Зелёные глаза

Благодаря старой привычки рыться на чердаке, нашёл удочку. Речка-то рядом, всего пять километров, глядишь, и на уху наловлю. Однако идти в такую даль что-то лень сегодня. В другой раз, как-нибудь. Мы по старинке. Суп из пачки, вермишель с макаронами… Нам много не надо. Раз приготовлю – на неделю хватит. А на свежем воздухе даже такая гадость в радость.

Пока разбирал «хромого» – в кастрюле забулькало. Между прочим, на пасеке есть газ! Это же цивилизация. Интересно! Сколько овощей сконцентрировалось в этом пакетике? Гляжу в угол. Там, в мусорном ведре не меньше сотни таких же разорванных пакетов. Понятно, не один я такой практичный. В печке тоже творится полный хаос. Тоже мне, мусорный бак нашли. Впрочем, это разумно. Как-нибудь протопить бы её, а то что-то сыро в доме.

А вот и местный житель. Только не надо пугать! Сами с усами. Ей-богу, мысли читают. И вправду подумали, что буду топить. Мудрые. Кто бы мог подумать. До сих пор не пойму наших учёных. Звёзды, протоны, атомы… Всё это ерунда. Надо тараканов изучать.

Подозрительно шевеля усами, братья по разуму рассредоточились вокруг меня. Наверно, хотят атаковать мой суп. Наблюдают, как я поглощаю свое варево. Но им-то обед уж точно обеспечен. Пусть не сало, но пару крошек хлеба достанется.

Ну вот, подкрепились. Теперь можно и в дорогу. На правом плече «Зенит», сверху «хромой». Тюбики, наверное, уже засохли оттого, что им не дают высказаться. Кисти уж точно задубели с последнего раза. С ними, однако, придется повозиться.

Залезть на дерево несложно, но с этюдником эта задача посильна только акробатам да обезьянам. Не знаю, с кого брать пример. Лучше воспользоваться веревочкой.

Так бы и сидел всю жизнь, как соловей-разбойник.

Первые мазки и первые гости. Рядом села сорока и оповещает всех о новом жителе. Конечно, в её глазах я выгляжу подозрительно. Интересно, кто еще придет поглазеть на меня. Оглядевшись вокруг, замечаю, что дерево рядом обжито. Даже приспособы есть, чтобы залазить и сидеть. Да там домик самый настоящий? Интересно, кому понадобилось лепить на такой высоте гнездо? Обычно дети любят на деревьях что-нибудь строить.

От большого перерыва в работе испытываю приятный холодок. Да и сидеть на высоте десяти метров и при этом глядеть во все стороны с занятыми руками не каждому дано. Масла не жалею, кладу большими мазками. Просмотр не завтра, высохнет. Тут же к этюду прилетает жук. Ну вот. Сейчас всё испортит. Или, может, оставить? Давай убирайся, пока до скандала не дошло. Радуюсь удачно подобранному сочетанию. Сложнее всего найти гармонию между небом и землей. Вот этюд готов. Любой препод нашёл бы, что сказать. А я промолчу и уже соскабливаю ещё не родившийся шедевр мастихином. Мастихин у меня волшебный. Такие – редкость. Штука универсальная. Это не какой-нибудь мастерок или шпатель. Даже бумагу режет, не говоря уже о колбасе. Мажет, к примеру, масло, и не только сливочное. А можно и как зеркальце использовать. Как могут девчонки бросать свои мастихины не протертыми? Краска засыхает, и мастихин превращается непонятно во что. Правда, мои кисти не лучше. Ими разве что асфальт красить.

Ближайшие ветки я уже успел вымазать остатками счищенной с картона фузы. Ну что же, будем рождать новый шедевр. Уверен, что хоть один из миллиона да выйдет. Количеством надо брать. Нам краску экономить не пристало.

Бог ты мой! К нам гости. Вот это да! Прямо под деревом стоит козел. Это я по рогам сужу. Первый раз так близко вижу живого козла. Куда бы деться? Они что же здесь, ручные? Как назло, ноги затекли. Мясо само в руки лезет, а под бочиной сучок предательский. Сейчас бы ружьишко какое, или на худой конец рогатку. Кощунство, конечно. Мы здесь пока только гости.

