вдоль берега в поисках приключений, у некоторых были удочки.

Узнав, что мы ничего не поймали, они подняли нас на смех.

– Ну, ладно стыдить парней, – заступился за нас хозяин. – Первый раз. Они и не знали, что мутить надо.

Услышав знакомое слово, я переспросил:

– Что значит мутить?

Мужики открыли рты для смеха, но, увидев недовольное лицо дяди Миши, успокоились.

– В воду по колено заходишь и начинаешь дно разгребать, мутить. И тут же кидаешь крючок, даже поплавка не обязательно иметь, – коротко и доходчиво объяснил один из мужиков.

Меня удивила простота и удобство такого способа. Фраза «ловить рыбку в мутной воде» теперь стала для меня реальным действием.

Переплыв на лодке на другой берег, за каких-нибудь полчаса, мужики, с которыми я ехал вчера в машине, наловили около десятка леночков и двух совсем небольших, но настоящих тайменей.

Вернувшись обратно, довольные уловом, они достали лук и, мелко нарезав и покрошив его на хлеб, стали есть рыбу прямо сырой, предварительно сняв с неё шкуру и хорошо посолив. Мне стало не по себе от такого рыбоедства.

– Попробуй, – предложил мне тот, что был водителем. Не прожевав до конца, он уже запихивал в рот очередную полоску свежей рыбы. Он был самым общительным и более расположенным к нам. Я сделал «бр», и меня передернуло.

– Это вкусно! Попробуй! Будет, что вспомнить! Это же чистейшая рыба. Таймень даже в Амур не спускается.

– Ну, ты наговоришь сейчас, – перебил его другой. – Любая рыба зимует в Амуре.

– А ты что, вместе с ней зимовал?

Мужики начали спорить и забыли про меня. Интерес был большим. Смачные белые кусочки соблазняли, но я так и не пересилил себя. К тому же на плите подогрелся вчерашний жирный суп, как оказалось, из дикого козла. А вчера нам сказали, что из баранины.

Лёха колдовал с чайником, нашуровав в него с десяток разных сортов ягод.

Кто-то из приехавших мужиков достал литровую банку цветочного меда, и всё, что происходило после, напоминало праздничное весёлое застолье.

Неожиданно раздался сигнал нашей машины, и все потянулись к ней занимать свои места.

Я посмотрел на дядю Мишу. Его это, казалось, и не коснулось. Он суетился среди бесконечных дел и забот своего хозяйства. Увидев меня и Лёху, готовых влезть в будку, он спохватился и побежал к воде.

– Ну, – произнес он, протягивая нам мокрый от рыбы мешок, наполовину набитый зеленой травой, – привет Борису. Жду его, так и передайте. Мне кое в чём помощь необходима. А его работа – не волк, в лес не убежит. А вам, – он протянул нам свою крепкую, как деревяшка, руку, – если надоест в городе, приезжайте. Чистой воды попьёте. Мне ещё до пенсии пять лет. По возрасту-то уже гожусь, а стажу не хватает, – хрипловато посмеялся он. – Не знаю, куда потом деваться.

Я приподнял рюкзак, он показался мне ещё тяжелее, чем вчера.

– Не смотри, – улыбаясь, успокоил дядя Миша. – Там я вам гостинца таежного положил. Приедете, посмотрите, родных угостите. Ну! С богом, – он хлопнул Лёньку по плечу, подмигнул мне и пошёл вниз к своей реке.

Всё хорошее когда-то заканчивается. Мы уезжали с большой неохотой, и всем нам куда-то надо было спешить. Мне вдруг подумалось, что все, кто приезжал сюда, всегда куда-то спешили. А дядя Миша оставался. Он только давал наказы.

Я вдруг захотел подарить ему свой ножик. Вещь незаменимая. Мне показалось, что случая такого больше не представится, но машина уже карабкалась в крутой подъем между сопок, отмеряя не первую тысячу километров по таёжному бездорожью.

Как ни странно, наши вчерашние места снова достались нам. Мне показалось, что мужики смотрели на нас уже не так, как вчера. Они шутили с нами и делились своими впечатлениями от таежной жизни. Я смотрел на Лёху, он тоже недоумевал.

