Славянским кругом

1. Явился

Дарья очнулась от запаха дыма и спросонья забормотала: «Вот же зараза, Олег, и по ночам от куряшки оторваться не может». Протяжный храп нарушил порядок мыслей, и Даша в полутьме палатки пошарила рукой по соседней подушке – муж спал рядом. Сон улетучился окончательно, и теперь Дашка ругнула уже себя: «Раззява, видно, плохо костер залила – раздымился».

Позёвывая, Даша выползла из уютного тепла походной постели и, попутно кутаясь в пледик, потихонечку выбралась наружу.

Полная луна заливала мягким светом заброшенный двор родительского дома: костровище едва мерцало, но не чадило. Дарья потянулась и опрокинула голову в небо; россыпи ярких звёзд в редких облачках знакомыми очертаниями напомнили детскую болтовню: «Вон-вон большой ковшик, а там малый…» Дашка разулыбалась: как же любила она, когда чуть потеплеет, ночевать с сестрой на сеновале под пологом, рассказывать страшные истории в таинственной темноте и слушать птичьи трели…

Она и сегодня настояла остановиться на уже дано пустующей усадьбе, чтобы хоть чуть-чуть прикоснуться к безвозвратно ушедшему родному.

Младшая сестра, живущая своим хозяйством в другом конце деревни, ворчала: «Чё придумали городские, места у нас что ли мало? Ну, сходили, попроведовали родной дом – ночевать-то зачем? Развалилось уже давно всё, чужим пахнет…»

Даша, конечно, умом понимала, что дом без родителей уже не тот, но душа просила хоть одним глазком, хоть на одну ночку попытаться вернуться в детство.

Дарья опять потянулась, широко раскрывая крылья пледика, вздохнула влажную пряность весенней ночи и теперь уж явно почувствовала запах табака. Она без всякой тревоги осмотрелась, взгляд скользнул по обветшалому крылечку и споткнулся: кто-то сидел на верхней ступеньке и попыхивал. Странно, но Дарья ничуть не испугалась, скорее, удивилась: кому пришло в голову, забрести в неурочный час – да и соседей прежних уж и в помине нет.

Дашка молча шагнула поближе и в лунном отблеске смогла рассмотреть отчётливее сидящего. Бородатый старичок в потрепанном тулупчике и босыми лапами курил самокрутку и слегка подкашливал.

– Здравствуйте, – Даша на секунду замялась, подбирая нужное обращение, – дедушка. А вы кто? Зачем здесь?

Старик огладил белёсую бороду и с хитрицой ответил:

– Так правду и сказала: тебе, Дашуха, и есть дедушка, – и, затянувшись, добродушно продолжил. – Живу я тут… и всегда жил…

Дарья, онемев, присела рядом. В голове вертелось «что за хрень…», но вслух только и смогла произнести:

– Как так?!

Дедок выпустил густую струю, кхекнул, почесал волосатой ступнёй об ступню и спокойно выдал:

– Домовые мы…

«А, – пронеслось в голове Дарьи, – это я сплю…»

– Не спишь, однакось, просто время пришло нам встретиться да поговорить по душам…, внучка, – голос дедушки звучал убаюкивающе спокойно и удивляюще уверенно.

– А чего ж раньше не являлся, раз всегда был? – залюбопытничала Дарья, вглядываясь в почему-то знакомые черты старика.

– Так не велено было, да и не время. А сейчас всё сошлось: коловрат на руку привязала и в заброшенном родительском доме ночевать не побоялась. Вот и послушай дедушкины сказы.

2. Наказание

Дарья машинально погладила знак Коловрата, прихваченный суровой нитью к левому запястью. Уже полгода этот славянский амулет она носила, не снимая. Дашка и раньше интересовалась древними культурами, но тогда вдруг страстно захотелось погрузиться в этот мир поглубже, почувствовать сопричастность к давно забытому миропорядку. Интересных символов древности много, а коловратик пришёлся по душе особенно: восемь лучей, бесконечно шагающих то по движению солнца, то против, как нельзя лучше отразили желание Дашки познать связи между прошлым и настоящим, женским началом вселенной и мужским, а главное, ощутить поддержку рода. Вот и вчера, засидевшись у костра, поглядывала на амулет, поднося поближе к язычкам пламени, вспоминала так рано ушедших родных и думала-думала: почему всё устроено так…

– Вот-вот, – напомнил о своём присутствии нежданый собеседник, – с Рода-то всё и начинается…

Дашка встрепенулась, укуталась поплотнее и, как зачарованная, приготовилась слушать.