Козёл завертел головой и застыл на месте. Видят-то они во все стороны. Наверно, почуял запах масла. А голову задрать ума не хватает. Вот дурья башка! Посмотри наверх, козлиная твоя голова! Уж точно, помрешь от страха. А рогатый точно страх потерял. К самой пасеке припёрся. Гуран-гуранищще!

В этот миг, как по закону подлости, вываливается нога из моего этюдника. Равновесие нарушилось, и вся моя импровизированная студия летит вниз.

Треск, грохот посыпавшихся тюбиков. Масло. Кисти. Растворитель… Стой, сволочь! Жалко. Чем теперь кисти отмывать? «Хромой» всё же доконал меня, показав своё гнилое нутро. Ройся теперь в траве. Козла, естественно, след простыл. Скотина! Тайги ему мало. Выбрал именно то место, куда грохнулся мой этюдник. Нога совсем оторвалась. Теперь будет чем заняться.

Половины кистей я так и не нашёл, про тюбики молчу. Да что там! Растворитель накрылся.

Вот и закончился мой пленэр. Придётся в институте про козла рассказывать. Спросят:

– Где один из миллиона?

– А вон, висит на дереве вместе с палитрой.

Ну и ладно, буду теперь книжки читать. В сумке ещё уголь есть, пастели немного, сангины кусочек завалялся. Обойдусь. Жаль, всё-таки, масло ведь. Уголь-то для портретов, пейзажи им так себе.

И все же здорово на пасеке. И, вроде, скучать не приходится. Да и как скучать, когда вокруг столько жизни. Природа. Одна незадача – готовить еду лень.

Странно. Как-то не читается. Вроде, и времени вагон, и не мешает никто, а не читается. Просматриваю все книжки. Выбрал детектив недочитанный, ищу страницу, хоть и говорят, сама где надо откроется – фиг. Закладки, конечно, нет. Будем искать. Рассеянно пробегаю глазами по строчкам, механически переворачиваю страницы. Природа так и лезет в открытую дверь. Ветки зеленые, подкрашенные солнечным светом, как изумруд. Это хорошо, когда из дома виден пейзаж. На любой пасеке даже туалет с бухты-барахты не поставят. Выйдешь на крыльцо, и чтобы вид был. Тут солнышко, там сопочки, здесь поляна. Всё в равновесии, в гармонии. Вот где красоты!

В дом залетел большой шмель и с лёта приземлился на моей книжке. Ну, друг. Это не дело. Нашёл ты неудачный аэродром на моей постели. Ещё и недоволен.

Странно. Почему-то цвет листка изменился. Пожелтела книга. В глазах у меня, что ли, пожелтело? Не понял. Сижу, думаю. Слева за спиной окно. Свет оттуда. Краем глаза смотрю, анализирую. Глаза-то у меня что надо. Медленно, но верно в голове проявляется мысль. Ай! Ай! Ай! Я возвращаюсь на грешную землю. Грешник – это я. В голове вырисовывается понятие текущего момента.

Все! До меня дошло, почему книга пожелтела. Это не от глаз и не от солнца. Даже боюсь повернуть голову. За окном, на завалинке, растянулось что-то огромное и рыжее. Что-то мне подсказывает, что это тигр. Медленно волосы дружно встают дыбом. Окно-то заделано полиэтиленовой пленкой. Это успокаивает меня, как покойника. Мне почему-то кажется, что это «она». Тигрица. Даже слышно, как она облизывается. Шарю по фанзе глазами. О… Этого не хватало: дверь открыта!

Со стороны я похож на мышку, которую всё равно съедят и она об этом знает. Жаль, Лёньки рядом нет. На кого бы он походил бы?

Ноги кажется отнялись совсем, потому что кровь остановилась. Спина к стене приклеилась. Просто замечательно. Руки отбивают последние конвульсии, а из двери по-прежнему виден прекрасный пейзаж с зелеными деревьями и синими сопочками. Посмотреть бы на себя в зеркало, хоть при жизни себя покойником почувствовать.