За окном мелькала зеленая, девственная тайга, а перед глазами у меня всё ещё неслась налитая серебром хрустальная река. В ушах стоял её шум. В глубине моего сознания на всю жизнь отпечатался рисунок:

Таежная река с коротким, но звучным названием. Молчаливые сопки, скрывавшие свои могучие тела под кронами деревьев, и маленькая поляна на берегу с дымящимся очагом. От берега неторопливо идёт немолодой, но сильный человек с седой непокрытой головой и в рубашке навыпуск с закатанными рукавами. За ним по пятам неотступно следует собака с острыми ушками и серпообразным хвостом.

Эту картину уже не сможет разрушить время.

К моему горлу подступает ком, и я задаю себе вопрос, и никак не могу на него ответить:

«Вернусь ли я когда-нибудь к этому берегу?»

На таёжной пасеке

Тысячу лет я мечтал побыть один среди природы, где-нибудь в диком и глухом уголке, и так, чтобы на карте не найти, и чтобы одичать до неузнаваемости. А получилось все само собой.

– Поживешь на пасеке пару недель, – предложил мне хороший знакомый. – Вот увидишь, тебе понравится.

От восторга я забыл все слова благодарности. Мой друг Лёнька, конечно бы, нашёлся, ему всегда есть что сказать. Но когда Лёха улыбается, у него пропадает дар речи. Конечно же, Лёнька был рад не меньше моего.

Оказывается, за сезон с пасеки могут несколько раз вывозить мед, если он, конечно, есть. А когда его нет, то и вывозить нечего. В таких случаях вся пасека перевозится в другое место, туда, где пчелам есть работа.

Теперь я знаю, что на пасеке всегда кто-то должен «сидеть». Бывает всякое. Зверь забредет, например, медведь. А то ещё хуже – бродяга-человек. А от этого всякого жди, даже пожара. Но такое случается не часто. А вот если повадился мишка на пасеку за медком, то держи ухо в остро. Этому косолапому разбойнику пчелы, что комары, а мёд-то вкусный. Любят эти лесные бродяги мед. Силы в медведе, как в экскаваторе. Ухватит улей обеими лапами – и в лес. Метров за сто отойдёт и будет пировать. После него улей выбрасывай. Жаль таких мишек. Но об этом как-нибудь после, в другой раз.

Пасека, на которой мне предстояло жить, с неделю как «уехала» на кочевку. На точке одиноко красовалось полдюжины ульёв, как мне объяснили, беспонтовых семей: или больных, или ленивых. А может, руки пчеловода не дошли в своё время.

Пчелы ежесекундно влетали и вылетали из маленькой дырочки, создавая видимость непосильного труда, но как выразился один сказочный герой – это были неправильные пчёлы. Что ни говори, а работы с пчёлами много. Тем, кто не знает тонкостей лесной жизни, объяснять бесполезно. Тут нужно самому в шкуре пчеловода побыть.

Кочуют по-разному. Если, к примеру, пасека в лесу, на липе, то к осени её нужно везти на цветы, где болотисто и просторно, или наоборот. Пчела не должна знать отдыха, ей чем больше меда, тем лучше. Ещё в весенней июньской прохладе леса начинают гудеть от пчелы клёны и бархаты, на смену им в густых и душных дебрях июля покрываются цветом липняки, дурманя путника своим ароматом. Ближе к осени одеваются серебром болотистые луга и мари. Пчёлы успевают всюду. Дикий лук, иван-чай, серпуха – всего видимо-невидимо. Во всём этом пчеловод как дирижёр. И если заспался, то в магазине мёда не будет, а в кармане денег, соответственно. Вот и приходится собирать весь скарб. Забивать улья, чтобы не разлетелись по дороге пчелы, и переезжать на медовые места. Ничего не поделаешь.

Ещё при мне, поздно вечером, с сумерками, мужики закидали последними пустыми корпусами доверху трудягу «ЗИЛа». Каким-то чудом сверху пристроили медогонку и стол для рамок. Теперь передовая переезжает на новое место со всем арсеналом. Ну, а я за сторожа. Буду охранять ленивых пчел от ленивых медведей и голодных студентов, вроде меня. В моей сумке хороший запас литературы, альбом для зарисовок, карандаши. На крыльце уже занял свое место мой этюдник, заляпанный маслом и, как всегда, с вываливающейся ногой. Пишешь иной раз этюд, а тут вдруг – раз! И сложилась нога. Этюд, естественно, как бутерброд. Масло с песочком. Если бы он живой был, убил бы.