– Ну, внучка, слушай да спрашивай, что непонятно. А начну, как водится, с заглавного. Меня-то в домовые определил Бог Род в наказание…

Старичок вздохнул, чиркнул спичкой, подпаливая очередную самокруточку, и на Дашкин молчаливый вопрос ответил:

– Судьбу каждого славянина направляет Бог Род и в особых случаях даёт людям урок: жить рядом со своими родными в обличии домового, пока срок положенный не истечёт.

– Дедушка, а почему это наказание и за что? – Дашке как будто воды захотелось испить, так одолевала жажда тайны судьбы родных.

– Дык по-разному быват… Кто-то не успел выполнить обещанное да такое важное, что Бог разрешил побыть ещё рядом и помочь семье. Кто-то так любил свой дом, так прикипел, что Род дал возможность понять, что всему своё время. И не отпустит родича вверх по Древу Мира, пока тот сам не взмолится, поняв, что не стены дороги…

– Деда, что за дерево Мира?

– Мир, внуча, то Древо соединяет. На самой вершине Мир Света – там Боги живут да светлым душам разрешено быть. Вкруг ствола – Мир Матушки Земли, где мы сейчас и находимся, а внизу под корнями Мир тьмы – там место тёмным душам да нежити. Упаси Род туда попасть. Ну а домовым да соседям прочим велено на границе Тьмы и Света быть, порядок наблюдать.

– Какие такие соседи? – поспешила уточнить Дашка.

– Дворовые да Банники, Овинники да Хлевники. Да много ещё: Шиши да Зеркалицы, Лешие да Водяные, но про них по другому разу. До первых петухов про своё наказание поведать хочу…

Меня Бог за предательство наказал.

Домовой отложил самокрутку, упёрся ладонью в бородатую щёку и неспеша продолжил:

– Молодого меня оженили тятька с мамкой, как положено, осьмнадцати годков. Девку выбрали справную: и сама ладная, и помощница в доме расторопная. Народили двух первенцев Пашку да Сашку на подмогу большому хозяйству. И всё вроде миром, всё ладом…

Да… не думал я, что сам своими же руками всё и порушу… Да, видно, каждому на Родине, так ещё Мир наш кличут, свои испытания…

Приехали тогда в нашу деревеньку новые поселенцы, дальние родичи из Россеи. Большим обозом прибыли на новые земли: своя-то деревенька погорела, а тут деньгу подъёмную дают и просторы бескрайние – работай, не хочу…

Дедушка замолчал на минутку, упёрся в колени локтями и, склонив голову, поведал дальше:

– Среди новых сородичей и заприметил я свою Таисью. Таких и не видал никогда ране: коса белая, глаза синющие, аж режет… Белокожая да такая ладная, как писаная. Ей тогда только-только шестнадцать сполнилось – в самом девичьем соку…

Я хоть и постарше на семь годков, а дурак дураком закружил вокруг… То на покосе укараулю, то у реки поперёк дороги нарисуюсь. Не охальничал, нет, глазел да забоскальничал больше. Таисья на вид больно сахарная, а палец в рот не клади… Только стал я примечать, что и она поглядывает в мою сторону. Ну тут уж совсем голова кругом пошла и грешным делом сладили…

В деревне долго не упрячешься – меня отец вожжами пригладил, Таисью родичи и страмили, и уговаривали.

Да только всё одно и порешили: бежать от родных подальше. Таисьин узелок с приданым, мои снасти да ружьишко и в лодку – ночью по реке вниз куда глаза глядят… И не слышали страшных слов, брошенных в след родичами…

С большой реки завернули по притоку и причалили дней через пяток у небольшой заимки. Первый год в землянке зимовали, а уж потом местные людишки, остяки, помогли дом поставить, там и первенца Таисья уродила. Хорошо жили, дружно. Я промышлял охотой да рыбалкой, Таисья огород развела – тем и кормились. Что ни год, то сын али дочка – целая орава образовалась: семь ртов. Так бы и прожили вдали от родных тихо. Мы про них и не говорили ни разу: как отрезали… Но Род однако, другое уготовил.