Всё-то лежит. Пора бы погулять пойти. Кончик хвоста мерно постукивает по стенке дома. Значит, нервничает, а это не к добру. Сразу вспоминаю детскую сказку-ужас про трех поросят и при этом чувствую себя Ниф-Нифом. Ужин сегодня кому-то обеспечен.

Когда тигр бьёт хвостом, можно сразу креститься, даже если ты неверующий. Дверь можно не закрывать. Этой рыжей бестии не обязательно входить в дверь. Её, как видно, делали с большим знанием дел: кусок фанеры, два брусочка, на которых пара навесов да шпингалет. Просто и надёжно, как говорится.

Задница уже прилипла к матрасу. Сейчас эта зверюга почует запах моего пота, и всё!

Без движения тяжело. В такой позе только Махмуд Эсамбаев может находиться. Как же он красиво исполнял танец «Восход солнца»! А потом рассказывал, как в Индии, после исполнения этого священного танца, когда на его теле не звякнул ни один колокольчик, его осыпали лепестками роз, и вела под руку при всём народе сама Индира Ганди.

Великая женщина! Великий танцор! А я, бедный и ничтожный студент, которого скоро должны съесть. Да ведь не вкусный я, и мяса совсем не ем. Разве что в концентратах, с жиденькой юшкой.

Жду, когда силы вытекут из меня и мой пуп расползётся от напряжения. Волосы по-прежнему стоят дыбом, а между ними гуляет ветер. Теперь я знаю, что такое животный страх. Во мне всё рушится. От перенапряжения с грохотом падаю на кровать, пусть жрет. Жаль, что я в обморок не могу падать.

За окном ни звука. То она хвостом колотила, то зевала, а теперь тишина.

Хорошие мысли приходят тогда, когда больше ни на что не способен. Однако, срочно «на двор» надо. Не умереть же от…

Не знаю, сколько пролежал, но спина превратилась в доску. Ещё проблема – подняться. Ни рук, ни ног не чую, только мысли бегают. Не убежали бы вовсе. Прислушиваюсь: вроде, ушла. Надолго ли? А то, может, караулит за дверью, знаю я этих хищников из породы кошачих. И зачем я ночью о кошечке мечтал? Заказывал? Получите!

Крадусь к двери, не помирать же от разрыва мочевого пузыря. Сразу вспоминаю игру в кошки-мышки. Мышка, разумеется, известна. Дверь наполовину открыта. Такое чувство, что внутри всё перемешалось в одно сплошное месиво, а по венам течёт не кровь – холодная вода. Вся сила, вся смелость как будто вытекли, а где-то внизу образовалась пробоина. Медленно двигаюсь по стенке к двери. Со стороны я, наверное, похож на тень. Себя не слышу. Только удары сердца. Смотрю на дверь, и лицо искажает безобразная гримаса.

На двери нет ручки! Временно заменяющий её гвоздь едва сидит, готовый вывалиться. С другой стороны кусочек веревочки. Остается только хорошо дёрнуть, дверь и отвалится. Проклинаю того пчеловода, сделавшего сие подобие. Медленно открываю дверь – никого. С облегчением вздыхаю. Дверь держу полуоткрытой. Шорох у ручья отвлекает меня, даже вздрагиваю, это ускоряет мою кровь. Наконец-то вдыхаю полной грудью, целых два раза. Вдруг меня опять прошибает потом. По спине пробежала целая дивизия мурашек. Медленно поворачиваю голову.

Она стоит в десяти метрах и смотрит мне в глаза.