Машина скрылась за поворотом. За ней гордо семенили три беспородные собаки, похожие на неудавшихся волков.

И я остался один.

Долго ещё долетали звуки возившегося в мокрых лужах ЗИЛа, незаменимого помощника всех лесных жителей. Вокруг стало пусто и одиноко. Хотя буквально за час до этого я молил бога и изнывал в ожидании, чтобы все поскорее убрались ко всем чертям. Не люблю суету. Но ведь сам хотел именно этого.

Небольшой ручеек мирно журчал по камням среди густых зарослей недалеко от пасеки. Ну, а если я захочу искупаться, то в пяти километрах есть речка.

Таинственная тайга. Днём её не видно и не слышно. Лес да и лес. Долетают из глубины волнующие шорохи не то задушенной птицы, не то разъяренного ёжика. От всего этого совсем не страшно, когда сидишь на уютном крылечке, зная, что можно спрятаться за стенами дома, если что.

Точёк уже успел зарасти травой, и только вокруг ульев трава была примята ногами трудолюбивого пчеловода. Мне вменялось выкашивать его хоть изредка. Присмотревшись, можно увидеть ленивых змей всех мастей и окрасок. Греются на солнышке, гадюки. Удивительно, что к этим тварям я равнодушен. Конечно, только не в постели. Но сапоги повесил на гвоздь, на всякий случай.

Обойдя весь точёк и ознакомившись со своими владениями, я узнал, что вся пасека огорожена. Интересно! Кому помешает преграда из тонких жердочек? Ёж, и тот переползёт, не задев её своими колючками.

Электричества на пасеке не было и не будет. В домике сумрачно и душно. Но на улице, образно выражаясь, ещё кое-что можно разглядеть. Но сволочи комары! От них нигде не спасёшься!

Немного в стороне, рядом с лесом, старенький омшаник – зимнее хранилище для пчел. Сложен добротно, из толстенных кедровых брёвен. Следи за ним, и ещё сто лет стоять будет. Однако два нижних венца уже успели врасти в землю, а на северной стороне под крышей растут грибы.

Но меня успокоили, сказав, что так он уже десятый год стоит.

Рядом валяются напиленные брусья для нового омшаника. Слабо, стало быть, из бревен, по-дедушкиному, в ласточкин хвост или хотя бы в чашку. Долго. Это же надо топориком помахать, желоба вырубать. А из бруса мигом! Неделя – и стоит. Правда, сколько? Это вопрос открытый. Брус-то – не бревно. Намокает, как промокашка. Ветер в таких «сараях» гуляет, как у себя дома.

Беда ещё в том, что часто меняются хозяева. Так мне объяснили. Вот и стоит бесхозный, гниёт помаленьку. Да и домишко оставляет желать лучшего. Хорошо, хоть комаров стены сдерживают. Эти варвары даже зубы не дадут почистить. С вечера тешил себя надеждой взяться за этюд. Куда там!

Недалеко сопочка, под ней два огромных дуба. Обзор что надо! Вдали голубые сопки. Закат. Красота. Классика!

Я всегда злорадствую, вспоминая своих сокурсников. Слоняются, наверно, бедолаги по трущобам пыльного и душного города. А здесь, куда ни глянь, везде одни шедевры. Однако сколько ни верти головой, этюдов не прибавится. Надо работать.

А может, ограничиться фотоаппаратом? Впрочем, уже темно. Если и получится, то один из миллиона, но именно такие и выходят самыми удачными и украшают по сей день мой альбом.

Если взять всю пленку, которую я испортил, засветил, залил водой, сварил в кипятке, то получится хорошая змея длиной в километр.

Завтра залезу на один из дубов и изведу весь остаток плёнки, вот так!

С этими мыслями я зарываюсь в старой, дырявой тряпке (бывшем одеяле), чтобы хоть как-то спастись от гнусных насекомых.