И до нашей глухомани добралась новая власть, стала сгонять всех в колхозы. Только местному пасечнику разрешили пока своим хозяйством жить да медом откупаться.

Ранней весной дело было, по реке шуга еще не прошла. Бросил я Таисью с детями, обещавши позже забрать, и помчался через реку к пасечнику на поклон – уж очень не хотел в колхоз сбиваться.

Ядрёна кочерыжка, только и помню: холод собачий на дно тянет, а потом пред светлыми очами Бога ответ держу…

Так и попал в Домовые грех искупать…

Старичок примолк и, опережая моё любопытство, сказал:

– А про жизнь в Домовых завтра. Твой-то вот-вот проснётся, на утренний клёв собирался.

Дашка вглянула на палатку и хотела ещё спросить на прощанье, но крылечко вмиг опустело, только табачный пепел дуновением ветерка разметался по обшарпанным досочкам.

– Чего не спишь, Дашуня? – голос мужа встрянул окончательно.– Бессонница?

– Угу, – мотнула головой Дашка и пробралась в тепло палатки. Сном обволокло сразу же, и Дарья не услышала, как подкатил на мотоциклетной тарахтелке зять, и мужики умчались на реку.

3. Хозяин

Дашка спала до обеда, как младенец, снов не видела. Проснулась от позвякивания котелка да поскрёбывания ложкой – наваристую уху уже распробовали удачливые рыбаки.

_ Здорова ж ты, мать, спать, – прибаутками встретили у костерка родичи. И сестра тут же хлопотала, заваривая травки для чая.

_ Ну, набаловались, гости дорогие, давайте к нам собирайтесь, а то что люди-то скажут? Места что ль для родни в доме не нашлось?

_ Марьянка, не сердись, охота ещё побыть в родительском дворе. Так сегодня думалось хорошо, вспоминалось. Когда ещё придётся? – на ходу сочиняла Дарья причины задержаться для важной встречи.

_ Да ну вас, оголтелые! Делайте, что хотите! Вот приеду к вам в гости, тоже ночевать буду под соснами… – безнадёжно махнула рукой младшая.

Дарья остаток дня бродила, как сонная: прошлась по скрипящим половицам в пустом доме, забралась под крышу и гладила ещё крепкие перекрытия. Сколько воспоминаний связано с отчим домом и радостных, и горестных. Только сейчас Дарья об этом думать не могла – ждала продолжения.

Ближе к двенадцати муж, хоть и полуночник, угомонился и захрапел на всю ивановскую, а Дашка примостилась на крылечке.

Дверь в сени легонечко скрипнула, и Хозяин шагнул через порог.

_ Доброй ночи, дедушка! – подскочила радостно Дашка.– Заждалась уже…

_Наше время после полуночи да до первых петухов. Да и показываться нам не велено.– Домовой присел рядышком.– Но тебе Родом управлено выслушать да другим родичам сказывать, а как – ты и сама ведаешь.

_ А ведь и правда, деда, давно хотела сказки сочинять, только думала о чём прежде. А теперь-то уж точно знаю, – зачастила словами Дашка.

_ Ну, так и слушай, внучка, далее…

Род – Бог строгий, но справедливый. Да и, куда ни кинь, виноватый я кругом.

_ А какой он на вид, деда? – перебила Дашка.

_ Да, говорят, по-разному кажется. Я увидел огромного светлого мужа. Сидел он на троне, как бы из выворотня сделанном, а в руках посох из коряжины…

_А что это выворотень? – опять прервала Дарья.

_ И-ех, городские совсем стали… Забыла, а ведь слышала раньше: дерево с корнями вывернется, так из него умельцы много чего интересного делают. Ну, да ладно, слушай ужо. Одежды светлые, как бы лучами играют; на меня смотрит, как наскрозь просвечивает. Я его голоса не слышал, только все понимал, что говорит. Сначала думал, неприкаянным меня оставить, чтобы места мне в Мире не было, раз родных побросал. А потом Рожаница, жена Рода, заступилась, упросила грех искупить рядом с Таисьей, ведь осталась та вдовушкой в 27 годков да с оравой семеро по лавкам. Так вот в домовые меня и определили…

_ Деда, а в домовых ты другим стал? Как это быть домовым?