Здравствуй, милая моя…

Ужальте меня! Делаю вращение вокруг опорного столба, что держит веранду, и словно Тарзан взлетаю над крыльцом. Такого даже в гимнастике не знают, уверен. Ноги машинально цепляются, одна за скобу в бревне, другая уже в проёме чердачного окна. За спиной слышу не то урчание, не то мурлыканье. Ещё секунда, и я стал бы добычей! Оказавшись наверху, думаю, куда ещё выше. Кто её знает, что у неё на уме. От этой зверюги всего можно ожидать. И до чего же крутая крыша! Конек задран так, что до него и не дотянуться. Не раздумывая, лезу по крутому скату и усаживаюсь на самом коньке. Через минуту начинаю жалеть об этом. Удержаться-то труднее, чем залезть. Всё как в жизни: в политике, в искусстве. Пробую расслабиться. Не выходит. Все ясно. Ей хотелось познакомиться поближе с жизнью пчеловода. Эх, жаль, не налил в миску молока, полакала бы. Киса, как видно, не из скромных. Но меня там нет, и это главное. Лишь бы на ночь не осталась. Эхехе… Где же мой «Зенит»? Вот чего мне сейчас недостаёт. Я бы его по назначению использовал. С такого расстояния я не мажу. Вожделенно поглядываю на дубы. Там хоть ночуй в разлапистых сучьях, а здесь я вроде кукушки. Смотрю на солнце. Интересно, сколько времени мне куковать? Дело-то к вечеру. Нескромно в гостях… Слышу её возню в доме. Ну, это уж слишком. Может, она моего голоса испугается? Беру самую низкую ноту:

– Ма-ма-а-а!

Сам едва не помер со страху, распугав всех сорок в лесу. Должен признать, что запах в доме не из приятных: сырость, тряпьё старое, сапоги… Короче, дерьма хватает. А тут ещё это чудовище. Вспомнил козла. До чего же изменчива жизнь. Не обязательно философом быть, чтобы понять случайность и зыбкость своего существования. Хоть бы трубу сделали человеческую, из кирпича, как положено. Сел бы на неё сверху и ногами болтал. А попробуй, сядь на кусок железа.

Прислушался. Вроде, как пленка на окне шелестит. Эх, жаль, не видно. Думаю, ей вовсе не обязательно выходить в дверь. Наверное, в окно вышла.

Ну и денек! А какой тогда ночка будет? Как в церкви, на отпевании Паночки. Чует сердце, не доживу я до следующего утра. Не комары, так тигр съест. Что же, пробую слазить.

До чего же бесшумная бестия. Когда ушла? Вот уж, действительно, кошка! Эх, жаль Леха не видит всего этого, как я гнездиться собрался, словно аист, на крыше. Жаль, что у меня нет когтей. Кончиками пальцев ощущаю противную поверхность старого шифера. Понятно, что с таким наклоном он хоть сто лет простоит. Мудро все же. Сколько просидел, не знаю, но в желудке творится невообразимое. А если эта рыжая бестия съела мой суп?

Книжка по-прежнему валяется на койке. Чтение полосато-рыжую почему-то не заинтересовало.

Фу! Что за гадость она приволокла? Угостить, что ли, надумала. Ночью, видать, была удачная охота на кабанчика, и не доела. Как это пошло и не красиво. А я думал, это ежик в лесу орёт. Один раз я уже видел процедуру разделки туши дикого кабана. Ну и гадость! Вот, оказывается, чем питается тигр. А если она завтра сделает то же самое со мной? Может, это намёк какой? Куда же мне?

Хорошо, что в кладовке оказалось несколько кусочков старого полиэтилена.

Наскоро, оглядываясь по сторонам, как вор, заделал дыру в окне, и на всякий случай прибиваю два бруска крест-накрест. Подумал гвоздей набить на брусках. Но не стал. Вдруг поранится. Цирк да и только.

Чем темнее становилось, тем страшнее было мне. Зубы по-прежнему не находили своих посадочных мест. Правда, уже не стучали так сильно. Во влип! И это называется отдых. Если так пойдет дальше, то в следующий раз должен медведь прийти. Может, к его приходу медку в омшанике наковырять? А! Пусть хоть танцуют, хоть с улья на улей прыгают. Лишь бы эта зебра опять не приволокла чего-нибудь новенького.

Зажав нос, всё же вытолкал ногами подарок за дверь. Может, кто сожрет за ночь. Мне такие подношения не нужны.