Всё равно. Как не укрывайся, какой-нибудь негодяй залезет в ухо и будет жужжать, пока его не вытащишь за ноги. Комара хоть и слышно, однако не он мешает мне уснуть. Я чувствую постороннего. Нужен свет.

Говорят, что керосиновая лампа – самое большое зло на пасеке. Их даже сами пчеловоды не любят. Настоящее порождение Пифона и Эхидны. Чем только их не заправляют. От них одна вонь. Зато у меня есть «жучок». Нигде не расстаюсь с ним: и руку тренирует, и светит мало-мальски. Да и батарейки не нужны.

Ну, так и знал. Под мышкой ползает клещ. Ползёт совсем неслышно, а я чувствую.

Есть типы, что при виде этой мрази в обморок падают, а мне хоть в борщ. Но только не в постель. Нет. Только не с этим. Немногие знают, как опасен клещ, хоть и мизерный. Видел я человека, переболевшего энцефалитом. Мой бывший командир роты. Тот всегда любил говорить перед строем:

– Если укусил клещ, то ты либо дурак, либо помер. Третьего не дано. А говорю вам потому, как знаю это, как свои пять пальцев. Сам переболел.

Никак не доходило до него, почему сто человек умирают от смеха. Может, и он смеялся, только тихо.

И как я этих насекомых чую? Многие не слышат, а потом не отдерешь. С ногами влезет в тело. Отрывать – дохлый номер. Всё равно голова останется. Но мне клещ – что узбеку скорпион, потому, иммунитет у меня врождённый. Но в постель – нет!

Чтобы не мучиться, лучше встать и вытряхнуть и одеяло, и простыни. Так-то лучше! Спать на пасеке – не мёд. На улице уже прохладненько, осенью пахнет. Даже листья на деревьях шумят по-особому. Нет в них уже той влаги, мягкости. Сухо шумят. В тайге всё воспринимается по-другому, острее. Даже погоду легче предугадать. На завтра обещали солнышко.

Чёрт! И почему я не засыпаю? В углу полтергейст. Кусочек сухаря двигается в одном направлении, к дырке в полу, что в самом углу. Слово «пол» не совсем подходит. Голые, не струганные доски, истёртые каблуками, а под ними земля. Вот и весь пол. Обидно за наших пчеловодов.

Мышей мне только не хватало. Вот уж чего с детства терпеть не могу, так этих тварей. Змеи, клещи, это ещё куда ни шло. Эти хоть потихоньку. Но мыши! Спать всю ночь не дадут, это точно. Мой башмак летит в угол. Попал, кажется, пальцем в небо. Снова недолгая тишина. Слышно, как сверчки летают в траве. Тоже выдумка природы. Детей по ночам пугать.

Башмака хватило ненадолго. Тянусь за вторым. Что там у меня ещё в арсенале? Жаль, «хромой» на крыльце остался, постеснялся в дом зайти. Он бы нагнал жути на этих воришек.

Ну, и хрен с вами. Волоките свой сухарь, стяжатели. Тут ещё под столом подруга объявилась. Ох! Зачем я согласился караулить пасеку. Недаром Лёнька так загадочно улыбался. И почему на пасеке нет обыкновенного кота. Понимаю теперь, почему Лёха зубы скалил. Ну, ничего, с ним я ещё разберусь.

Завтра лезть на дерево. Чуть не забыл! Сумка! Её надо подвесить, иначе моим запасам провизии придется похоронный марш играть. Эти мелкие грызуны знают, где вкусно пахнет.

Нет. Надо выйти, подышать свежим воздухом.

Вот это да! Пока я воевал с паразитами и грызунами, мир вокруг преобразился. От удивления не могу закрыть рта, и пока справляюсь с волной эмоций, в мой открытый рот влетает не меньше десятка искателей приключений. А я уже почистил зубы.

Но красиво до чего! Звезды, каких нигде и никогда не увидишь. Впрочем, вот так какой-нибудь бедолага на такой же пасеке, сидя в кресле или гамачке, покачивается и думает то же самое, пыхтя папироской. Разгадывает смысл бытия. И как это удивительно, что звезды с их далёким мерцанием всегда возвращают нас на грешную землю.