_Да уж другим, только не сразу понять-то дадено. Ну, да по порядку… Очутился я у дома родного (смеркалось уже), думаю, как в дом войти, родных не напужать. Стою, отряхиваюсь, оглядываюсь и тут примечаю, что вроде и ростом я менее стал и руки да ноги шире стали да волосатые больно. Смотрю: Таисья моя в оконце выглядывает, присматривается. Я поближе подошёл, стою молча. Выскочила жена на крылечко, на шею кинулась, шепчет, что, мол, знала, верила, что не утоп: тела-то никто не нашёл. В дом сразу не повела, ребятишек боялась тревожить, а постелила на чердаке у печной трубы…

Домовой примолк и со вздохом продолжил:

_ Любил, я жену крепко… А ведь, знал, что, если явился пред ней да постель разделил, то уж отрезал её от людей насовсем… И открылся ей не сразу, да потом Таисья и сама поняла, что уж не тот я как ране. Видеть только она меня могла в положенные Родом часы, еду принесённую не ел, достаточно для сытости приглашения было… Домовые вообще добрым словом живут: и хлеб, и вода – слово доброе для нас…

Таисья как и другие в колхозе с раннего утра до вечера позднего работала, а ребятишки мал мала меньше друг за другом присматривали. Я свой долг Хозяина как положено домовым исполнял: за домом присматривал, за детишками, чтоб не утворили чего по не знанию да по-соседски то Водяного, то Лешего просил подмочь ребятишкам добычу домой принести. Всегда рыбка на столе была, грибы да ягоды. А самый младший наловчился и мелкого зверя да птицу промышлять. Времечко быстро бежит: вот и младшой, отец твой, тоже работать пошёл в одиннадцать годков. Да-а, тогда все так работали, не до учёбы было, раз кормить некому…

Таисья моя с годами еще нелюдимей стала: ни соседок, ни товарок по работе в дом не привечала. Да что там, ни снохи, ни зятья ко двору не пришлись. И здесь я виноватый, утянул свою любушку от людей далече…

_ Дедушка, а когда ж ты в нашем доме поселился? Как это случилось?

Домовой глянул на светлеющее небо и напомнил:

_ С первыми петухами мне на покой идти велено. Завтра сказывать буду.

4. Знаки Домового

Дашкиного отпуска ещё неделя оставалась, и теперь уж уйти с родного подворья она никак не могла. Оставалось чуток утихомирить сестру да убаюкать мужа. Марьянка хоть и ругалась по-прежнему, но на компромисс пошла: дневали гости городские у неё в доме, а ночь коротали на отчем дворе.

Младшая ворчала, называя сестру оглашенной да чудилкой городской. Дарья посмеивалась в ответ, на всё согласная, а муж уж давно привык к её причудам и принимал такой, какая есть.

_ Так что, дедушка, как же ты в другом доме очутился? Как же жену оставил? – от нетерпенья Дарье казалось, что разговор и не обрывался ни на минуту.

Домовой сегодня опять дымил самокруткой, выпуская густые струи из ноздрей.

_ В тот раз не сам ушёл —Таисья выгнала… Ядрёна кочерыжка! С годами-то хозяйка моя всё сварливее становилась – никто угодить не мог. Да винить нельзя бабу за то – тяжко жить отвороченной от Мира. Сыновья старшие своим домом жить стали, девки замуж повыскакивали да разъехались по разным краям, и только младший в материнский дом сироту женой привёл. Поначалу Таисья невестку с добром приняла, даже обрадовалась, что у той родни нету. Думала, сиротка перечить не посмеет, будет, как и свекровь, вдали от людей жить. А жена у младшего красавица-плясунья да шутница к людям тянулась и жизнь нелюдимую никак принять не могла. Вот и съехали молодые в старенький барак по соседству…

Тут и вовсе Таисья моя осерчала, на весь свет разобиделась. А в сердцах, как посмел за молодых заступиться, и меня прочь со двора погнала… Так я к младшему в дом котёнком-подкидышем и прибился. С тех пор и живу на подворье, пока срок мой не выйдёт.

_ Деда, а как же мы никогда не замечали, что ты рядом живёшь? – размышляла вслух Дашка.

_ Видеть не видели – потому как не положено, а не примечать знаки не могли, только забылось тебе, внучка, многое.

Ну да всё по порядку обскажу. Семья-то родителей твоих росла с каждым годом – тоже целая орава: мал, мала, меньше. Вот и положили новый дом строить: мне в радость и на заботу. Тогда даже Таисья не выдержала, пришла полюбоваться на новые-то хоромы.