Усаживаюсь на крылечке, смотрю на вечернее солнце. Чувствую себя погано. Мной овладевает жуткое отчаянье. Оказывается, одиночество хорошо до поры до времени. Под каждым кустом рыжее пятно мерещится, даже трава стала рыжей. Смотрю на улья. Вот под каким из них эта зверюга сейчас спряталась? Ну и жуть! Не могли хоть дробовик оставить. Может, бросить всё к чертям и драпануть, со всех ног, в сторону деревни. Да куда там. Выследит и съест по дороге.

Воды как на грех нет. Этого не хватало.

Тени от деревьев уже длинные. Где-то в траве всё также резвятся кузнечики. Их золотое время. Бабочки порхают. Им осталось недолго, но они-то не унывают. Мне, видимо, тоже не долго, и от этой мысли как-то печально делается на душе. Плакать хочется.

Медленно наползает тьма. Ловлю каждое мгновение. С грустью провожаю последние лучи солнца на склонах сопок. Вот и они покрылись густой синевой. Вместе с чувством тоски в меня прокрадывается усталость. Что я делал весь день? Спасал свою шкуру. А если завтра всё повторится? В кого же я тогда превращусь?

В углу несколько сухих поленьев, в печке полно мусора. Вот что немного расслабит мои нервы. Огонь. Да и на душе спокойней. Дым всё же. В случае чего припалю этой шельме хвост. Пусть наших знает.

Летний дневной зной резко меняется ночной прохладой. Пелена белого тумана, словно сон, окутывет землю. Я продолжаю слушать. Какой-то нерв обнажился во мне после сегодняшней гостьи. Жаль, что не курю. В такие секунды не помешало бывыкурить штук десять сигарет из крепкого табаку. Может, все мои волнения и страхи не стоят ничего. Ведь я же не в городе. А здесь свои законы, их надо только понять.

Печка начинает отдавать тепло. Сижу напротив открытой топки, потягиваю из кружки горячий чай. Чай, приготовленный на печке, во сто крат вкуснее, чем на газе. Запах липового цвета делает мой напиток божественным. Может, не всё так плохо. Удивительно, но нет ни одного комара. Природа вокруг как-то резко изменила свое лицо. Может, с сегодняшнего дня лето сменилось осенью?

В домике от печки стало тепло. Сижу на крыльце и чувствую спиной приятный тёплый дух, уходить с крыльца совсем нет желания. Уже брезжит рассвет. Коротка летняя ночь. Я всё ещё на посту. Где-то на чердаке нашёл огромный берёзовый кол. Вбил в него несколько хороших гвоздиков. Короче, ба-га-ра! Теперь Меня голыми руками не возьмёшь.

Проснулся от невыносимой жары. Лицо мокрое. По спине кто-то ползает. Уже день, и почему-то я под кроватью. Наверное, ночью подумал, что под кровать она не полезет. Вот до какого унижения приходится доходить ради спасения собственной шкуры. Зато я жив! Надо начинать новый день и новую жизнь. Где там тигры и медведи?! Осматриваю своё оружие. Этим только блох в шкуре медведя гонять. Но все равно спокойнее. Умышленно задеваю ведром землю и кусты. Пою как можно громче. Со стороны, псих да и только.

Ух ты! У ручья на сырой земле хорошие отпечатки лапок моей вчерашней гостьи. Неужели пить захотела, милая? И куда же она потом пошла? Свеженькие следы. Даже от когтей кусочки земли лежат. Мокрые подушечки величиной с детскую кастрюльку. Стою, как вкопанный. Нутром чую, где-то рядом. Может, не возвращаться. Дунуть, что есть мочи. До Чернобаевки восемь километров. Плёвое дело. Хоть с легендарным хозяином познакомлюсь. Пусть и рассказывают про него всякое, но Чернобаев всё же лучше, чем эта.

Тихо-тихо, гусиным шагом, оказываюсь у дома.

Да что я, в конце концов! Хотела бы съесть, давно бы уже облизывалась. А может, от меня красками воняет? Может, звери не переносят этот запах? Да она играет со мной!

Давно не виделись!

Тигрица, как и должно, стоит на том самом месте, где я только что набирал воду. Усы блестят, а глазищщи-то!