Слишком далеко. Да и красота – ни дать, ни взять.

А комарам наплевать. Им звезды не нужны, им моя кровь нужна. Давай меня, и всё тут. Знаю, что скоро они смоются в траву. Лёгкий ветерок, немного прохлады, и их уже нет. Но где-то в штанине всё же запутался одинокий комаришка. Сам виноват, никто тебя в гости не звал. Что ж, буду смотреть на звезды до самого утра, завтра на работу не идти.

Лес уже другой, притихший, словно затаился. Где-то в темной гуще слышится крик совы. А может, опять ежика задавили. Нет, в лес я ночью не пойду. Найдутся же чудаки. Им что день, что ночь, всё одно, когда шастать по тайге. Да я и сам в детстве не знал страха. Все коряги и пни были мне известны в лесу. Сейчас дом куда привлекательнее выглядит.

А это что такое? Вижу, что на точке что-то шевелиться. Даже потом прошибло. Мурашки по спине побежали. В темноте едва различаю одинокие улья. Вот же холера! Думал медведь. И не хватило ума хоть плюгавенькую шавочку оставить. Лаяла бы сейчас зверям на страх, мне в успокоение, хоть всю ночь, зато на душе было бы спокойно и весело.

Тихо. Наверно, почудилось. Чего не увидишь в темноте, особенно если воображение художника. Где мой жучок? А ну-ка, что там в темноте? Всматриваюсь в серые тени. Сколько раз хотел выбросить эту дрянь, и купить нормальный фонарь о трёх батарейках. Шучу, конечно. Сколько вынес, бедолага, и в воде тонул, и в огне горел. Брата родного роднее. От работы рука устала. Был бы медведь, давно убежал от страшного жужжания. На всякий случай жмусь поближе к двери. А сердце колотится в самом горле. Хорошо, Лёньки нет. Не хватало ещё позориться перед другом. Он-то точно не увидел бы ничего.

И всё-таки хорошо, что я один. Одно мгновенье, и я уже за дверью. Так дернул, что ручка осталась в руке, а дверь предательски приоткрылась.

Что за чудовище орёт так сильно?! И под самым боком. Так можно и дар речи потерять. Обзываю себя трусом. Ага! Дар речи не потерян, но сердце уже в пятках.

Подул ветерок. Наконец-то. Комарам конец. Плёнка на окнах зашумела, предательница.

Да куда же мне спрятаться от всего этого!?

И тут я вспомнил лицо хозяина пасеки (кажется, Игорь), спокойное и умиротворенное. Мужик немолодой, да ещё в очках. Неужели, он так же всю ночь от всего шарахается?

Наверное, я чужой. И всё здесь для меня незнакомо и непривычно. Но таким всё вокруг было и до меня. А раз так, то будем привыкать. Бог с ней, с дверью. Укрываюсь с головой своим одеяльцем, авось, не съедят меня мыши за ночь.

Когда я открыл глаза, было уже светло. День! Солнышко. Живой!

Что такое невесомость, знают, наверное, только космонавты да я. Летаю. Ног не чую. Впереди радужные планы, море работы.

Сначала знакомлюсь с ручьём. Привет ручей! Всё журчишь? Тысячу лет бежишь себе куда-то вниз, и все тебе рады.

Чистка зубов дубовой палочкой, как у индийских йогов. Даже зарядку на таком воздухе не хочется делать. Какая зарядка, когда вокруг такое чудо творится.

Уезжая, кочевники мне помахали ручкой и оставили полбанки с мёдом. Но ведь это же сказка. Мёд моё любимое блюдо с самого детства. Надо всё-таки поэкономнее, иначе и на неделю не хватит. Жаль, ружья под замком в омшанике. Знаю, что на любой пасеке есть, хоть старенькое, но ружьишко. Но искать бесполезно. Всё равно не найдёшь, только ноги в темноте ломать. Но там ещё и с полфляги меда. Обидно. Вдруг пропадет, или я пропаду.

Ради интереса брожу вокруг амбара, и не обнаружив в нем лазейки, иду варить еду. Не помирать же голодной смертью. Жрать ещё с вечера охота.