Блокадные дни. «Жёлтый снег…»

Мама чем старше становится, тем глубже погружается в воспоминания. Она все нетерпеливее слушает мои вечерние обзоры – как прошел день, и, зацепившись за какое-то слово, тут же переходит к нескончаемому, долгому, как зимняя ночь, рассказу о своей жизни. Все ее истории я знаю назубок. Я помню по именам всех ее детдомовских подруг, я могу сама пересказать каждый эпизод из жизни наших родных, тех, кто умер от голода, погиб в лагерях, был ранен под Старой Руссой… Собрав в кулак все свое смирение, я слушаю тысячный раз одно и то же, и мамина боль кружит меня, как вьюга, и уносит в блокадный город, и оживают в моей голове люди с почерневшими лицами, страшные, в отрепьях, и бредут замерзшими улицами, подымаются по скользким ступеням с ведром снега в закостеневшей руке, падают и умирают, – чтобы на следующий вечер снова ожить и снова волочить свой скорбный груз по моей памяти.

Читала где-то у психологов: посттравматический эффект после войн, репрессий и голода у советского человека так силен, что он, этот эффект, мало того что передается по наследству детям, – дети будто проживают вместе с родителями все те ужасы и внутри себя, в самой глубине души и считают ту жизнь настоящей, а свою, реальную – самозваной. Им снятся теплушки, лагерные вышки, бараки, в которых они никогда не жили. Иногда, обернувшись резко, я вижу сквозь метель, как согбенная женщина, обмотанная крест-накрест заиндевевшим платком, тянет саночки с мертвым кульком по Египетскому мостику. Я правда вижу, не во сне.

– Странно, – пожимает мама плечами, – я сейчас высоты боюсь, а в детстве не боялась. Совсем не страшно было на крыше стоять, с песком в ведрах… Вот по мертвым квартирам почту разносить было страшно. Приоткроешь дверь и кричишь: «Есть кто-нибудь живой?» А там тихо…

Мама кладет руку на собачий лоб, и пес жмется к ней, приваливается своим теплым шерстистым боком. За окном идет снег, в пустом саду не видно ни зги, только крупные хлопья падают и засыпают дорожки.

Я иду пешком по улице Декабристов. Дом за домом, подъезд за подъездом, здесь родился поэт, а тут ученый. Жил. Творил. Оставил картины.

Дом за домом, подъезд за подъездом, квартира за квартирой. Здесь жил и умер, тут жила семья музыкантов, ученый, балерина, артист, инженер: умер, умер, умерла, умерли все.

Мне надо пройти от Вознесенского проспекта до самого конца, до Пряжки. Идти и представлять, что нет всех этих разноцветных вывесок, что не горят уличные фонари и что первый этаж левого крыла Кировского театра заложен кирпичом.

Еще надо представить, что нет машин. В пустую мостовую вмерзли обломки мебели, обрывки проводов, битое стекло, и только закоченевший остов троллейбуса замер, привалился боком к столбу, как потонувший корабль со сломанной мачтой, и, как водоросли, свисают с него грязные снежные лохмотья.

И еще надо представить, что нет нас. Нас, бодро шагающих по своим делам петербуржцев, в ярких куртках, с сумками, портфелями и рюкзаками. Толкающих перед собой коляски. Веселых, сосредоточенных, грустных. Никаких. Только желтый снег, серое небо, угрюмые кренящиеся фасады. И они. Тени. Бесшумные, безмолвные, почти невидимые. Только силуэты. Они выходят из своих подъездов, и им уже не надо держаться рукой за холодную стену, они легки, почти невесомы, они здесь, они никуда не ушли, они навеки вмерзли в свой город. Они похожи на тени в Хиросиме, черные тени, впечатанные атомной смертью в стены домов.

По архивным страницам, по записям в домовых книгах, по отрывкам из писем, по оборванным на последней строчке дневникам, по уцелевшим рассказам, по газетным заметкам – я собираю их благородные имена.

Эта книга – реквием по каждому жителю улицы Декабристов, не пережившему блокаду. Я читаю длинные списки умерших – эти люди могли бы быть моими соседями, сослуживцами, друзьями, любимыми. Тысячи нитей связывают их со мной: я натыкаюсь на знакомые фамилии, я знаю их внуков, я училась вместе с девушкой, чья семья умерла вот в этой квартире. А вот воспоминания поэтессы, с которой мы вместе входили в Клуб-81, ее бабушка тушила зажигалки на крыше Дома Блока. Тысячи нитей, и как много оборвано. Они могли вырастить детей, построить новые дома, придумать музыку и написать картины. Они могли бы составить целый мир, в котором бы было больше дружбы, творчества и меньше насилия. Мой дедушка любил бы меня и водил бы за руку в зоопарк. Тетя Таня научила бы играть на рояле. А мои дети ходили бы в школу и сидели за одной партой с теми ребятишками, которые так и не родились. Кто знает, что бы подарили миру трое старших братьев Игоря Стравинского, доведись им остаться в живых… Цифры – да, мы знаем цифры. Цифры ужасают. Но прочтите вместе со мной эти списки, фамилию за фамилией, представьте, как эти люди, наши с вами родные сограждане, умирали целыми семьями, подъездами, домами…

Это самое малое, что мы можем сделать в память о них.