Нут-ко, пошарь над входной доской, что чуешь?

_ Да полоски какие-то, не понять ничего, – Дашка старательно проглаживала пальцами углубления, но разобрать так ничего и не смогла.

_ Нут-ко, а если так… – облупившаяся краска вдруг посыпалась, и в лунном свете появился чудной рисунок, совсем незнакомый Дарье.

_ Это я отца твоего надоумил Чура на входе сработать на защиту дома от пожара да худого человека.

Даша, рассматривая рисунок, вдруг вспомнила, что видела такой же на вышивке полотенца, купленного как-то на фольклорном празднике.

Фигурка похожа на человека: вот квадратик наверху вместо головы, перекрещивающиеся линии напоминают основу крепкого тела с руками, упирающимися в бока, а двойные линии по низу придают ещё больше силы всему изображению.

_ А кто это Чур?

_ Бог Чур – защитник родных земель, дома да и не только от дурного человека, но и от нечистых сил. Замечала, поди, как люди говорят до сих пор: «Чур меня»? Так раньше защиты от недоброго у Бога просили.

Домовой призадумался, словно бросил взгляд в жизнь шумного когда-то дома.

_ Да… домом жить – обо всё тужить. Чего только ни бывало с большим-то хозяйством, всего и не припомнишь сразу.

Детей много, полный двор скотины – хозяйка цельный день, как белка в колесе, вертится. Помогал, чем мог: за ребятами присматривал, чтоб не покалечились, а то ж, как неугомонные, то на крышу лезут, то на деревья, то в драку ввяжутся.

Хозяйку жалел: натопается за день – с ног валится, а дел ещё гора непеределанная. Так я поглажу её легонечко по голове, она и уснёт на чуток там, где присела. Очнётся, и кажется ей, что долго спала – сил и прибавится.

Али ещё вот припомню: загуляла, заплутала по лету коровка, домой не вернулась, детишек без молока оставила. Отец-то ваш не в помощь: до позднего вечера на работе, а хозяйка с ног сбилась, не может найти пропажу. Так я собачку нашу направил пригнать скотинку домой, а уж с Лешим, что заплутал гулёну, сам договорился.

И действительно, Дарья начала припоминать эти случаи из детства, только тогда ничем особенным они не казались. Правда, иногда какие-то необъяснимые звуки волновали, но родители объясняли всё снами да детской фантазией.

_ Домовые-то разные бывают, как и люди. Могут не только помогать, но и наказывать. Пришлось и мне как-то попугать вас, чтобы утихомирить да от большей беды уберечь. Помнишь, как ревели от страха белугою, когда слышали поздним вечером шаги то в подполе, то на крыше? Вы тогда расхорохорились без родителей, языки длинные пораспустили да нарушили границы дозволенного: обидели дух соседа усопшего. Вот и пришлось вас приокоротить, чтоб других невзгод не накликать.

_ А что, дедушка, если с нами дурное случается в доме, то это нас наказывают?

_ Да не всегда, – вздохнул Домовой, – иногда случается и Домовому промашка – не уследил, не уберёг…

Однажды зачастила к нам в дом соседская Шишиморка, то жена домового. Такое у нас тоже полагается. Дом-то соседский последние дни доживал: только и остались нижние звенья под завалинкой, да и то полусгнившие. Мужу её Шишу дозволено было вверх по Древу подняться, а Шишиморкин срок не вышел, вот и решила она к нашему дому приладиться.

От соседской помощи на хозяйстве не отказался бы, да вот только жена мне незачем… Затаилась Шишиморка обидою женскою да и утварила пакость злобную: на старшенькую девчоночку кипяток с печи опрокинула…

Дарья только по рассказам взрослых помнила, какие муки перенесла старшая сестра, сколько операций было сделано. Шрамы старшенькая Настюшка до сих пор ловко скрывает, тщательно подбирая одежду.

_ Дедушка, а Шишиморку эту наказали?

_А как же. Всяк за свои поступки отвечает, всяк ответ рано или поздно пред Родом держит. Вот и отправили соседскую Шишимору в нижний Мир к нечистой силе свой урок нести.

_ Деда, а сами Домовые злыми бывают?

_ Бывает, внучка, что и до зла доходят в своём же доме. Но такие случаи раз в сто лет – не всякому и доведётся прознать о таком. Ты ещё подростком была, когда та история приключилася.