Бедные мыши. Они каждый день в страхе живут, а я в них сапогами. Надо бы им хлебушка на ночь бросить, если до вечера доживу.

Посмотрев в мою сторону, хозяйка вышла на сухое открытое место и резко завалилась на спину. Перевернувшись с бока на бок несколько раз, она вдруг резко вскочила и сделала несколько огромных прыжков в мою сторону. Такого я и ожидать не мог. Какой же я наивный! За секунду зверь пролетел двадцать метров и замер, как вкопанный. Только глаза и длиннющий хвост, кончик которого всё время в движении.

Стою, не шелохнусь, пытаюсь отыскать в себе последние капли мужества. Смотрю, не моргаю прямо на кончик носа, как учил дядя Боря. Медленно, как в кино, зверь подбирает под себя лапы. Глаза маленькие и тоже почему-то желтые.

Всё. Допрыгался. До домика метров пять, а ей на два прыжка. Такой резвости я и у домашних кошек не наблюдал.

Сделав один прыжок в мою сторону, она развернулась и лениво пошла в заросли полыни.

Последние силы покидают меня. Ведро выскальзывает из руки и с грохотом падает на землю.

Вот это демонстрация силы. Теперь я знаю, кто в лесу хозяин, а кто гость.

Я чувствую, что постепенно начинаю сходить с ума. Страх неожиданно сменяется идиотским весельем. Плюю на всё, беру ведро и во второй раз иду к ручью. Чтобы погибать с музыкой, пою песню и в такт мелодии, шагами, какими ходят на горшок, лечу обратно к дому. Вот и вчерашний подарок.

На крыльце аккуратно полеживает парочка вчерашнего гостинца.

Ну, спасибо!

Газ в баллоне есть. Варим еду. Кушаем. Спим. Завариваем чай. Пьём при вечернем закате. Всё! Я уже больше ничего не боюсь и ничему не удивляюсь, даже если в какое-нибудь утро проснусь с ней в обнимку. Может, она во мне родственника нашла. Разве что мои зелёные глаза, да родился в год тигра. А что? Над этим стоит поразмышлять. Осталось смастерить удочку – и на речку. А Чернобаев пусть катится ко всем чертям, когда у меня такая подруга завелась. Чуть ли не роман. Как в сказке Киплинга.

Вспоминаю про фотоаппарат. Вот это сенсация! Вот это фоторепортаж! Конечно же, разбивать его о зубы своей крошки я не стану. Он свое еще послужит. Сделаю целую выставку в институте. Студенты лопнут от зависти. А там, глядишь, и в журнал «Юный натуралист». Это дело надо обмыть. Залежалась в сумке фляжка с огненной водичкой. Ей-богу, залежалась, не скисла бы.

Заварив крепкого, душистого липового чая, чуть ли не до кисельного состояния, словно барин, пью его среди зелени. И всё меня радует, и всё меня успокаивает. Однако один вопрос стоит поперек горла. Почему-то мне кажется, что это тигрица, хотя, нас не представляли друг другу.

Я готов на все сто. Мой «Зенит» рвётся в бой, чтобы разрядиться по первому приказу. Зарядил самую лучшую пленку. Лишь бы не засветилась. Одеяло мне сразу не понравилось. Но будь, что будет.

Следующий день охотник я. Облазив окрестные кусты, встретил множество следов и лёжек, словно с десяток хищников облюбовали моё жилище. Но плутовка как чуяла что-то неладное и всё время ускользала из кадра. Мой новый товарищ ей явно не по душе. Но один раз я все же отследил эту каналью, спрятавшись на чердаке и истратив на неё добрую половину кадров. Бережёного бог бережёт.

Мой ад незаметно превратился в рай. День начинался с того, что я выходил из дома и видел, как моя Багира кувыркается на тропинке, ведущей к ручью. Не зашло бы это слишком далеко.