В конце этой улицы мой дом.

Я редко прихожу сюда. Моя боль и так всегда со мной. Дом № 62 по улице Декабристов, где была уничтожена моя семья. Из этих кованых ворот увели на расстрел моего деда, по этой широкой мраморной лестнице спустились и навсегда уехали в ссылку мой прадед и моя бабушка.

В этой огромной, на 27 семей, коммунальной квартире, с окном, глядящем в стену, зимой 1941 года осталась со своей бабушкой Евгенией Трофимовной Савич шестилетняя девочка Галя Наумова – моя мама. Такие, кстати, и умирали первыми. Те, кто, как Евгения Трофимовна, уже один раз пережили голод – в Петрограде 19-го года, и такие, как Галя, жалкие осколки семей врагов народа.

В этой квартире много лет спустя началась и моя жизнь.

Дом угловой. Боком он выходит на набережную реки Пряжки, а фасадом смотрит прямо на розовое здание, где открыли недавно Музей-квартиру Блока. Я теперь живу совсем рядом, на набережной Фонтанки. Школа, где учились мои дети, – тоже неподалеку, на Канонерке, там, где был морг…

«…Мёртвую бабушку положили в дальнюю комнату, пока доставали гроб… Мы втроём повезли её в морг, который находился в переулке, вернее, в тупике улицы Канонерской, недалеко от Садовой ул. Когда мы привезли ее туда на саночках, нам сказали сразу, чтобы гроб мы забрали на растопку и что всех покойников складывают штабелями друг на друга, как дрова… Похоже, что мы попали на дровяной склад. Завернутые в простыни покойники лежали высокими рядами прямо на земле. Между многочисленными рядами были узкие проходы. Мне нужно было задрать голову, чтобы увидеть, где же наверху кончается эта страшная поклажа. А мороз был трескучий, поэтому в ожидании могилы тела не разлагались и не портились…»

Глава 1. Галя Наумова

«Дорогая моя Тамарочка! Пишу письмо, а руки леденеют, очень холодно в комнате, поэтому мы идем греться к тете Саше (Долинской), там иногда протапливают кухню. Галя потеряла хлебные карточки, и мы до первого числа без хлеба, но ты не беспокойся: едим сухари, которые я насушила раньше.

Тамарочка! Не жалей, что мы не рискнули ехать эшелоном к тебе. Вот моя соседка Ефремова поехала с маленькой девочкой Люсей к своим двум старшим детям Оле и Тане в Ярославскую область, и по дороге ее убили. Ребенок остался. Если ехать, то надо было еще раньше, до войны или сейчас же по объявлении войны, но в это время не было эшелонов в вашу сторону. Эвакуировали детей только с детским садом и школой в определенное место, остальным трудно было достать билет и невозможно. Теперь об этом говорить не приходится.

Береги себя. Мы с Галей принимаем все меры предосторожности, – если бомбежка, спускаемся вниз, в бомбоубежище, так все делают. Иногда спим там – конечно не раздеваясь… Саша, Оля и тетя Саша (Долинские) плохо питаются, и им плохо. Тетя очень плоха, не слышит и плохо видит, с ней тяжело во время тревоги. Она просит меня не оставлять ее, а я сама боюсь медлить, и ее жаль.

Галя просит прислать ей твою фотокарточку. Она не учится, школы закрыты. Борис (Борис Савич, младший сын Евгении Трофимовны) без работы, болеет.

Не беспокойся, еще раз прошу тебя, радио не слушай лучше, а то только расстроишься, послушав его. Если долго писем нет, значит – холодно, писать не могу.

Целую тебя крепко. Твоя мама»

…Снаряд, угодивший в соседний дом, выбил стекла в окнах. Соседи с нижнего этажа, Исуповы, взяли бабушку с внучкой к себе. Мария Никитична работала судомойкой в госпитале, который располагался недалеко от Невского, в бывшем Пажеском корпусе. Сутками она мыла котлы, в которых варили овсянку для раненых. Когда каша пригорала, то она соскабливала обгорелки. Завернув их в тряпку, прятала за пазуху и приносила домой. Их-то и ели Евгения Трофимовна с Галей. Что-то выменивали, потом уже ничего не осталось.

«Дорогая моя Тамарочка! Сейчас я нахожусь в квартире Марии Никитичны Исуповой, они нас приютили на время холода, т. к. у меня дрова растащили и окна выбиты. Дома жить совсем нельзя, спасибо добрым людям Исуповым, мы пользуемся их теплом, и они Галю подкармливают немного, иначе было бы очень худо, у меня уже ноги и руки плохо работают, не знаю, доживу ли до лета. Очень теперь жалею, что не послушалась тебя и не поехала к тебе.

Тетя Саша (Долинская) умерла. 5 января ее хоронили. Борис (Савич), вероятно, где-то пропал, что-то не приходит, вероятно, тоже скапустился, он все время хворал.