На соседней улице та семья жила: хозяйство крепкое, детей трое погодок. Хозяин, мужик строгий, характерный, решил с кумом породниться: старшую дочку лет семнадцати замуж выдать за ихнего сынка. А сынок и умом скудоумен, и обличьем неказист – вот и заартачилась дочка против воли родительской. Но отец на своём стоит, свадьбу готовит, матери в защиту слова молвить не велит. А накануне свадьбы дочь с соседской помощью в город и сбежала.

Сильно за то отец гневался, повелел, чтоб непокорная больше глаз не казала в родном доме, пока жив он. Так и случилося. Дочка вернулась в дом лет через пятнадцать, когда уж отца не стало. А хозяина, как крепко к дому привязанного, определили в Домовые. Вот уж охальник был… Любил за женой подглядывать, особенно когда к вдовушке мужичок со стороны заглядывал. Не гнал, ревнуючи, а наоборот, приманивал.

А когда дочка непокорная с детишками приехала, зло и учинил: внучку единственную в лохань с кипятком поставил…

Чтобы горе материнское утешить, явилась тогда сама Рожаница перед страдалицей, обняла своим светлым покрывалом. И девочку спасла от гибели, и причины страданий матери поведала…

_ Деда, что же дальше стало с тем Домовым? – о благополучном конце для девочки Дарья ещё в детстве слышала.

_ В нижний Мир его отправили, и быть ему там на веки вечные, если только дочка его не простит.

_ Дедушка, а разве можно за такое страшное прощать?

_ А прощение, внучка, прежде не прощёному важно. Тот, кто обиду прощает, тьму в душе не копит, ближе к Свету становится. Так уж Мир наш устроен, таковы законы наши родовые.

_ Это трудно очень плохое прощать, по себе знаю, – вздохнула Дарья.

_Всем трудно, но по-иному никак нельзя… – сказал, прощаясь до завтра, Домовой.

5. Ближнее соседство

Целый день Дарья призадумывалась над услышанной историей, вспоминала, о чем бы хотелось разузнать, что давно волновало. Чтобы подогнать время, затеяла вместе с сестрой спряпню да мысленно Домового потчевала. Болтали стряпухи о том, о сем, и зашёл разговор о зеркалах: сколько с ними причуд связано. «Вот уж про что расспрошу дедушку – лучше никто знать не может…» – готовилась к следующей встрече Даша…

_ Сегодня расскажу про ближайших соседей по подворью, а начну, как заказывала, с Зеркалицы, – подмигнув, начал сказывать Домовой, поудобнее устраиваясь на крылечке.

_У каждого зеркала али поверхности гладкой, зеркальной есть своя владычица, Зеркалица. Этот дух управляет миром зазеркалья: может отворить границу, а чаще держит всё на замке. Зеркалица – добрый дух, домашних своих любит и оберегает. А когда в доме кто-то умирает, тоже горюет, скучает, а потому может невзначай показать его отражение. А видеть этакое людям страшно. Вот и положено в такое время зеркала в доме закрывать.

Зеркалица нечистую силу не любит, потому разная нечисть, вроде колдунов, в зеркалах не отражается. А вот отказать девкам в гаданиях на суженых во время Святок не может. Да только всё надо делать строго по правилам, а то можно и беду накликать.

_ Ой, помню, дедушка! Старшая Настюша рассказывала, что девчонки городские гадания устроили – всем ничего, даже весело было, а одна как умом тронулась от страха.

_ Слышал-слышал эту историю. И-ех, городские! Не зная броду, суются в воду. Нарушила та девка правила, вот и поплатилась…

_ Деда, а как же правильно надо на суженого гадать?

_ Тебе вроде незачем, но, может, других поопасешь да научишь…

Зеркало должно быть чистое, цельное. Можно с одним гадать, а можно и с двумя сразу, но так ещё больше опасаться следует. Ну, так вот. Ставит девка одно зеркало перед собой, с обеих сторон свечи зажигает, а другим зеркалом навстречу коридор отражений делает. Смотрит туда да тихонько шепчет: «Суженый, приди ко мне ужинать» А как только увидит что в зеркале, пусть смотрит, не отрываясь. И как только рассмотрит лицо, сразу должно сказать «Чур, меня!» и зеркало холстинкой закрыть, свечи задуть.