Когда её не было видно, я чувствовал, что за мной всё время следят. Эти жёлто-зелёные глаза неотступно контролировали все мои передвижения. Но стоило почувствовать, как шевелятся волосы на затылке, я резко оборачивался и видел в двадцати метрах, как отбивает кончиком хвоста эта кобра. Чувство не подводило меня. Я её чувствовал. Стало быть, и она тоже должна была понимать меня и мое состояние. Но моё чувство включало и страх, что вряд ли было у зверя. Я даже систематизировал это состояние. Сначала немеют ноги, резко, как будто свинцом наливаются. Потом схватывает дыхание. Такое чувство, что дышать нечем, а выдыхать некуда. И куда ни пойдешь – везде она, всюду следы её присутствия. Лишь один раз, услышав грозное рычание, я понял, что не стоит нарушать субординации.

К вечеру, после своих похождений и неотступной слежки, я напоминал развалину и падал в кровать, не снимая обуви. Ни дверь, болтавшаяся на одной петле, ни мыши, ни комары ни змеи меня уже не волновали. Умерев десять раз и в одиннадцатый родившись, мне было уже всё равно, что по мне ползает. Однако продукты мои медленно кончались. Порывшись в мешке, я обнаружил последний сухарь. А плутовка, как смеялась, всякий раз возвращала свой подарок, аккуратно оставляя его на крылечке. Правда, один раз она изменила правилу и принесла чьё-то копыто.

Никогда я не просыпался таким свежим и бодрым. Ничто не действует на сон так успокаивающе, как общение с хищниками. Что там говорят про адреналин? Мой, кажется, вышел весь.

Обнаружив пустоты в своей провизии, я решил заняться собиранием грибов. Тут, понимаешь ли, ягоды на землю валятся, а я, как заключенный, сижу на своей пасеке. Одна надежда на пчеловодов. Ведь когда-то они должны вернуться.

Зарубки на дверном косяке говорили, что пробыл в гордом одиночестве я уже десять дней. Настоящий лесной бродяга. Суп заканчивается. Сухари в прошлом. Суши весла, как говорится.

Как-то, проснувшись, я вышел на крыльцо. Утро было пасмурным. Даже трава потеряла свой веселый вид. Дойдя до ручья, чтобы освежиться, я не увидел ни одного свежего следа. Кое-как продрав глаза, огляделся. Чего-то не хватало. Но чего? Кусты на месте. Ручей журчит. Вода как всегда ледяная. Прошёлся по точку. Трава чуть ли не по пояс. Пора бы скосить. Взял «литовку». Бедная, проржавела без работы. Ну, вот, не косится что-то! То, понимаешь ли, погода стояла как в раю, а тут хмарь. И в душе как-то пусто. Ну, нет её голубушки. Точно, нет.

Пройдя вокруг, не обнаружил ни одной свежей лёжки. Старые уже затянуло свежей травой.

Неужели ушла? Чувство легкой досады вдруг неожиданно сменилось облегчением. Вздохнув полной грудью, я ощутил себя снова человеком, а не жертвой. Впервые за последние дни испытываю комфорт. Лениво брожу по пасеке. Чай уже порядком надоел. Мед приелся и вызывает передёргивания. А без хлеба есть мед вообще невозможно.

Значит, надоело ей. А может, какое срочное дело появилось на соседней пасеке.

До приезда хозяина я ходил, словно робот. Ни разу не вздрагивал и не оглядывался. Чтобы не испытывать разочарования, я решил больше путешествовать и обследовал прилежащие к пасеке окрестности.

Прошло четырнадцать дней моего пребывания в тайге. Ровно две недели. В этот день я особенно далеко ушёл. Места мне были уже хорошо знакомы. Каждый распадок, каждая сопка укладывались в моей голове в добротно составленную топографическую карту. Лес всегда был моей стихией. Вот только прошло слишком много лет после детства, когда мы босоногими индейцами не зная страха и усталости, прочесывали его десятками километров, открывая для себя причудливые горизонты бесконечной зелёной страны. За время долгой отлучки я отвык от леса. Забыл и стал видеть в нём совсем иное. По-другому стал и относиться к его сумраку и тишине, а этого лес не прощает. Сейчас я вернулся, пусть не навсегда, не главное это. Я по-прежнему люблю его.