Целую крепко, твоя мама».

На обороте листа – приписка: «Дорогая мама! Я жива и здорова. Целую тебя. Галя. Пришли посылку».

…Борис встал на пороге. Ржавое пальто, шея до глаз замотана серым трикотажным шарфом. Треух завязан под подбородком.

– Мама, – сказал он, не заходя в комнату, – отдай мне папины золотые часы.

– Боря, ты все равно не донесешь, потеряешь по дороге, а мне Галю кормить.

– Мама, – произнес он тускло, – посмотри на меня. Я умираю.

Евгения Трофимовна приподняла край матраса, вытащила, звякнув пружиной, бумажный сверток и протянула Борису:

– Возьми.

Он сжал посиневшими пальцами круглый бумажный комок, сунул руку в карман и крепко прижал к телу.

– Галя, – попросил он, не поворачивая к ней головы, – сходи, пожалуйста, наверх, в мою комнату, посмотри, вдруг в письменном столе завалялась папироска.

– Дядя Боря, там одни покойники, я боюсь через них переступать!

– Галя, ты ведь всегда меня любила… И я тебя любил.

Лицо сморщилось, затряслось. Борис заплакал. Повернулся к ним сгорбленной спиной и пошел вниз, по ступенькам, ведущим к черному дверному провалу. Девочка скулила, скрючившись на стуле, а мать стояла, прижавшись лбом к перечеркнутому крест-накрест стеклу.

Борис брел по желтому снегу, шаркая опухшими ногами. У Театральной остановился. Прислонился к стенке дома с ледяными подтеками, медленно сполз, сначала на колени, потом повалился на бок и лежал тихо, как заснувший ребенок; перед его незакрытыми глазами еще несколько секунд стояла белая громада Мариинки, как заиндевелый корабль, который уносил его туда, где смерти нет…

Евгения Трофимовна знала, что у нее последняя степень дистрофии. Она взяла Галю за руку и повела в детский распределитель на Покровке. Там ребенка принять отказались: брали только тех, у кого умерли все. Евгения Трофимовна достала оставшиеся от Тамариного перевода деньги и потащилась на барахолку, что стихийно образовалась на трамвайных путях между консерваторией и Мариинским театром. Купила какую-то детскую одежонку: пальтишко, ботики, серую заячью шапку, снятые, видно, с уже умершего ребенка. Пришла домой, собрала тючок и написала на нем химическим карандашом: «Детдом № 84». Завернула конверты с надписанным адресом маминой ссылки.

– Скажешь, что у тебя больше никого нет.

Бабушка сняла с шеи образок с Божией Матерью и надела на Галю.

– Никогда не снимай. Ложась спать, перекрестись и прочитай про себя «Отче наш».

Галя спускалась по парадной лестнице к разбитому дверному проему. Бабушка стояла на площадке, держась за перила, серое лицо, запавшие щеки, шапка из вылезшего «обезьяньего» меха. Девочка шла, оборачивалась и махала, махала рукой…

В середине апреля, когда ладожский лед начал таять, оставшихся в живых детдомовцев отправили из Ленинграда по Дороге жизни. Сверху на детей набросали тюфяки, чтобы хотя бы так обезопасить их от осколков. Под колесами грузовиков хлюпала талая вода. Ближе к берегу пришлось идти пешком по колено в морозной жиже: лед мог не выдержать тяжести груженых машин.

На Большой земле подкормили и пересадили в поезд, составленный из вагонов для скота. Путь лежал в Краснодарский край, в станицу Лабинскую. Галя сидела на нарах в костюме Красной Шапочки, который бабушка сшила для школьной елки, единственной налезшей одежонке: черный жилет, полосатая юбочка и чепчик с завязками.

У одной девочки оказался с собой резиновый мячик. Его разрезали и в половинки набирали воду.

«Дорогая мамочка! Я эвакуировалась с детдомом на Северный Кавказ. Когда я туда приеду, дам телеграмму. Бабушка боялась, что не доедет, и не поехала. Когда я тебя увижу, то все расскажу.

В Вологде нас поведут в баню и пропустят через изолятор. Едем в теплушках, на одних нарах 12 человек. Пишу неразборчиво, потому что поезд едет и все трясется.

Очень спешу: ночью будем в Вологде, а мне надо написать еще бабушке, она, наверно, беспокоится. Попроси, чтобы тебя отпустили за мной. Целую тебя крепко».

Приписка по самому краю листа: «Телеграфируй бабушке, что я в Вологде – у меня больше нету конвертов».

До станицы Лабинской добрались к июню.

В феврале в Ленинграде умерла Евгения Трофимовна Савич. Ей было 59 лет.

КАРТОЧКА ЭВАКУИРОВАННОГО

(Информация с сайта http: //evacuation.spbarchives.ru)

ФИО Наумова Галина Владимировна

Дата рождения 14/04/1930

Дата эвакуации 10/04/1942

Адрес ул. Декабристов, дом 62/64, Кв. 109

Наименование учреждения детский дом № 84

Место эвакуации Краснодарский край, станица Лабинская

Глава 2. Дом-сказка